Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

– В этом-то вы не шиковали. Ездили раз в год во Флориду, и все, – оправдываю я дядю, будто тренируясь для дачи показаний. – Даже машину в аренду не брали. Везли «импалу» с собой в специальном вагоне.

– Просто Лил в другие места ехать не хотела. Она любит, чтобы все было привычно. Неспроста нас в Майами-Бич называют каквсегдашками. С семьдесят девятого года мы всегда селимся в гостинице «Фонтенбло» в одном и том же номере 317 с видом на океан. Распорядок такой: с одиннадцати до трех Лил загорает, в три уходит в номер смотреть сериал, потом принимает душ и одевается к обеду. В гостиничном ресторане «Мирабелла» она всегда заказывает одно и то же, могу запросто все перечислить. Виски с содовой, три вишенки. Каре ягненка с хрустящей корочкой. Шпинат в сливочном соусе. На десерт шоколадный пудинг фламбе. Когда его поджигают, ее глаза всякий раз загораются, как в рождественское утро, когда личный Санта приносит очередное бриллиантовое кольцо. Я хотел показать Лил весь мир, а доехали мы только до Майами-Бич. Я хотел показать тебе Италию, и вот как обернулось.

Дядя Луи устало опускает голову на подушку.

– В Италию мы еще съездим.

Мне нужно подышать. Встаю у окна и хватаю воздух ртом.

– Была у меня любовь в Италии…

– Наверняка и не одна.

– Одна. Помидорка по имени Клаудия.

Я пыталась втолковать дяде, что такие эпитеты граничат с сексизмом, но дядя Луи неисправим. Красивые женщины у него помидорки, дураки – артишоки, подозрительные типы – scungilli, моллюски. Сложного в общении человека он назовет schiaccianoci, щелкунчиком, а того, кто долго говорит и никак не доберется до сути, – patata, картофаном, хотя картошкой он может обозвать и какую-нибудь невзрачную особу.

– Красивая была эта Клаудия?

– Тогда она казалась той самой. Впервые я увидел ее на Пьяцца Альберика в Карраре. Попросил рассказать про статую – какую-то женщину с орлом. Так я Клаудию и зацепил. Притворился, что интересуюсь историей. Вот бы увидеть ее снова.

– Ты женат.

– Тогда был холост. Те, кого любил до встречи с любимым человеком, не в счет. Как свободное поле в бинго. Я выбрал в жены Лил, но были и другие самородки в шахте.

– М-да.

– Чего мдакать? Она тоже любила других. Просто я оказался лучшим.

– А что такого было в итальянке Клаудии?

– Не знаю. В молодости не копаешься в причинах любви или даже специально закрываешь на них глаза. Любовь, если все складывается, – чудесная загадка мироздания.

– Но у вас не сложилось.

– В Италии неважно, чего хочет девушка, важно, что разрешит ее отец. Он меня возненавидел и услал домой. Не хотел отдавать дочь за горнорабочего. Недостоин ее какой-то Amerigan.

– Но твои предки из Каррары. Ты такой же итальянец!

– Ее папаша плевать на это хотел. Янки-дудл-Луи, вот кого он видел перед собой. Я даже не попрощался с Клаудией и назад уже не вернулся, потому что встретил свою судьбу – Лил.

Дядя косится на меня, не поднимая головы:

– Ты как вообще?

– Надо все переварить. Слишком много ты на меня вывалил.

Я так туго намотала шнур жалюзи на указательный палец, что его кончик начинает синеть. Высвобождаю фалангу из петель.

– Кто знает, как бы все повернулось, останься я в Италии.

– Ты прожил хорошую жизнь. Даже отличную. Но как только выберешься отсюда, «Стильный гангстер» должен уйти в прошлое. Впредь будем вести дела в открытую. И я не шучу.

– Как скажешь.

Я тяжело вздыхаю.

– Это не моя прихоть, это закон. И вот еще что. Ты будешь слушаться врачей, поправишься и думать забудешь про больницу, чтоб тебя!

– Вот, возьми мой телефон, – говорит он. – Если будут еще вопросы про фирму, звони Гульо. До него иногда тяжело достучаться, но ты не сдавайся.

– Вопросы про какую из фирм? – язвлю я и тут же чувствую стыд.

Дядя очень бледен. Я стискиваю его руку.

