Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Нам так понравилось у вас дома!

– Надеюсь, вам уже полегчало.

– Да. Но потому я и пришла.

– Анджело сообщил, что вы хотите нам кое-что сказать.

– Мауро, вчера перед обедом ты показал мне фотографию своего отца, Луиджи Каподимонте. Я его знала.

– Это невозможно, – улыбается Клаудия. – Его не стало задолго до вашего рождения.

Она смотрит на Мауро, а затем опять на меня.

– Мне неизвестно, почему ваш отец сказал, что Луиджи погиб в семьдесят первом году, но это не так. Он уехал домой в Нью-Джерси.

– Нет. Не может быть. – Глаза Клаудии наполняются слезами. – Он жив?

– Не перебивай, мама, пусть говорит, – просит Мауро.

– Ваш отец отослал его обратно в Америку. Луиджи Каподимонте – мой дядя. Единственный брат моей матери. Он умер в октябре прошлого года от сердечной недостаточности. Я была с ним до последней секунды.

– Как же так? – Недоумевающая Клаудия берет сына за руку.

– Я работала в семейной фирме под началом дяди Луи. Мы импортировали мрамор и оформляли им дома клиентов. Он был добрым и веселым, отличным семьянином. Чудесным дядей и моим лучшим другом. Детей они с женой не нажили. Тетя Лил еще жива, и я понятия не имею, как рассказать ей о существовании Мауро. Но скрывать не буду.

– Отец солгал мне, – тихо говорит Клаудия.

– Я очень сожалею. Все могло бы сложиться иначе.

– Это неправда. Бред какой-то. – Мауро встает и начинает расхаживать туда-сюда. – Почему я должен в это верить?

– Потому что у меня есть доказательства. Но сперва, Мауро, я хочу сказать кое-что о Луиджи Каподимонте. Я не думаю, что дядя Луи знал о тебе. Он бы тогда ни за что не бросил твою мать. Он был Рыцарем Колумба четвертой степени. Верил, что надо быть порядочным и поступать по чести. Получил иезуитское воспитание, был истовым католиком и искренне верил в Бога.

– Поверить не могу. – Мауро беспомощно смотрит на Анджело, а тот жестом просит его слушать дальше.

– Когда я увидела дядину фотографию в твоем кабинете, мне тоже не верилось. Я просмотрела негативы, среди распечатанных не хватает как раз этой фотографии. Вот ее негатив.

Я осторожно раскладываю фотоматериалы на столе, будто гадалка – карты Таро.

– Это вы, Клаудия? – спрашиваю я, показывая фотографию дяди Луи с девушкой.

Клаудия берет снимок, и руки ее начинают дрожать.

– Это я.

– Синьора, кто вас фотографировал?

– Моя сестра Росселла. У нее был фотоаппарат «Лейка». Мы тогда пришли домой, и папа разозлился, что мы гуляли весь день. А когда пленку проявили, я отдала снимки на хранение Луиджи. Только один оставила себе на память. Когда отец сообщил мне о гибели Луиджи, я хотела сохранить у себя и что-то из его вещей, но в общежитии ничего не осталось. Ни одежды, ничего. Как будто его никогда и не было.

– Если он не умер, то почему не вернулся за тобой? – сердится Мауро.

– Кто знает, что сказал ему твой дедушка, – встаю я на защиту дяди Луи.

– Мауро, не вини его. Луиджи правда хотел на мне жениться. Я была тогда восемнадцатилетней девчонкой. И пообещала ему сбежать вместе в Америку, когда мне исполнится девятнадцать. Мы обдумывали все это, пока не произошел несчастный случай.

– Только несчастного случая не было, – напоминаю я ей.

– Мама, но ты водила меня на кладбище. Папа там, – растерянно бормочет Мауро.

– Мой отец увековечивал на мемориале имена всех рабочих, погибших в карьере. Вот и его имя выбил, надеясь, что я легче переживу горе, если будет куда прийти поплакать. И я ходила. Целый год, а потом уже только когда тебе исполнилось десять. И после снова перестала.

– А я хожу. Каждое воскресенье, – признается Мауро. – Не хотел его забывать. А оказывается, и не надо было. Судьба обделила меня дважды.

