Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

18. Tartufo Nero Uncinato[78]78
  Бургундский трюфель.


[Закрыть]

Дверь мне открывает синьора Страцца.

– Sono felice!

– Come sta, signora?[79]79
  – Я так рада! – Как поживаете, синьора? (итал.)


[Закрыть] Это вам! – протягиваю я бутылку вина и мешочек.

– Tartufo! – визжит от радости синьора, заглянув внутрь.

– Я сама его выкопала.

– Grazie mille, – благодарит она, прижимая мешочек к сердцу.

– Нет-нет, это вам grazie mille – за то, что позволили оставить Смоки. Нехорошо человеку быть одному, так и в Библии написано.

До меня вдруг доходит, что я говорю это вдове, чувствующей себя одиноко постоянно.

– Не поймите меня превратно, синьора, – добавляю я.

Хозяйка кивает и вытягивает руку, как модель, показывающая призы на телевикторине.

– Вы знакомы с Далией?

Девушка Анджело появляется из-за угла с телефоном в руках. По ее спине спускается длинная черная коса. На Далии белая футболка, джинсы и укороченный красный жакет. На мне такие жакеты совсем не смотрятся, а Далии жокейский стиль очень к лицу, хотя не верится, что она хоть раз в жизни сидела на лошади. Рядом с этой красивой женщиной меня переполняет стыд. Вспоминаю тот украденный поцелуй, который я не вправе была дарить или принимать.

– Приятно познакомиться, – говорю я Далии, радуясь, что она не смотрит на меня и не видит моих красных щек.

Тот самый обеденный стол, за которым я застала синьору Страццу в тяжелую для нее минуту, теперь покрыт кружевной скатертью. На нем изящные бледно-голубые фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы на четверых. Полотняные салфетки цвета яичной скорлупы, как и скатерть. Я будто попала в Нью-Джерси на один из воскресных обедов моей матери, хотя мама раскритиковала бы свежесрезанные цветы в центре стола за слишком длинные стебли. Стебли и правда уж очень длинные. Что тут сказать, я дочь своей матери. Я фотографирую накрытый стол.

– Вы не против, если я выложу фото? – спрашиваю я синьору Страццу.

– Va bene, – соглашается она.

«Поедание трюфелей требует нарядной сервировки», – подписываю я фотографию. Мне приходит в голову, что она очень в духе @CasaDePerrin, но тут в комментариях объявляется @JerseySidePhil, моя мать. «Как ты, Джи?» – пишет она, и смайлик со слезкой трогает струны моей души.

– Все в порядке? – интересуется синьора Страцца.

– Да-да, – отвечаю я и убираю телефон в задний карман. – Умираю с голоду, – добавляю я, устраиваясь за столом. Далия занимает место напротив. Анджело наливает ей вина. Перед тем как он огибает стол, чтобы наполнить и мой бокал, Далия хлопает бойфренда пониже спины. Этот жест предназначался больше ему, мне или нам обоим? Господи, скорее бы все закончилось.

Анджело причесался и заправил рубашку – похоже, в этой семье душ перед ужином имеет такое же значение, как у нас помада. Наверное, они с Далией потом пойдут на свидание, думаю я, пока Анджело наливает вино мне. Мы так близко друг к другу, что я чувствую запах кедра и сицилийского мандарина, исходящий от его кожи.

– Садись, – велит сыну синьора Страцца.

Она исчезает на кухне и выносит супницу. Разливает дымящийся суп по ребристым мискам. Чувствуется аромат сливочного масла и лимона. В бульоне домашняя паста бантиками, нежная, но не разваренная. Синьора Страцца натирает tartufo тончайшими ломтиками прямо в мою миску. Потом делает то же самое для Далии, Анджело и, наконец, для себя. Землистый аромат tartufo прекрасно дополняет пасту in brodo[80]80
  В бульоне (итал.).


[Закрыть]. Я пробую суп; трюфель тает на языке, как снежинка.

– Un tartufo, – пробует суп синьора Страцца. – Delicioso?[81]81
  Вкусно (итал.).