– Слушай внимательно, пока я не начал ходить под себя.

– Выходить из себя?

– И это тоже. В шкафу с костюмами, наверху в спальне, ты найдешь ноутбук. В туалете рядом с кухней, куда никто не ходит, в аптечке лежит накопитель.

– В том, что со странными обоями?

– Ага, – отвечает дядя Луи. – «Скаламандр» четыреста двенадцать, без повтора рисунка. Сто семьдесят пять баксов за рулон, и не жалко. Открой аптечку. Внешний диск в коробке от духов, вот такого размера, – показывает он большим и указательным пальцами. – То ли «Лунный ветер», то ли «Дикая роза». Там все набито остатками с тех времен, когда Лил распространяла «Эйвон».

Не у одного дяди Луи, как погляжу, двойной навар.

– Найди накопитель. Вставь в мой ноутбук. В свой не надо, а то на тебя выйдут.

– Кто?

– Федералы. Они могут не понять мою бизнес-модель.

– Я ее тоже не понимаю! – восклицаю я, задыхаясь.

– Подыши, Джесс. Там несложно. Полная информация на диске. Необходимые списки. Людей, счетов, поставок. Все-все. Разберешься.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, расправляя одеяло, а потом обхожу кровать, чтобы заняться другой стороной.

– Дела подождут до завтра, – вполголоса говорю я заснувшему дяде. Наклоняюсь, чтобы взбить подушку, и вдруг слышу писк прямоугольного серебристого аппарата над кроватью. Звуки раздаются все чаще и громче, а потом сливаются в тревожный сигнал, как при пожаре. В панике я смотрю, не отсоединились ли датчики на груди и на месте ли капельница, но тут в палату врываются медсестры.

– На выход! – кричит мне одна из них, несясь к дяде. Остальные встают вокруг кровати, кто-то держит дефибриллятор.

– Что? Зачем?.. – Но мой голос теряется в суматохе, меня оттесняют к стене.

Медсестра встает коленями прямо на кровать, откидывает простыню и накладывает электроды на грудь дяди Луи. Черные пластины кажутся огромными, а дядя Луи – совсем маленьким. Команда: разряд. Его торс подскакивает. Но толку нет. Машины замолкают. Сестра слезает с кровати.

– Нам очень жаль, – возвращает меня в реальность чей-то голос. – Вы его дочь?

– Племянница.

Другая медсестра смотрит на часы:

– Три тринадцать.

Я смотрю на дядю. Краски сходят с его лица. Оно становится таким же бледным, как больничная рубаха.

– Его больше нет?

– Мы сделали что могли. Примите наши соболезнования, – участливо говорит сестра. – Мы дадим вам время попрощаться. Можете не торопиться.

– Мне нужно позвонить тете! И маме! Родным! Все были тут совсем недавно. Они хотели быть рядом! – тараторю я.

Она берет меня под руку:

– По моему опыту, пациент сам выбирает, кому быть рядом в последние минуты. Он выбрал тебя, милая. Соболезную.

Все кажется нереальным. Я поднимаю глаза, будто надеясь увидеть витающую под потолком душу дяди Луи, ухватить ее и вернуть в тело. Он бы хитро подмигнул мне, и этот тайный знак поняли бы только мы двое. Но над головой лишь белые прессованные панели. По коже пробегает странный холодок, и я вздрагиваю. Где ты теперь, дядя Луи? Снова смотрю на него. На дядином лице застыла легкая улыбка. Не ехидная, теплая, но в ней можно прочесть слова: «А я говорил, что мой мотор выдыхается».

Трясущимися руками набираю мамин номер. Не отвечает. Пишу отцу, чтобы разбудил мать, сообщил ей новость и велел привезти тетю Лил в больницу. Пишу сестре, чтобы поддержала мать. Пишу брату, чтобы поддержал сестру. Пишу отцу еще раз, чтобы позаботился о маме, сестре и брате, когда в голову приходит мысль, что можно было просто сообщить в общий чат.

Дяди Луи больше нет. Он ушел во сне в 3:13.

Медсестры возвращаются, чтобы подготовить тело к отправке в похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе. Я точно знаю, куда его повезут, потому что сама вчера указала это в больничной анкете по просьбе дяди Луи. Поблагодарив медсестер за работу, я в оцепенении выхожу в коридор. Опираюсь спиной о стену и сползаю прямо на сверкающий идеальной чистотой линолеум.