– Я была хорошей девочкой, послушной дочерью – видите ли, Джузеппина, не одного Луиджи учили соблюдать религиозные нормы. Но, полюбив его, я изменилась. Научилась думать сама за себя. Любовь вырвала меня из плена, сделала бунтаркой. Я хотела решать свою судьбу самостоятельно, а отец держался за старые порядки, потому что не мог принять новые. Последнее слово всегда оставалось за ним. До самой его смерти.

– Отстоять свой выбор было трудно.

– Мне права выбора вообще не давали. Весь мир менялся, но только не Италия. Девочкам предписывалась определенная роль, и выходить за ее рамки были не положено. Вот и все.

Синьора Лафортецца смахивает слезы платком. Они с моей матерью совсем чуть-чуть разминулись с расцветом феминизма и освобождением. Переросли старый жизненный уклад, но были слишком молоды, чтобы пожать плоды нового.

Мауро снова встает из-за стола.

– Я бы очень хотел узнать отца поближе. Это была моя заветная мечта.

– Готова рассказать все, что знаю. Спрашивай, когда будешь готов.

Душа болит за Мауро и жаль, что судьба не дала дяде Луи возможности общаться не только со мной, но и с ним. Вся любовь досталась мне, а не ему.

– Джузеппина боялась тебе признаваться, Мауро, – говорит Анджело. – Боялась сделать тебе больно или разозлить.

Мауро не отвечает. Вместо этого он обращается ко мне:

– Можно я возьму фотографии?

– Да, пожалуйста. – Я собираю снимки в стопочку, убираю в конверт и протягиваю его Мауро.

– Мне уже пора на работу, – бросает Мауро, целует мать в щеку и уходит не прощаясь.

Вот оно, еще одно доказательство, что Мауро – сын дяди Луи. Тот тоже всегда сбегал, когда ситуация становилась неловкой. Мама называла его привычку «великое исчезновение Лу».

– Простите меня, пожалуйста, – говорю я Клаудии.

– Правда еще хуже, чем Мауро мог себе представить. Да и мне нелегко пришлось. Я думала, что мой сын и близко к горе не подойдет, когда вырастет. Но вышло наоборот, тоска по отцу подхлестывала его. Он мечтал стать legnarolo, как Луиджи, а теперь управляет целым карьером. Мой сын всю жизнь пытался себе что-то доказать.

– Простите, что отняли столько времени, – поднимается с места Анджело.

– Где находится то кладбище? – спрашиваю я.

– По дороге в Авенцу.

– Сан-Микеле? – уточняет Анджело.

Клаудия молча кивает. В этот раз она не провожает нас, как накануне после обеда. Мысли ее витают где-то далеко. В прошлом.

*

Анджело знает, как проехать в Авенцу, симпатичную деревеньку, свернувшуюся у подножия Апуанских Альп, как спящая кошка. Оштукатуренные домики сгрудились в долине розовыми кучками, а сверху их защищают острые верхушки голубоватых хвойных деревьев, которыми утыканы склоны. Бледно-оранжевое небо выглядывает из-за пелены пушистых облаков. Я высовываюсь из окна и фоткаю его. И выкладываю с подписью: «Зефирный небосвод».

Церковь Святого Михаила – красивое здание в романском стиле, стоящее в поле неподалеку от въезда в Авенцу. На ослепительном полуденном солнце золотистые прожилки в мраморе так и сверкают – как иронично, что именно такой сорт дядя Луи любил больше всего. Анджело паркует машину близ ворот кладбища. По его периметру стоят величественные мраморные мавзолеи, а между ними – богато украшенные колумбарии, алтари, каменные крипты и изваяния. Белые мраморные ангелы возвышаются над могилами, как стражи.

– Ты с той стороны ищи, а я с этой, – командует Анджело.

Мы разделяемся. Алтари, окаймляющие кладбище, так и притягивают мой взгляд. Каждый оформлен по-своему. На одном я вижу намекающие на семейное ремесло позолоченные рельефные изображения молотков и зубил. Похоже, семейство Рилло издавна работает с мрамором.

– Джузеппина! – машет мне Анджело. – Нашел!

Я иду к Анджело на дальний конец кладбища, пробираясь через чащобу мемориалов. Передо мной предстает стена из прямоугольничков серого мрамора, на которых выбиты имена людей, расставшихся с жизнью на горе. Анджело проводит рукой по имени дяди.