[Закрыть]

– Sì, sì, – отвечаю я. – А как вам, Далия?

– В этом году tartufo найти difficile[82]82
  Трудно (итал.).


[Закрыть]. – Далия говорит на иностранном языке с таким же старанием, с каким я копала трюфели.

– Я собирала их впервые, но вы правы. Чтобы найти этот, понадобилось потратить пять часов и пройти три мили. Так что ешьте не торопясь, растяните удовольствие.

Телефон Далии начинает гудеть. Извинившись, она встает из-за стола, чтобы ответить.

– Вы выросли в Карраре? – спрашиваю я синьору Страццу.

– В Авенце, это недалеко. На берегу Лигурийского моря. Мой отец работал на грузовых поездах. Перевозил мрамор в порт.

– Дедушка часто брал меня с собой, – добавляет Анджело.

Далия возвращается. Она нагибается к Анджело и тихо говорит ему что-то на непонятном мне диалекте. Анджело встает из-за стола. Его подруге надо уйти, и она извиняется перед синьорой Страццей. А мне слегка улыбается на прощание. Анджело провожает Далию к двери, и они еще о чем-то говорят. Он снова идет к столу.

– Аличе, дочь Далии, просит ее вернуться. Далия просит ее извинить.

– Итальянская версия этого имени очень красивая. Bella. У нас бы сказали «Элис».

– Этот ребенок всеми крутит как хочет, – бубнит себе под нос синьора Страцца.

– Мама! – возмущается Анджело.

– Опять ты мне рот затыкаешь!

Хозяйка встает из-за стола и направляется в кухню. Как ветеран семейных ссор за столом, я стараюсь не подливать масла в огонь. Синьора Страцца вносит основное блюдо и ставит его рядом с Анджело.

– Надеюсь, вам нравятся спагетти с горошком и сливками.

Я накручиваю на вилку пару нитей. Сливочный соус очень нежный, а каперсы и горошек имеют выраженный вкус и похрустывают. Конор не соврал, синьора Страцца отлично готовит. Хозяйка понижает голос и обращается к сыну на местном диалекте, с которым не справится ни один машинный переводчик. Похоже, речь о Далии и ее дочке. Синьора Страцца совсем как моя мать – не умеет отпустить ситуацию, а когда пытается, все равно уходит в пассивную агрессию. Диалог Анджело и его матери весьма эмоционален, того и гляди разгорится ссора. Но я продолжаю накручивать и есть спагетти. Сказать по правде, мне все равно, чем у них закончится, лишь бы мне дали добавку.

– Как вы это готовите? – вклиниваюсь я в жаркую беседу.

– Горошек запекаю с чесноком, а каперсы обжариваю, – объясняет синьора Страцца.

Старый трюк, отточенный на Филли Баратте, всегда срабатывает. Когда моя мама все больше заводится и вот-вот обрушится на всех ураганом, ее надо отвлечь. Самый верный способ – спросить рецепт чего-нибудь.

– Вы любите готовить? – спрашивает синьора Страцца.

– Обожаю. Меня всему научили бабушки. Бабуля Би родом из Апулии, с ней я освоила приготовление домашней пасты. А остальное переняла у бабушки Монте. До эмиграции ее семья – Монтини – обитала в Карраре.

Синьора Страцца опускает вилку.

– У реки когда-то жили Монтини.

– Должно быть, это мои! Бабушка рассказывала про реку.

*

После обеда Анджело готовит кофе. Он ставит на стол три креманки с ванильным джелато и заливает его горячим пряным эспрессо.

– Affogato, – говорит он.

– Мой любимый десерт, – отвечаю я, смакуя сливочное мороженое с кофейной ноткой.

Иногда после работы вместо ужина мы с папой позволяли себе эту изысканную итальянскую замену молочному коктейлю. Италия и Нью-Джерси многим похожи, хотя бы по части десертов.

Мы с Анджело убираем со стола. Я собираюсь помочь хозяйке с посудой, но она отнимает у меня кухонное полотенце и вешает его на крючок.