Дядя Луи говорил, что в серьезных учреждениях полы делают непременно из мрамора, потому что только он выдерживает испытание временем. «Колизей ведь все еще стоит. И церкви Ватикана. И нью-йоркский Центральный вокзал. И туалет в вашем доме».

В память о дяде Луи я пытаюсь найти тут мрамор. Вот он, в виде обрамляющих коридор белых плинтусов с закругленными краями. Это знак. Еще дядя Луи говорил, что весь мрамор, какой только есть в Нью-Джерси, вез из Италии он, как рабочий ослик. Луи Каподимонте ослом не был и если в чем-то разбирался, то на совесть. А в мраморе уж он разбирался.

6. Перелетные птицы

Некоторые из итальянцев, эмигрировавших в Америку на рубеже двадцатого века, в конце концов отправились обратно в Италию. Они работали, копили и вернулись на родину, приумножив свое благосостояние. Этим перелетным птицам американская мечта не заслонила любовь к Италии. Монте и Баратты остались, выбрав для себя новый дом. У нас верят, что души умерших летят к своему Создателю. Получается, в каком-то смысле все мы перелетные птицы, даже дядя Луи. Имел ли он представление, какой след оставил в жизни людей, которым посчастливилось его знать? Он был из тех, кого всегда рады видеть.

Каждый, кто был рядом с дядей, когда ему стало плохо, сохранит в памяти что-то свое, особенное. Дети будут помнить монетки и волшебство. Конни не забудет, как дядя Луи сказал, что любит ее, а для Джо важнее всего, что он подхватил дядю и уложил его на пол, чтобы тот не разбил голову. Диего не перестанет жалеть, что зря ляпнул про бездетность дяди Луи и тети Лил. Отец будет сокрушаться, что не смог помочь своему шурину. Мать затаит обиду на брата, который не позвал ее в Италию и помер, прежде чем успел восстановить справедливость. Для тети Лил этот день станет датой окончания ее счастливого брака. Я же буду вспоминать наш воскресный обед как последнюю трапезу, ознаменовавшую конец прежней жизни на озере Комо. Этой ночью вместе с единственным человеком, который всегда стоял за меня горой, умерла моя мечта об Италии.

Салон красоты «Мона Лиза»

– Что делаем? – наклоняется ко мне Лиза Наталицио. В ярко подсвеченном зеркале я вижу ее лицо совсем рядом с моим. Она со своими сине-зелеными глазами и стратегически высветленными прядками так и сияет, я же вся бледная и линялая, будто грязная тряпка на дне ведра после мытья машины. После бессонной ночи даже не хочется на себя смотреть.

– Спасибо, что задерживаешься ради меня. Хочу прихорошиться для дяди Луи. Он просил меня об этом перед смертью.

– Рада помочь, – отвечает она, увеличивая высоту стула, пока моя голова не оказывается на уровне ее ножниц. Салон «Мона Лиза» в белмарском торговом центре пользуется большой популярностью. «Классические образы для современных женщин!» – гласит надпись на двери. Лиза очень заботится о семье и друзьях. Салон носит имя ее матери, Моны (ну и самой владелицы, конечно). Я не единственная выпускница школы Святой Розы, ушедшая в семейный бизнес.

Рабочий день уже закончился, но Лиза осталась принять меня. Подготовка к прощанию и похоронам отнимает все силы. Хорошие парикмахеры знают, что их искусство больше всего нужно в те дни, когда мысли женщины заняты совсем не заботой о внешнем виде. С Лизой мы дружим с детского сада, я стригусь у нее с тех пор, как в двадцать один год она получила лицензию парикмахера. Даже Лиза училась далеко от дома, в нью-йоркском салоне «Бамбл энд Бамбл».

– Можем преобразить тебя как угодно. Хотя в трауре лучше без радикальных перемен. Что ты наденешь?

– Даже не думала об этом.

– У меня есть маленькое черное. Просто шик. Заброшу его к вам.

– Отпад, – подхватываю я Лизину краткость.