Луиджи Каподимонте

Legnarolo

Вот бы Луи Монте увидел эту память о себе, свидетельство украденного счастья и отнятого отцовства. Когда я уезжала из Нью-Джерси, дядина могила была вся в увядших букетах с прощания и поминок. Целый ворох хризантем, роз и гладиолусов, венки на пенопластовых основах и широкие ленты с наклеенными золотыми буковками, складывающимися в описание ролей: муж, дядя, брат, Рыцарь Колумба. А здесь, в Авенце, его не чествовали, но и не забыли. Мауро живет с болью незнания собственного отца, Клаудия оставила Луи Монте в прошлом, потому что в новой семье для него не было места. Только тетя Лил, моя мать, наша родня и я знаем, чего лишились Мауро и Клаудия. Они лишились всего.

– Дядя значим для тебя, да?

– Даже после смерти, – киваю я.

– Почему?

– Он меня понимал, – говорю я, поворачиваясь лицом к Анджело. – Совсем как ты.

Анджело заключает меня в объятия.

– Я просто стараюсь все наладить. Хотя ты и без меня прекрасно обходишься. Думаю, в этом и дело, Джузеппина. Ты первая женщина в моей жизни, рядом с которой я сомневаюсь, что достаточно хорош. Разве я тебя заслуживаю? Ты радуешься жизни больше всех, кого я знаю. Потому я тебя и полюбил.

Казалось бы, вот он, момент, когда должны окупиться все деньги, что я вбухала в «Тирами». Я ведь пришла к ним с запросом научиться выражать свои чувства. И вот пожалуйста, я не могу вымолвить ни слова.

Анджело нарушает молчание:

– Тогда в саду, в нашу первую встречу, ты улыбнулась, и солнце вышло из-за туч. И я подумал: «О нет. Она та самая». И не хотел знакомиться поближе, уже предугадывая, что ты сотворишь с моей жизнью. Отмахивался от своего счастья, убежденный, что счастлив в своей мастерской и крохотной комнатке с тарелкой спагетти, бокалом вина и собственными предрассудками. Я не хотел быть никому опорой и потому не стремился к серьезным отношениям. И тут появляешься ты, полная радости, открытая миру бесстрашная американка. Я уехал работать в Милан не из-за большого желания, а потому что ты меня не остановила. Жить поблизости, не будучи любимым тобой, казалось невыносимым, и я сбежал. В твой приезд в Милан на Рождество я был преисполнен надежд, но ты оставила варежки для Далии и Аличе, и я воспринял это как намек на желание остаться друзьями. А потом я решил поехать на озеро Комо и признаться в своих чувствах, а там…

– Бобби Биланча.

– Да.

Анджело становится мрачнее тучи.

– Я не готова к…

Анджело прикладывает кончики пальцев к моим губам.

– Знаю. Но я готов. Я буду ждать.

– Почему ты так уверен?

– Ты не оставила мне другого выбора, только любить тебя.

Солнце припекает, но ветер прохладен – идеальное сочетание, чтобы чем-то или кем-то заболеть.

– Поехали домой, – говорит Анджело.

Он берет меня за руку и ведет по лабиринту старого кладбища мимо мраморных плит с острыми ребрами, исполинских урн на ножках-лапах и покосившихся надгробий. Под ногами весенняя слякоть, но я не поскользнусь и не упаду, пока держу его руку.

*

Вернувшись к себе, я сразу же набираю номер тети Лил узнать, как она там. Включается автоответчик. Пора уже раскрыть ей правду. Годы просмотра «Главной больницы» должны были подготовить ее к той истории, которую я собираюсь рассказать. Но пока оставляю кратенькое сообщение:

Тетя Лил, привет. Я часто вспоминаю о тебе. Как ты там? У меня все хорошо, много новостей, а ты как поживаешь? Люблю!

Покормив Смоки, я ставлю кофейник на плиту. Тут же начинает гудеть телефон. Звонит мой брат.

– Прости, что тревожу, – говорит Джо. – Я звоню только по важным поводам.

Меня захлестывает чувство вины.

– Что стряслось? Что-то с мамой? С папой?

Я опускаюсь на стул. Я ведь знала, что ссылка на Остров может закончиться плачевно. Пока мы не разговаривали, кто-то из родителей умер, и это я во всем виновата.