– Идите. Вы и Анджело. La passegiata[83]83
  Прогулка (итал.).


[Закрыть], – велит синьора Страцца, энергично жестикулируя. – Идите!

– La passegiata? – предлагает мне Анджело.

– С удовольствием.

Вслед за Анджело я выхожу на улицу, и мы гуляем по крытой галерее у площади.

Может быть, я додумываю, но синьора Страцца была приветлива со мной и холодна с Далией. Выглядит как-то подозрительно, так что я решаю расспросить Анджело.

– Ты не рассказывал матери, что мы целовались?

– Ну кто так поступает?

– Может быть, человек, который позвал к ужину свою девушку и не сказал об этом жиличке из мансарды, которую пригласил на тот же ужин?

– Думаешь, я поступил плохо?

– Ты признался Далии, что поцеловал меня?

– Нет.

Я замираю прямо посреди площади.

– Мне кажется, Анджело, что ты морочишь мне голову.

– Что это значит?

– Ты из тех парней, которым одной женщины недостаточно.

– Ответь-ка на вопрос. Твой брак распался. Ты что, проснулась как-то утром и поняла, что все кончено?

– Разумеется, нет.

– Наверное, долго думала?

– Ну да. Такое требует времени.

– Вот как. А другим людям в отношениях, значит, время не положено?

Я молчу. Доктор Вероника учила меня не отвечать на риторические вопросы.

Анджело продолжает:

– Мне предложили работу в Милане. Просто отличную. А Далия не в восторге. Ей нужны серьезные отношения, а я, выходит, должен отказаться от места. Если честно, я бы давно уехал, если бы не мама. Совестно оставлять ее одну так скоро после смерти отца.

– Подходящий момент никогда не настанет, – замечаю я, пряча руки в карманы.

Говорим мы немного. Просто бредем по переулкам до академии, но на свежем воздухе так хорошо, к тому же я рада возможности сжечь калории. И вот мы уже около дома. Анджело придерживает для меня калитку.

– Спасибо за компанию! – бросаю я и быстро шмыгаю внутрь, чтобы не допустить никаких нежностей. Взбираюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, но тут он окликает меня.

– Я не такой, как ты думаешь.

– Все мы не такие, – отрезаю я и поднимаюсь дальше. Добравшись до квартиры, выхожу на балкон вместе с телефоном, сажусь в кресло и начинаю писать.

∴

Мама уже ждала меня. Я зашла с главного входа, не через подвал: все равно она позвала бы на разговор и пришлось бы еще по лестнице подниматься. Так повелось с самого детства. Я приходила с вечеринки или вылазки с друзьями, а на кухне меня ждали попкорн и допрос. Я выбалтывала все на свете: кто протащил на выпускной бутылку джина, кто курил травку в раздевалке, кто хвастался, что уже занимается сексом. Слушать мама умела. Она не ограничивалась теми крохами информации, что скармливала ей я, а жадно заглатывала услышанное на улицах Лейк-Комо, и ее база данных раздувалась, как рыба-шар.

– Я сварю кофе, – улыбнулась мама.

Она была уже в халате, но не сняла макияж и золотые серьги-обручи из числа приличных. Это могло означать лишь одно.

– У вас было собрание Сестринства?

– Ты представляешь, президентом избрали Тути Филинго! – поделилась мама, ставя на стол сахар и сливки.

– А тебя кем?

– Секретарем. Самая худшая должность. Получила по заслугам. Это мне за то, что не поработала на празднике в киоске с pizze fritte[84]84
  Уличная еда из жареного теста с начинкой, напоминающая чебуреки.


[Закрыть]. За все в жизни приходится расплачиваться.

– Ты хотя бы прихватила нам печенья?

– Вот, разложила на тарелке, – ответила мама, подвигая печенье в центр стола. – Семислойное у Андреаны Коменски просто божественное.

– Давай его сюда.

Я сняла фольгу с бумажной тарелки. От запахов шоколада, арахиса, карамели и кокоса слюнки так и потекли. Мама поставила на стол две чашки кофе.