– Я в нем хожу на все поминки, похороны и на ежегодный визит к бухгалтеру, – продолжает Лиза. – Поделиться им – честь для меня. Дядя у тебя был что надо. Всегда находил повод пошутить, делал жизнь светлее, – добавляет она, щурясь на меня в зеркало. – Подумать только, я знала его так же долго, как и тебя. Давай в память о нем и тебя высветлим. Выделим прядки у лица. Садись к раковине, будем красить.

– Крась как хочешь. Главное, не сделай мне фирменную стрижку «первоклашка из школы Святой Розы».

– У меня были ужасные инструменты, – оправдывается Лиза. – Теми тупыми ножницами только мохнатую проволоку для поделок резать.

– Но ты справилась. Покромсала от души. Я была похожа на девочку из фильма «Убить пересмешника».

– Ты простишь меня когда-нибудь?

– Давно простила. Но моя мать не простит.

– Отросло же.

– Как сорная трава. – Впервые после смерти дяди Луи я улыбаюсь. – Ты еще встречаешься с тем электриком?

Лиза корчит гримасу:

– Перегорело.

– Встретишь еще кого-нибудь.

– Сходила вот на два свидания с владельцем пекарни «Кифл Китчен». Но со второго курса в Мэривуде никакие чужеземные завоеватели не вторгались в мои итальянские недра.

Клочья волос летят на пол. Я напрягаюсь.

– Хочу укоротить до плеч. Придать легкость, – успокаивает меня Лиза, щелкая ножницами. – Тут такие дела. Бобби Биланча снова живет на Оушен-авеню.

– Да, слышала.

– Дом купил.

– Я в курсе.

– После вашего развода все надежды вдребезги. Если даже у вас не получилось, на что надеяться остальным?

– Надеяться в отношениях нужно на себя, не глядя на других.

– И то верно. Но я стараюсь. Не прячусь. Не сдаюсь. Сижу во всех этих дурацких приложениях. Не сосчитать, сколько я выпила остывшего кофе в компании постылых мужчин. Ты уже завела аккаунт?

– Не-а.

Я еще не готова ходить на свидания. Даже думать о них не готова, но не хочу расстраивать единственную одинокую ровесницу во всем округе Монмут, так что молчу об этом.

– Может, стоит забыть прежние обиды и еще раз попробовать с Бобби?

– Кто знает, все возможно.

Я не решусь разрушить Лизину мечту, особенно пока у нее в руках ножницы.

*

Похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе в Белмаре – величественное белое кирпичное здание в колониальном стиле с черными ставнями – подсвечено мощными прожекторами, как на премьере фильма в золотой век Голливуда. По обеим сторонам от входа стоят большие, украшенные белыми лентами глиняные горшки, из которых торчат розовые гладиолусы. Уже несколько поколений нашей семьи провожают почивших в последний путь с помощью Кортезе. И Монте, и Баратты предпочитают оплачивать свои похороны еще до того, как купят машину или дом. Отложи, пока жив.

Фойе в похоронном бюро – младший брат Вестминстерского аббатства, мраморный пол в черно-белый ромбик уложен дядей Луи в 1984 году. Тут снова гладиолусы в матовых золотых урнах и жардиньерка с цветами лилейника.

В рамке на мольберте перед входом объявление о прощании с дядей Луи, выбитое белыми буквами на черном бархате. На столике с книгой записи гостей мятные конфетки в хрустальной вазочке и стойка поминальных молитвенных карточек с датами рождения и смерти дяди Луи и словами святого Иуды Фаддея. Скоро усилиями вереницы гостей эти карточки сменятся на конверты. Деньги родственникам усопшего – традиция сродни подъемным на свадьбу. Родные и близкие раскошеливаются, чтобы возместить затраты на похороны и заупокойную мессу. За вознесение бессмертной души дяди Луи в рай будет молиться столько людей, что он должен пронестись через чистилище, как автобус по полосе для общественного транспорта платной автомагистрали Нью-Джерси в пятничный час пик.

Комнаты для прощания от пола до потолка выкрашены в нежно-розовый. И ковролин в цвет стен. Дядя Луи лежит в гробу красного дерева под таким же розовым светом, как у ламп, под которыми подогревают говядину на кости на пасхальных обедах «Сынов Италии»[25]25
  Общество поддержки италоамериканцев, основанное в 1905 году, сейчас носит название «Сыны и дочери Италии».


[Закрыть].