– С родителями все хорошо.

– Слава тебе господи! – выдыхаю я.

– Но я не без печальных вестей. Тетя Лил умерла. (Повисает долгая пауза.) Джесс, ты тут?

– Грустно очень. Только что написала ей сообщение.

Как же горько. Я оставила ее одну. Дядя Луи хотел бы, чтобы я была рядом.

– Мы виделись совсем недавно, за воскресным обедом. Выглядела она отлично. Тут не угадаешь.

Сердце разбивается в груди.

– Мне пора.

– Джесс. Она много говорила о тебе. Сказала, что ты ей звонишь. Что ей твое внимание очень важно. Ты была добра к ней, Джесс. Все знают, как она это ценила.

Я благодарю Джо, но легче от его слов мне не становится.

– Приезжай домой, – говорит брат. – Момент настал.

22. Домой в Лейк-Комо

Такси останавливается у дома моих родителей. Мне и хочется увидеть их, и страшно, эти два чувства, равные по силе, так и мечутся внутри меня. Надо помнить, как далеко я продвинулась. Я приехала не сводить счеты или искать прощения – я здесь, чтобы почтить память тети Лил.

Вещей у меня немного, так что я без усилий качу чемодан к входной двери, порталу в мою старую жизнь. В эту самую дверь меня внесли, когда через семь недель после рождения врачи наконец дали добро на выписку. В эту дверь я выбегала каждое утро, спеша в школу. Из этой двери я вышла в свадебном платье – мама до сих пор иногда пересматривает видео.

Ярко освещенное эркерное окно напоминает витрину магазина хрусталя. Изящные резные шары и целый ассортимент салатников и ваз поблескивают на свету. Когда умирает кто-то из родственников, на подоконнике появляется еще один хрустальный предмет, сверкающее напоминание обо всем, что мы получаем по наследству. К латунному кольцу на ручке двери подвешен траурный зеленый букетик, перевязанный у основания черной ленточкой, – знак всем соседям, что здесь оплакивают близкого человека.

В детстве этот дом и этот двор были для меня всем – не только нашим личным лоскутком земли у любимого озера, но и символом принадлежности к семействам Баратта и Монте и к чему-то большему, чем просто изгиб улицы вокруг озера Комо. Глядя на соседские дома с обеих сторон, я чувствовала себя в безопасности и среди своих, потому что везде жила моя родня.

Я смотрю на дом тети Лил. Фонари вдоль дорожки не горят, дом стоит темным. Только в одном окне на фасаде светится тусклая лампа, наверняка оставленная там специально, чтобы иллюзией присутствия хозяев отпугивать грабителей и любопытных зевак. Дующий с озера ветерок слишком холоден для весны, а может, так просто кажется, потому что я грущу из-за тети Лил.

Входная дверь внезапно распахивается. На крыльце появляется мама. На ней черное платье и домашние тапочки. Она приставляет ко лбу ладонь козырьком и щурится.

– Джузеппина? Это ты?

– Да, мам, я.

– Джо! Джо! Иди сюда! Она вернулась!

К двери спешат все: папа, брат, жена брата, сестра, муж сестры и дети. Все прыгают и скачут, выкрикивая мое имя. Даже Клеопатру в Риме не встречали с таким восторгом, наверняка она и расчувствовалась меньше. Не успеваю я подкатить чемодан к крыльцу, как родные выбегают ко мне на дорожку и радостно окружают со всех сторон.

На крыльях орлиных

Алтарь церкви Святой Екатерины украшен розовыми и белыми лилиями в корзинках. На заупокойную мессу по тете Лил съехались все. Я читаю молитвы, перебирая белый жемчужный Розарий, который подарили мне на конфирмацию дядя Луи и тетя Лил. Он остался в тумбочке в моей старой комнате. Повторение молитв отвлекает меня от театральных причитаний вокруг. Чем больше мы теряем любимых родственников из поколения моих родителей, тем больше наше горе напоминает оперу. Мы учимся не справляться с потерями лучше, а просто выражать скорбь громче.