Я накрыла ее ладони своими. Мама подгадывала походы на маникюр ко дням, когда Сестринство устраивало собрания в церкви. Руки у нее были мягкие-мягкие, с идеальным французским маникюром: розовые ногтевые пластины с белой полоской на кончике. На помолвку отец подарил маме кольцо с небольшим бриллиантом. Позже она дополнила его вторым камнем, доставшимся ей после смерти бабушки, и теперь носила кольцо с двумя круглыми бриллиантиками, посаженными рядом. Как совиные глаза.

– Когда я умру, разделите кольцо. Один камень тебе, один Конни. Пополам. Без ссор.

– Мам, оставь кольцо Конни. Не будем мы пилить твои украшения.

– Но это лучшее! Остальные все так себе. – Мамины брови собрались в одну длинную черную ниточку, будто спущенная петля при вязании крючком. – Все должно быть по-честному. Я никого из детей не выделяю. Все равны.

– Я люблю тебя, мам.

– Я знаю.

– Люблю, хоть ты и чокнутая.

– Ну зачем ты так, Джузеппина? Вовсе я не чокнутая. Просто всегда вкладываю всю душу.

– Ты много работала. Папа переходил из одной страховой в другую и каждый раз начинал с нуля, а ты пыталась компенсировать это за счет всяких кошмарных подработок. Это ты оплатила наши выпускные платья и купила Джо машину, которой он отказался делиться со мной и Конни.

– Машина нужна была для учебы на юридическом. Тут вопрос не в любимчиках. Без авто было не обойтись. Поэтому я и хочу разделить бриллианты. Мои дочки тоже заслуживают чего-то особенного. Мы много чем жертвовали, но вам традицию жертвенности перенимать необязательно. А уж Кэти я точно самые ценные камни не оставлю. У нее и до свадьбы добра хватало. Не забывай, что ее двоюродная бабушка работала у «Тиффани».

– Помню.

– Так что бриллианты забирайте вы с Конни. А Кэти я оставлю что-нибудь вроде подсвечников.

– Отдай кольцо Конни. У нее три дочки. Двум уже будет по бриллианту.

– Никогда у меня на всех не хватает, – сетует мама, макая семислойное печенье в кофе. – Я ведь бабушка. Хранительница традиций. Раздел фамильных драгоценностей лежит на мне. Еще и про Маккензи надо подумать. Что бы ей оставить?

– Будь гибкой, мам. Мы цепляемся даже за те традиции, которые нам во вред. Я пыталась вернуть Бобби помолвочное кольцо, но он отказался его брать.

– И где оно теперь?

– В подвале, в ящике с носками.

– Ты хранишь бриллиант в полтора карата среди носков?

– Карат с четвертью. И да, среди носков. Кто будет искать кольцо с бриллиантом в подвале?

– И то правда.

Морщинки на маминой переносице вмиг разгладились. Мои намерения сбить с толку гипотетических воров удачным выбором места для тайника пришлись ей по душе.

– Видишь, мам? Не надо делить кольцо. Мне нельзя доверять бриллианты. И мужчин, что идут в комплекте.

– Но подарок Бобби ты сохранишь?

– Вряд ли. Дорогое кольцо от бывшего мужа – словно клочок выжженной земли, на котором ничего не растет.

– Можно его продать. Не понимаю я молодежь. Я в твоем возрасте мечтала о красивых вещах, а вам до всего этого нет дела. Вместо серебра Пола Ревира и фарфора «Леди Карлайл» вам подавай впечатления, интересные места, приключения… А что плохого в красивом доме? Воскресных обедах? Праздниках?

– Ничего.

– Без воскресных обедов и праздников ничего и не останется. Превратимся в кучку протестантов. Утратим свой итальянский дух. Пообещай, что ты будешь беречь кольцо от Бобби, как накопительный счет к Рождеству в Федеральном банке Нью-Джерси.

– Ох уж эта ваша с папой помешанность на таких счетах, – покачала головой я. – Процентов там нет, хорошо если в канун Рождества хотя бы пятнадцать баксов снимешь на булавки.