Маленькое черное платье Лизы Наталицио – самое то. Немного тесновато, если честно, но кто будет приглядываться? Я одергиваю подол и принимаюсь читать карточки на цветах. Профсоюз прислал арку из белых гвоздик, напоминающую мрамор. Рядом с ней циферблат, выложенный красными гвоздиками, а стрелки из желтых показывают время смерти дяди Луи. Карточка подписана Гульо: «Вспомним славные времена». Дядя Луи уже не с нами, чтобы вспомнить. Но я помню все. Никакой больше пиццы, когда под вечер ему хочется заморить червячка. Никаких пончиков с джемом в автоокне «Данкин донатс», когда у него падает сахар. Его пищевые причуды и повторяющиеся истории не были в тягость. А теперь никто не расскажет, как столкнулся в лифте в Вегасе со Стивом и Эйди[26]26
  Имеются в виду Стив Лоуренс и Эйди Горме, выступавшие вместе как певческий дуэт Steve and Eydie.


[Закрыть] в 1982 году, никто не назовет всех членов семьи на старых фотографиях, никто не споет песню American Pie без единой ошибки, никто не покажет фокусы. Луи Монте больше нет.

Тетя Лил в черном костюме из букле кажется совсем Дюймовочкой, Джо приобнимает ее за талию, они у открытого гроба. Конни берет тетю за руку. Мама и папа стоят чуть позади. В черной лаковой сумочке у мамы припасен нашатырь на случай, если тете Лил станет плохо.

Когда тетя отходит от гроба, мои брат с сестрой усаживают ее в первый ряд принимать соболезнования. Мы втроем садимся во втором ряду, но тут я чувствую тычок под ребра.

Я смотрю на Конни и Джо. Мы уже не дети, всем за тридцать, но в этот момент будто снова девять, одиннадцать и четырнадцать.

– Все должно быть как на похоронах принцессы Грейс. Очень изысканно, – шепчет мама. Мы вытягиваемся в струнку, как члены королевской семьи Монако на балконе перед пушечными залпами. Мама с папой занимают места у прохода в нашем ряду.

Первой подходит Лиза Наталицио.

– На мне это платье никогда так хорошо не смотрелось, как на тебе, – говорит она, убирая поминальную карточку в сумку. Я провожаю ее к скамеечке для коленопреклонения перед гробом. – Выглядит Луи великолепно, – шепчет она.

Из уст сертифицированного косметолога эта похвала не пустой звук.

– Ему уже можно молиться о помощи? Я иду на третье свидание с Блейном Гундерсеном из «Кифл Китчен».

– Дядя Луи поможет тебе с небес, – обещаю я. – Новое приходит, только если освободить место.

Вот, значит, как я буду проживать горе. Повторяя цитаты дяди Луи, похожие на мотивирующие фразы с магнитов на холодильнике.

– Уже выплакала все слезы? – приглядывается Лиза к моему лицу.

– Пока слез нет.

– Поплачь. Полегчает, правда, – уверяет она, сжимая мою руку. – Пойду распишусь в книге.

Лиза спешно крестится и возвращается в фойе. У входа в зал появляется Почетный отряд Рыцарей Колумба в черных смокингах с бело-красными шелковыми лентами, мантиях, лаковых туфлях и треуголках времен Наполеона, украшенных белыми страусиными перьями[27]27
  В 2017 году форму Рыцарей Колумба четвертой степени сделали более скромной и современной. С тех пор облачение старого образца используют только самые возрастные члены общества в торжественных случаях.


[Закрыть]. Кто-то возраста дяди Луи, другие старше. Опечаленные Рыцари четвертой степени маршируют к гробу и выстраиваются за ним полукругом. Заняв позицию, они поднимают свои мечи, будто римские центурионы четвертого века, ждущие команды атаковать Авеллино.

Я наконец чувствую подступающие слезы, но тут сестра толкает меня в бок.

– Бобби пришел! – шепчет она.

Мой бывший муж возвышается над всеми гостями, и я не преувеличиваю, ведь большинство из них – сгорбленные старички за восемьдесят. При здешнем освещении его загар отливает золотом. Бобби Биланча свеж и отутюжен, на нем темно-синий костюм, белая рубашка и галстук в бело-синюю полоску. Он почтительно не сводит глаз с гроба, но все женщины смотрят только на Бобби.