Я стряхиваю ворсинку с маленького черного, одолженного мне Лизой Наталицио. Почти полгода спустя оно все еще тут, висит в шифоньере из кедра в моей старой спальне, – спасибо, что мама не оставила его в подвале, хотя вообще-то обещала отнести хозяйке в салон. Но есть и светлая сторона. Платье теперь не жмет. Наверное, сказались поиски трюфелей, вылазка в Валле-ди-Скальве и долгие прогулки по Карраре. Без машины живется лучше. Так оно и есть.

Размеренный ход церемонии расслабляет меня, как теплая ванна. Вера всегда служит мне опорой, даже когда я забываю про ее силу. Священник окуривает ладаном гроб с тетей Лил, накрытый белым полотном. Когда запах ладана достигает меня, я осеняю себя крестным знамением.

Члены моей семьи в черных траурных нарядах, выпрямив спины, сидят на скамье рядком, будто вороны на проводе. Похороны для нас имеют не меньшее значение, чем свадьбы, крещения и конфирмации. А может, и большее. Ведь в нашей семье не умеют отпускать, нам страшно, что сделав это, мы свалимся с провода. Вот и держимся крепко за свои таинства и друг за друга.

Когда прошлой осенью умер дядя Луи, я была никакая. Мне было что сказать о нем, однако сил встать и произнести речь не хватило. Но сегодня настрой у меня решительный. Я собираюсь почтить память своей тети, а тем самым и дяди. Весь долгий перелет я думала о них и о том, что они для меня значили. Теперь я умею постоять за себя, но действительно сильный человек готов постоять и за других. Тетя Лил, как и я, была в семье белой вороной. Сегодня я расскажу всем, что тетя Лил была не просто любительницей драгоценностей или женщиной, благодаря бездетности не заработавшей себе морщин.

Святой отец кивает мне и занимает место у алтаря. Я медленно иду к кафедре. Высокие каблуки черных замшевых туфель стучат по каррарскому мрамору, напоминая о том, что наша семья стоит на нерушимом каменном основании. К своему удивлению, я совсем не волнуюсь, мне хочется поделиться со всеми историей жизни тети Лил. Я выпрямляюсь во весь рост, кладу перед собой телефон с текстом речи и оглядываю толпу. Печальные лица заряжают меня решимостью. Я начинаю свою речь:

Тетя Лил была самой ослепительной женщиной в нашей семье и одной из самых эффектных из всех, кого я знала. При своем небольшом росте она поражала воображение, как комета, несущая за собой белый шлейф и сверкающая в темном небе ярче любимых тетиных бриллиантов.

Лилиана Филиппелли-Каподимонте родилась в Хобокене в Нью-Джерси 15 августа 1948 года. Ее отец Сэл торговал цветами, а мать, Тэсс, занималась домом. Семья матери происходила из Сицилии, а отцовская – из Апулии. У тети Лил остались сестра Кармела и обожаемая племянница Марина. Тетя рассказывала много хорошего о своем детстве. Поскольку ее отец был цветочником, на обеденном столе у них дома всегда стоял свежий букет. Больше всего она любила сочетание рубиново-красных роз с голубым дельфиниумом. А в сезон – пышные розовые лилии, которыми мы и решили украсить алтарь. Она любила зелень в букетах, но терпеть не могла гипсофилы. Считала их сорняками. В детстве Лил и Кармела вместе помогали в цветочной лавке, а для майских празднований сами плели венок из роз для статуи Богородицы. Лил относилась к этому поручению очень серьезно. Ее день рождения выпал на Вознесение Девы Марии, она считала это знаком и всю свою жизнь почитала Пречистую Деву. Я верю, что после смерти тетю Лил приняли на небесах и укрыли синей мантией Девы Марии.

Дядя Луи говорил, что города как женщины. Если бы меня попросили выбрать женщину, олицетворяющую Лейк-Комо в Нью-Джерси, я назвала бы тетю Лил. Классическая красавица с итало-американской изюминкой. Она смело носила белое после Дня труда, бриллиантовые украшения со спортивным костюмом и пайетки, когда ей хотелось блеска. Но при всей своей любви наряжаться, тетя Лил не была пустышкой. Она проявляла заботу к окружающим. И умела промолчать, что во многих случаях ценнее любых слов.

Тетя Лил любила Нью-Джерси. Как-то раз в начале девяностых они с дядей Луи ездили на север Нью-Йорка на свадьбу одного из деловых партнеров. После их возвращения из «дальней поездки» я спросила тетю Лил, как ей свадьба. «Пир на пять лир», – коротко сказала она.