– Смейся сколько угодно, а мы просто хотели научить детей копить, пусть сами редко имели возможность отложить что-то. Я вот что скажу. В каждой семье есть проблемы: одни пьют, другие спускают деньги на ставках, третьи изменяют. Это не про нас, но мы несли свой крест – вечную нехватку денег. Впрочем, я не жалуюсь. – Она кривится. – К тому же тебе сейчас деньги не нужны, ты ведь живешь с нами.

– У меня есть заначка, мам. Я подкопила.

– Супер. Потому что придет день, когда ты задумаешься, что принесли тебе годы работы на моего брата.

– Многое принесли. Я стала неплохой проектировщицей.

– Как скажешь. Но я своего брата Луи знаю. Подстраховка не помешает.

*

На сессии с доктором Рексом я поднимаю тему матери. Рассказываю ему все. Хотелось бы научиться с ней общаться и проработать неправильные установки, которые я каким-то образом переняла от нее. Мама считает, что семья ее обделила, потому что она родилась девочкой. В моем случае все наоборот. Ну, кроме истории с деньгами на учебу, но там все же дело мутное. Дядя Луи дал мне шанс, и я выросла в дизайнера-проектировщика. Умирая, он мог продать фирму большой корпорации или оставить моей матери, но не стал. Я знаю его отношения с мамой, однако, полагаю, он был уверен, что она не станет возражать, узнав, что наследницей выбрана ее собственная дочь. Доктор Рекс советует мне обдумать, как мама относится к религии, сексу, здоровью, деньгам и внешности. Но не обелять ее, ведь я и так всю жизнь защищаю мать. Сложнее задания мне еще не давали.

Болевые точки Филли Баратты

Религия: маму возмущает патриархальность. Дальше Благовещения все не по ней.

Секс: щедро сдобрен страхом и стыдом. Мама пугала нас историей своей школьной подруги Моники Спадони, которую отослали неизвестно куда, когда она на первом курсе оказалась беременной, и больше ни ее, ни ребенка, ни ее семью никто не видел. Слушать эту страшилку с открытым финалом было все равно что уснуть, не досмотрев триллер из антологии «Фильм недели» канала Эй-би-си. Просыпаешься, не зная концовки и боясь, что и с тобой случится нечто подобное.

Здоровье: к врачу не ходи, молись, чтоб само прошло. Не читай в интернете про болезни, интернет сам по себе чума.

Деньги: утекают сквозь пальцы. Добыла пару долларов – припрячь. Заведи тайный счет на черный день. Как-то раз мама сказала: «Вот увидишь. Стоит только получить премию, первым делом сломаешь зуб. На премии рассчитывать нельзя, готовь денежки заранее».

Внешность: какая бы ни досталась, выжимай максимум. Нельзя быть уверенной в себе без маникюра, оформленных бровей и автозагара.

Когда я дописываю, становится так жаль себя, что даже перечитывать не хочется. Отправляю сразу, нажимая на клавишу, будто на кнопку детонатора. Берегитесь, доктор Рекс. Тянет позвонить тете Лил. Я давно по ней скучаю, но не звонила, а то для матери будет ударом узнать, что с тетей Лил я общаюсь, а с ней нет. Но мне уже все равно, хочу услышать тетю.

В Нью-Джерси сейчас полдень, через пару часов начнется «Главная больница», так что тетя Лил наверняка дома. Она поднимает трубку.

– Тетя Лил, это Джесс.

– О. Мой. Бог. Родная, ты как?

– Я теперь итальянка.

– Рада за тебя, – смеется тетя.

– А ты как поживаешь?

– Скучаю по своей тени. По Луи. Ну, знаешь, есть такая песня, Me and My Shadow. Я по-прежнему страшно горюю, но потихоньку учусь жить дальше.

– Научишься, тетя.

– Я все надеюсь, что Луи навестит меня. Но пока ничего, или же он приходит во снах, а я забываю. Хотела сходить к ясновидящей, но ее арестовали за интернет-мошенничество или вроде того, вот я и подумала, что раз она даже это не предсказала, дано ли ей считывать тонкие вибрации моей души?