Конни могла даже не возвещать о приходе моего бывшего, еще раньше его выдал восхитительный аромат. Этот мужчина от природы благоухает мятой и лесом после дождя, и хоть я и не думаю, что уходить было ошибкой, мне жаль, что нельзя было забрать с собой волшебный запах Бобби Биланчи. К сожалению, он шел только в комплекте с нашими проблемами.

Как хорошо, что я надела замшевые туфли на шпильках вместо балеток. Позже надо будет обдумать, почему в трауре я забочусь о своей привлекательности для бывшего. Бобби проталкивается от тети Лил ко мне, не забывая выражать всем соболезнования. По тому, какие взгляды бросают гости на меня и Бобби, я понимаю, что пересудами о моем разводе провонял весь Нью-Джерси, совсем как из-за выбросов нью-аркского клеевого завода. Все считают, что я дура, раз ушла от него.

– Солнце, ты как, держишься? – шепчет Бобби мне на ухо, укутывая меня в объятия, как в теплое одеяло.

– Спасибо, что пришел.

– Как я мог не прийти.

– Никак, – едва слышно отвечаю я.

Бобби не мастер писать сообщения и не особый любитель книг, но он стал важной частью моей жизни – ее первой трети, случись мне дожить до девяноста. Я клялась любить этого мужчину до конца своих дней, и в каком-то смысле так и будет. Бобби Биланча не затаивает обиды.

– Луи Монте был хорошим человеком, – говорит Бобби. – Он любил тебя, Джесс.

После чего выпускает меня и легонько гладит по щеке, прежде чем опуститься на колени перед гробом. Плечи у моего бывшего такие широкие, что на спине хоть ужин на восьмерых подавай. Бобби поднимает правую руку, чтобы перекреститься. От лба к поясу. От дальнего плеча (еще попробуй дотянись!) к ближнему. Прикладывает пальцы к губам. Крестное знамение выходит у него так ловко, будто он квотербек «Джайентс» и подает тайный сигнал игрокам линии нападения.

Мама смотрит на меня сощурившись и кивает на Бобби. У нее на лице написано, что она до сих пор скорбит о потере своего хорошо сложенного зятя. Она умудряется без единого слова дать мне понять, что упустить такого прекрасного человека в мире, где подобных ему не найдешь, было величайшей ошибкой в моей жизни. Я вдруг вспоминаю, как она танцевала с Бобби на нашей свадьбе. От этого грустно, но не настолько, чтобы заплакать. Похоже, носовой платок вернется к матери в первозданном виде.

Женщины из Сестринства святой Розы плывут друг за другом по центральному проходу похоронного зала и встают в две линии по обе стороны от гроба. Мама поднимается и идет к ним. Шуршание сумочек и постукивание четок сменяются гулом «Аве Мария». Под руководством Бейб Биланчи мы вспоминаем тайны Розария.

Моя бывшая свекровь просто красавица. Кругленькая и аккуратно припудренная, ни дать ни взять пончик-цепполе. В молодости она была изящна как скрипка, теперь же больше напоминает контрабас. Иссиня-черные волосы не знали другой прически, кроме прямого каре до подбородка, сколько я ее помню. В ярко-синих глазах затаилась хитринка, она там еще с наших школьных лет, когда Бейб была самой активной из мам и приносила в школу тридцать шесть капкейков с изображением Бобби даже не в его день рождения.

После окончания молитв папа и тетя Лил встают. Вслед за Сестринством и Рыцарями Колумба тетя Лил в сопровождении моих родителей покидает траурный зал и выходит через фойе на парковку. Вскоре внутри остаемся только я и дядя Луи.

Воздух наполняется запахом роз: либо к нам спустился с небес святой падре Пио[28]28
  Католический святой. По сообщениям некоторых верующих, кровь из его стигматов благоухала цветами.


[Закрыть], либо мистер Кортезе заменил картридж в аромадиффузоре (но я сторонница первой версии). Разъезжая по объектам, дядя Луи порой выражал свое трепетное отношение к святому. «Падре Пио исцелял страждущих одним прикосновением, но не мог исцелить себя, – рассказывал дядя. – Бедняга. Так страдал. Стигматы и все такое. Бывало, сидит ест макароны – и тут кровоточить начинает». Мы надеялись когда-нибудь посетить келью падре Пио в монастыре в Апулии, посидеть на его постели и примерить его перчатку. А теперь я никогда не сделаю всего этого, потому что без дяди Луи будет уже не то и вообще бессмысленно.