Гости смеются. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

Тетя Лил знала меня с самого рождения. Своих детей они с дядей Луи не завели, но можно сказать, что у нее нас было целых шестнадцать, если считать всех кузин и кузенов, живших на Северном бульваре в городе, что звался тогда Южным Белмаром. К ней можно было прийти без приглашения в любое время дня и ночи. Тетя, по ее собственному признанию, лучше пекла, чем готовила, при этом ее сладкий стол или шедевральные именинные торты всегда были тщательно продуманы, чтобы каждый чувствовал себя особенным. Нам с сестрой Конни доставались тортики с Барби. Сам торт изображал юбку с оборками из крема, а Барби торчала из него, победно вскинув руки, в которых держала золотую табличку с именем виновницы торжества. А когда подходил день рождения Джо, тетя создавала сладкие джунгли для игрушечного солдатика Джо.

А разве можно забыть ее цепполе? Сладкие, всегда легкие и воздушные. В память о тете вы получите распечатки с рецептом. Он всю жизнь хранился в секрете, а теперь станет всеобщим достоянием. Сейчас мои племянники раздадут заветный рецепт.

Дети встают со своих мест и начинают ходить с листочками между рядами, будто в школе в день контрольной. На каждой скамье остается стопка карточек, чтобы сидящие передавали рецепт друг другу по цепочке. Читая текст, написанный каллиграфическим почерком тети Лил, гости тихонько переговариваются и смеются.

*

Цепполе Лил по-хобокенски

(на 30–35 шт.)

Для теста:

Молоко цельное, 1 стакан

Сахар-песок, 2 столовые ложки

Сухие дрожжи, 2 чайные ложки

Мука, 2 стакана

Соль, 1 чайная ложка

Яйцо, 1 штука, взбить

Немного холодной воды

Растительное масло для жарки (бутылка)

Сахар-песок для посыпки, 2 чашки

Способ приготовления

В подогретое молоко вмешать сахар и дрожжи и отставить. Просеять муку в большую миску, добавить соль. В углубление в муке влить яйцо и холодную воду, перемешать. Добавить молоко, сахар и дрожжи и замесить комковатое тесто. Комки не разбивать! Из однородного теста цепполе выходят каменные. Накрыть кухонным полотенцем и оставить на солнышке подниматься. Тесто должно выйти за край миски (это займет около часа).

Растительное масло разогреть в большом котелке до появления ряби. Подготовить противень, застеленный бумажными полотенцами. С помощью двух ложек сформировать шарик теста размером примерно с теннисный мяч и поместить его в раскаленное масло. Повторять, пока в котелке не окажется шесть шариков. Жарить до золотисто-коричневого цвета, переворачивая с помощью щипцов. После этого вынуть шумовкой и выложить на противень. Повторять, пока не закончится тесто. Еще теплые пончики посыпать сахаром.

Примечание Лил: к югу от Неаполя предпочитают посыпать цепполе сахарной пудрой, но мне она не нравится. Сахар-песок похож на бриллиантовую крошку, а все знают, как я люблю бриллианты.

*

Дети возвращаются на свои места на передней скамье.

Дом тети Лил был безупречен. Она говорила мне, что не видит смысла в путешествиях, потому что ее палаццо – целый мир. И все же тете Лил нравилось проводить отпуск во Флориде и ездить на автобусе в Нью-Йорк смотреть бродвейские шоу. Она не пропустила ни одного спектакля с Бернадетт Питерс, потому что приходилась актрисе и ее сестре Донне Десете двоюродной тетей. Она очень гордилась ими и своими связями в театре.

Тетя Лил с ее красотой могла и сама блистать на сцене, но стеснялась петь на публике. А голос у нее был великолепный, что прекрасно известно прихожанам этой церкви. Она состояла в церковном хоре тридцать шесть лет. На эмпорах, вдали от чужих взглядов, тетя Лил обретала свободу. Возвышаясь над нами, грешными, она могла петь во весь голос. Никто не исполнял «На крыльях орлиных» лучше нее. Скольких прихожан она утешила в горе этим гимном! Они не видели ее, но слышали ее голос, наполняющий спокойствием и умиротворением.