– Слушай сердце, тетя. Я, например, чувствую близость к дяде Луи здесь. Не хочешь тоже приехать?

– Спасибо, милая, но я в жизни больше в самолет не сяду. Дома лучше. Сестра уговаривает зимой съездить во Флориду, а мне и не хочется. Без твоего дяди отдых будет не в радость.

– Понимаю.

– Лучше расскажи про себя. Не представляю, как ты решилась съехать из подвала.

– То ли храбрости набралась, то ли сырость замучила.

– Наш городок все еще гудит. В Биланча-ленде пересуды не замолкают. Впрочем, там всегда так.

– А как родители?

– С тех пор как ты уехала, я бываю у них каждое воскресенье. Твоя мама готовит, а я приползаю на обед. Не с пустыми руками. Конни тоже приносит что-нибудь съестное. При тебе все было совсем по-другому, можно было просто заявиться разнаряженной и поесть как в четырехзвездочном ресторане. А теперь с миру по нитке собираем, – смеется тетя. – Мне тебя не хватает!

– Спасибо, тетя!

Грустно слышать такое про обеды. Иногда они меня подбешивали, конечно, но приносить семье радость было приятно.

– Мама твоя – та еще заноза, спору нет. Всегда такой была и всегда будет. С леопарда пятен не выведешь. Да и зачем? Все в нашей семье обожают принт под зверушку.

– Леопардовый. Нейтральный цвет итальянцев.

– Уж лучше бежевого. Amerigan классика. Твои родители держатся молодцом. Да и будь иначе, я бы тебе не сказала. Живи там спокойно. Ты в семье Баратта свой срок оттрубила с избытком. Как по мне, они перед тобой в долгу.

– Спасибо тебе за все.

– Я всего лишь исполняла обязанности тети.

– Нет, намного больше. Вы с дядей были моей отдушиной. Вы и все эти темные личности из Порт-Чарльза.

– Ты следишь за сюжетом? Сонни Коринтос такое учудил! Пятьдесят лет уже смотрю и каждый раз удивляюсь, что они там напридумывали.

Тетя посвящает меня в перипетии персонажей «Главной больницы» так детально, словно речь о ее родных.

– Забавно выходит. Я трачу час в день на просмотр сериала и только в этот час могу забыть, что Луи больше нет.

– Я скучаю по тебе, тетя.

– Тут тоже все скучают, Джесс. Но ты не смей возвращаться. Сиди там, пока не нарастишь броню. Обратно жду только тогда, когда научишься всех посылать далеко и надолго. Поняла?

Мы обе смеемся, и тетя Лил продолжает:

– Твои родные – хорошие люди, иначе мы с Луи долго бы не продержались. И все же они посмеивались за моей спиной. Отчасти потому, что в итальянских семьях заведено так относиться к новой родне, а отчасти из страха. Твоя мама, должно быть, понимала, что ее брат на моей стороне, так что меня не обскакать. И все равно пыталась что-то доказывать. На то, что меня прозвали «бриллиантовой Лил», я не обращала внимания, я-то знаю, кто я и что для меня важно. Я любила мужа и вас, молодежь, и даже свою сестру Кармелу, хоть она и умеет вывести из себя. Зато ее дочь Марина такая душка. Мне повезло больше, чем многим. Люди говорят, пятьдесят лет – долгий срок, но он пролетел как один миг. Ты еще полюбишь снова и однажды вспомнишь мои слова. Когда теряешь любовь всей жизни, время останавливается – ему больше некуда идти. Ты просто существуешь, и оно тоже. Без любимого человека жизнь совсем другая. Нечем себя занять, даже часы носить незачем. Мне даже неважно, пойдут ли они снова. Жизнь замерла, я на паузе. Просто жду.

Тете Лил надо успеть за продуктами до начала сериала, так что мы еще раз выражаем друг другу свою любовь и прощаемся, я обещаю вскоре позвонить снова. Стук в дверь застает меня врасплох, пока я вытираю слезы рукавом.