Тетю Лил признали самой успешной распространительницей «Эйвон» в Нью-Джерси в 1977 году. Она сотрудничала с этой фирмой до 2005 года. А нам доставались пробники. Мы с Конни дрались за духи «Кружево и жемчуг» и мыло «Сладкая честность». Когда много лет спустя тетя Лил призналась, что сама пользовалась парфюмом «Уайт даймондс» от Элизабет Тейлор, она объяснила это так: «Я всю жизнь была поклонницей Лиз Тейлор. Если бы „Эйвон“ договорились с ней, я бы пользовалась чем угодно с ее именем. Но до тех пор – только „Уайт даймондс“ и ничего другого».

Тетя Лил гордилась своими итальянскими корнями и вспоминала о них при любом удобном случае. Она сводила нас с Конни на новую постановку мюзикла «Девять» по мотивам картины Феллини «Восемь с половиной». И каждую Пасху показывала нам «Муки и радости» с Чарлтоном Хестоном в роли Микеланджело. Она называла Хестона лапушкой, так что вполне могла любить этот фильм не просто так. А ее восхищение Микеланджело проникло в нашу ДНК. Хотя тетя фанатела по группам Beatles, Steely Dan, Doobie Brothers и Брюсу Спрингстину с E Street Band, в последние годы она на повторе слушала Фрэнка Синатру. Говорила, что его музыка сильнее всего напоминает о родителях, по которым она очень тосковала.

Ее любимой песней была Fly Me to the Moon, и теперь она унеслась на небеса, как там поется.

Нам всем очень повезло, что дядя Луи женился на тете Лил. Каподимонте и Баратты с Северного бульвара прекрасно знали, какая это выгодная партия. И сегодня я испытывала бы невыносимую скорбь, не верь я, что по ту сторону они встретятся. У них все было по-настоящему, на всю жизнь. Никакой погони за идеалом, просто верность друг другу. Я как-то попросила тетю поделиться секретом счастливого брака, и она сказала: «Не задавай лишних вопросов».

В память о ней я прошу вас сегодня в три часа включить Эй-би-си, это седьмой канал, где будет идти «Главная больница». Можно даже не смотреть, тетя Лил посмотрит, а вы просто оставьте и занимайтесь своими делами. Тетя верила, что в раю наконец получаешь все, чего хочется. Я представляю ее сидящей на райском диванчике в обнимку с дядей Луи. Они смотрят ее любимый сериал без перерывов на рекламу. А рядом миска крупных соленых кешью, стакан газировки «Таб» с долькой лимона и чипсы со вкусом соуса барбекю. Чтобы быть счастливым, в первую очередь надо знать, что для тебя счастье. Тетя Лил знала и теперь обрела счастье на веки вечные.

Я возвращаюсь на свое место. Мама тянется погладить меня по руке, отец одобрительно кивает. Меня не было рядом с тетей в день ее смерти, но, надеюсь, теперь она знает, как я к ней относилась. Должна знать. Обещание вечной жизни предполагает это. Тетя Лил стала частью семейной истории, как фамильные бриллианты, как рецепты, как мрамор.

Сэндвичи и соболезнования

Тетю Лил любили многие. Весь бульвар со стороны озера уставлен машинами людей, приехавших на поминки. Сквозь прошлогоднюю пожухлую траву перед нашим домом пробивается зеленая поросль. На голых серых ветвях появились бледные почки – будущие листья уже проклевываются. В воздухе до сих пор чувствуется морозный привкус зимы, а облака над головой покрыты патиной, как потемневшее серебро.

Дом родителей быстро наполняется родными, друзьями и членами Сестринства святой Розы в полном составе. Женщины завалили стол запеканками, сэндвичами, тортами и башнями печенья, все это разложено на сверкающих серебряных блюдах, которые мы с мамой и Конни начищали весь вечер накануне.

На крыльце выставлены емкости со льдом, доверху набитые баночными напитками, в том числе «Ред буллом» и березовым лимонадом. Вместе с тетей Лил ушла целая эпоха, и почтить ее память съехались даже кузены из Пенсильвании и Коннектикута. До Пасхи всего пара недель. Мы остались без тети Лил в Великий пост, и жертва эта так велика, что будет ощущаться до конца наших дней. Всего год назад дядя Луи и тетя Лил сидели на Пасху за общим столом, а потом покинули нас с разницей всего в несколько месяцев.

Отцу Белейнишу надо спешить на похороны в Брэдли-Бич. У двери он еще раз выражает соболезнования моим родителям. И не забывает пожать руку каждому гостю на своем пути. Римская католическая церковь не отворачивается от людей, что вселяет в меня надежду этим холодным весенним днем. Женщины из Сестринства не забывают дать священнику в дорогу контейнер с его любимым трехцветным печеньем.

Я снова дежурная по кофе и десертам, будто никуда и не уезжала из Лейк-Комо, но теперь все по-другому, или дело в том, что я сама изменилась. Это заметно в мелочах. Я хожу по дому, не испытывая постоянной тревоги. Я здесь и сейчас и не жду похвалы каждую минуту (за что именно-то?). Не принимаю близко к сердцу случайные замечания. Просто слушаю. И все же внутри затаилось беспокойство. Хоть и приятно быть среди родных и друзей, я тоскую по Пьяцца Альберика и итальянским закатам. Быть может, это самая резкая, радикальная перемена – мои мечты и надежды теперь вписаны в другой пейзаж.

– До чего приятно видеть тебя, Джесс. Жаль, что при таких обстоятельствах.

Кармела, сестра тети Лил, очень на нее похожа, только камни в украшениях не такие крупные. Я обнимаю ее:

– Мои соболезнования. Мы все любили тетю Лил.

– Ей было хорошо в семье Каподимонте. Твоя мама сказала, что всем распоряжаешься ты.

Я киваю.

– Пока еще не успела разобрать все в доме тети Лил, но украшения достаются вам с Мариной. Так хотела тетя.

– Куда нам столько! – Кармела прижимает руку к груди.

– Ну уж нет. Тетя Лил учила меня, что бриллиантов много не бывает.

– Я очень ее любила, – всхлипывает Кармела. – Она была чудесной сестрой. Мы ссорились по мелочи иногда, как бывает у сестер, но я всегда любила Лил. Столько воспоминаний.

– Мам, я могу как-то помочь? – подходит к нам ее дочь Марина. Ей чуть за сорок, она хрупкая и скромная, будто отлита из того же фарфора, что и мамина статуэтка Мадонны от бренда «Лладро».

– Моя сестра оставила все свои украшения нам, – тихим голосом сообщает Кармела дочери, – можешь себе представить?

– Мне их и надеть некуда, – с грустью произносит Марина.

– Значит, носи дома, и пусть вдохновят тебя на путешествия и знакомства с интересными людьми.

Марина открывает рот, чтобы ответить, но тут к нам в несколько широких шагов приближается Лиза Наталицио, в одной руке она сжимает стакан, а другой держится за стену. Лиза почти допила вторую громадную порцию рома с колой. Она отрывает руку от стены и обнимает меня за шею, чтобы устоять на ногах. Поминки тети Лил вот-вот превратятся в пьяный вечер с подружками в клубе «Каменный пони»[102]102
  Stone Pony – знаменитая концертная площадка в Нью-Джерси, где начинали карьеру Брюс Спрингстин, Джон Бон Джови и другие известные музыканты.


[Закрыть], где все налижутся так, что не вспомнят слов «Аве Марии». Я сильно отстаю, так что отпиваю немного из стакана Лизы.

– Послание у тебя было просто шик, – мямлит Лиза.

В детстве она ненавидела уроки Слова Божьего, и это заметно, иначе бы знала, что Послания – это у апостолов.

– Речь, – поправляю я.

– И она тоже. А платье оставь себе.

– Оно твое, я верну.

– Тебе больше идет.

Сзади подходит отец и приобнимает меня за талию.

– Я скучал по тебе, солнышко.

– И я по тебе, папа.

– Речь была замечательная.

– Да я вот тож говорю… – Лиза вертит головой, пытаясь кивнуть и не выдать при этом, насколько пьяна.

– Ты просто умничка, – вторит им мама, предлагая нам мини-сэндвичи на серебряном подносе. – На озере поселилась смерть. Родные мрут один за другим. Бедная Лил. Все случилось так быстро. Ей было тяжело дышать, она прилегла – и все. Надеюсь, когда старуха с косой придет по мою душу, Господь дарует мне быструю смерть.