– Ciao, signora!

Синьора Страцца замечает мои красные глаза и шмыгающий нос, но с расспросами не лезет, хоть и выглядит обеспокоенно.

– Я позвонила тете в Сестри-Леванте. Она была так рада, что кто-то интересуется семьей Монтини. Много о них рассказывала, даже упомянула, что перед отъездом в Америку малышка Монтини отдала свою кукольную коляску одной из тетиных кузин. Думаю, это ваши Монтини. Тетя говорит, неплохо было бы показать вам их старый дом, узнаете хоть, как жили предки. Я могу проводить.

Снежный день

Мы с синьорой Страццей идем по крытой галерее на Пьяцца Альберика. Синьора накинула на голову шелковый шарф и завязала его под подбородком, как платок. В воздухе вяло порхают редкие снежинки. Минуя кофейню «Леон д’Оро», мы идем по улице, отходящей от площади.

– Похоже, дороги сегодня припорошит.

– Мой муж говорил, что снег – это к счастью.

– Забавно. У нас в Нью-Джерси его считают проклятьем. Приходится ведь махать лопатой.

– Сюда, – указывает синьора на виа Сорньяно, ведущую прочь из города. – Это не очень далеко.

Я беру ее под руку.

– Расскажите про вашего мужа.

– Красивый был мужчина. Невероятно добрый. Немногословный. Анджело на него очень похож.

– Тяжело вам, должно быть. Столько лет вместе.

– Я благодарна за эти годы, но теперь жизнь кончена. Для вдов в этом мире нет места.

– Это не так. У вас есть друзья. Есть Анджело.

– Вдовы ходят в черном не только в знак траура, а чтобы для всех исчезнуть.

Дядя Луи сердился, когда я надевала черное, но этот цвет был единственным в моем гардеробе.

– Синьора, мы в Америке носим черный, потому что он стройнит.

Она смеется:

– Ох уж эти американцы. Даже самую горькую женскую долю могут превратить в модный тренд.

– Неумышленно, поверьте. Чисто из соображений практичности.

Синьора Страцца сворачивает в переулочек.

– Santuario Madonna delle Grazie a Carrara.

Она подводит меня к мраморной церкви в романском стиле. Потом указывает на виа Карриона, упирающуюся в церковные ступени:

– Эта дорога такая же древняя, как сам мрамор. По ней его возили к морю.

Мы все идем и скоро оказываемся у цели. Заброшенный двухэтажный домик из дерева и булыжника стоит на склоне холма в стороне от дороги.

– Вот мы и на месте, – говорит синьора. – Ферма Монтини.

Остов дома уцелел, но остальное сильно пострадало от времени и непогоды. Первый этаж просматривается насквозь, я вижу поле и представляю, как девочкой моя бабушка там играла. Стоя на земле, где когда-то ступала она, я тоскую по ней особенно остро. Сделав пару снимков ветхого домика, я выкладываю один из них с подписью: «Простая красота».

Синьора Страцца показывает на второй этаж:

– Монтини жили наверху. А внизу держали животных. Когда моя мать была ребенком, две их козы снабжали молоком все семьи Каррары.

– Бабушка Монте рассказывала, что животные спали в доме. По ее словам, с ними было теплее.

Я заглядываю внутрь, в оконных рамах давно нет стекол. Вижу островки пожухлой травы на земляном полу, треснувшую кормушку и деревянные опоры с проржавевшими металлическими кольцами, крюками, цепями и стержнями. Дверки, когда-то удерживавшие животных в стойлах, прогнили, на петлях болтаются лишь огрызки. Потолочные балки уцелели, хотя штукатурка между ними изрядно пооблупилась.

Мы с синьорой Страццей обходим вокруг дома. На второй этаж ведут грубо обтесанные деревянные ступени. Древесина рассохлась и покрылась занозами, там и сям из нее торчат ржавые шляпки гвоздей.

– Подниматься я не советую. Дом сто лет как заброшен. Лестница может не выдержать.

– Да тут невысоко падать, – успокаиваю я синьору Страццу.

Она не двигается с места и все пытается отговорить меня, но я осторожно взбираюсь. Вместо двери проем. Внутри я вижу только каменный очаг у дальней стены. Полка над ним сгнила. Крыши наполовину нет. Неудивительно, что потолок на первом этаже в таком состоянии. Мебели нет тоже. Не осталось ничего: ни ведра, ни стула, ни старой оловянной кружки. Щели в полу такие большие, что можно разглядеть стойла внизу. Когда я спускаюсь, ступени отчаянно скрипят.

– Насмотрелись? – спрашивает синьора Страцца. – Могли ведь и свалиться!

– Мне надо было увидеть все своими глазами, синьора.

Выражение ее лица смягчается.

– Я тоже скучаю по бабушке.

– Именно бабушки учат нас быть женщинами. Но до конца эту науку не освоишь.

– Да ладно, просто нужно время.

С неба мягкими хлопьями размером с монету начинает валить снег. Холодно, но воспоминания о бабушке Монте согревают меня изнутри. Здесь она родилась и выросла. Мне выпала редкая удача протянуть ниточку от ее детства в Карраре к настоящему. Бабушка обустроила в Лейк-Комо уютный гостеприимный дом, но всю жизнь тосковала по Италии. Теперь я понимаю корни ее щепетильности. Если бабушка собиралась печь торт, мы ехали аж на юг Джерси за свежими яйцами с органической фермы. Ей просто хотелось, чтобы выпечка была на вкус такой же, как в ее детстве. И, что даже важнее, – чтобы мы все узнали этот вкус и унесли частичку Италии с ее стола в наши жизни. Бабушка копалась в огороде, чтобы всегда иметь собственные овощи и точно знать, что голодать не придется. У нас всегда будет маринара, пока мы сами растим помидоры и закатываем соус в банки. Бабушка построила свою жизнь, какой я ее знала, на фундаменте, заложенном в Италии. И полуразвалившийся сельский дом кажется мне дворцом, потому что здесь жила она.

Синьора Страцца протягивает мне платочек.

– Простите, – говорю я, промокая глаза.

– Она вас видит. Знает, что вы здесь.

– Надеюсь.

– Нам посчастливилось их знать, оттого и плачем.

– Надо было привезти ее сюда. Домой. Но как и любая семья, мы были заняты своим делом – взрослением, получением образования, поисками себя, а на самом-то деле всему, что мне нужно, я могла научиться у бабушки, прямо здесь, где начался ее путь.

– Разве одно другому мешает?

– Мне уже не узнать.

– История Монтини из Каррары незамысловата. Они были людьми простыми. Contadini.

– Крестьянами.

– В Италии у этого слова нет ругательного оттенка. Благодаря contadini были полны столы и желудки других людей. Они кормили нас своим тяжелым трудом. Монтини каждый год придумывали что-то особенное. В Страстную неделю они готовили особый сыр, который продавали только несколько недель после Пасхи. Заворачивали в свежую моцареллу размятый инжир и другие фрукты. На разрезе такой рулетик затейливо закручивался в спираль. Мама подавала его со свежим фенхелем. Было очень красиво. И вкусно.

– А потом они уехали в Америку.

– Я больше о них не слышала. Только тетя делилась воспоминаниями, когда мы созванивались. Обычное дело. Были и другие семьи, связь с которыми оборвалась насовсем. Родители сперва переписывались с ними, со временем весточки приходили все реже и реже, а потом переставали. Старый Свет оставался в прошлом. Должно быть, Америка просто magnifica[85]85
  Великолепная (итал.).


[Закрыть], раз там наши соседи так быстро забывали о Карраре.

– Они не забывали, поверьте.

Я снова беру синьору Страццу под руку, чтобы отправиться в долгий обратный путь. Напоследок я оборачиваюсь на ферму Монтини и вижу сквозь снежную пелену камни и пестрые доски, покрытые ледяным жемчугом. Мои бесценные жемчужины. Мои предки. Мой дом.