Я опускаюсь на колени перед гробом. На дяде Луи его лучший костюм, темно-зеленый из шерсти с шелком в тонкую полоску, белоснежная рубашка и лиловый галстук. Я разглаживаю ленту Рыцарей Колумба на дядиной груди и глажу его холодную руку. Хорошо, что про жилет не забыли. Дядя не хотел бы отправиться в вечную жизнь без его придающего уверенность охвата. Руки сложены на груди, между пальцами черные бусины четок. По счастью, за пару дней до попадания дяди Луи в больницу мы с ним зашли на маникюр в обеденный перерыв, так что ногти у него подстрижены, подпилены и отполированы. Он бы порадовался, что так удачно сошлось.

– Ты бы остался доволен прощанием, – тихонько обращаюсь я к нему. – Много людей пришло. В книге записи гостей не осталось места.

«Воспоминания – драгоценные артефакты», – сказал как-то дядя Луи, когда по просьбе Кристи Ронки мы заменили пол в ее доме точь-в-точь на такой же, какой положил много лет назад дедушка Монте. Я пыталась предложить что-то более современное и интересное, но клиентка хотела, чтобы все выглядело как прежде. Дядя Луи велел мне не наседать. «Воспоминания помогают людям держаться».

– Помоги мне держаться, – прошу я дядю Луи и, перекрестясь, поднимаюсь со скамеечки.

Забегаю в гардероб за сумкой. Есть-то как хочется. Слюнки текут при мысли о сладких подношениях, ждущих меня на маминой кухне. Когда умерла бабуля Би, я съела целый противень техасского шоколадного пирога в одиночку, пусть на это и ушла целая неделя. После пары порций я уже даже не брала тарелку и вилку, просто держала на противне нож и то и дело отрезала по куску, пока не остались только крошки и брешь в моей самооценке.

Когда я добираюсь домой, родители уже в постели. Кухня сплошь заставлена противнями, формами для выпечки и пластиковыми контейнерами. Подносы завалены лимонными полосками, семислойными печеньями и канноли. Тортов на тортовницах столько, что можно устроить с ними торжественную процессию. Два кекса-кольца с ромовой пропиткой наполняют кухню запахом бара во Фрихолде.

Я копаюсь в этом изобилии, пока не нахожу техасский пирог Женевьевы Белькастро. Беру нож для стейка и отрезаю приличный квадратный кусок шоколадно-кокосового лакомства. Потом открываю холодильник, чтобы налить стакан молока. Внутри полно мясных тарелок с капиколой, говядиной и индейкой. Формы для запеканок наставлены друг на друга, в огромной пластмассовой миске гора макаронного салата. Мама готова угощать скорбящих после возвращения с кладбища. Я обычно плачу при виде такой картины, но сейчас слезы не идут.

Взяв молоко и пирог, я спускаюсь в подвал. Ставлю еду на стол, с усилием стягиваю платье и переодеваюсь в пижаму. Пока чищу зубы, разглядываю свое лицо. Для человека, который еще не проронил не слезинки, выгляжу я паршиво.

Забравшись в кровать, пристраиваю ноутбук на коленях. Захожу в «Тирами» и вижу ответ на мою просьбу остаться с доктором Шэрон.

Уважаемая Джесс!

Мы считаем, что переход от одного специалиста к другому идет на пользу пациенту. Эффективность командной работы дает нам возможность оставаться лучшими в сфере онлайн-психотерапии. Пожалуйста, отправьте выполненное упражнение 2 доктору Рэймонду, как только появится возможность.

С наилучшими пожеланиями,

команда «Тирами»

Ну вот…

Уважаемый доктор Рэймонд!

Упражнение 2 прилагаю. Но есть более важная проблема, по поводу которой мне срочно нужен совет. Я только что потеряла самого важного человека в моей жизни, а заплакать не могу. Что со мной не так? Внутри пустота. Помогите, пожалуйста.

Д. К.-Б.

Я бросаю взгляд на пирог и решаю оставить его на завтрак. Перед тем как выключить свет, натягиваю одеяло до самого подбородка. Миссис Картенья обещала придержать для меня квартиру в Хобокене с условием внести залог до конца следующей недели.

Я принимаюсь было читать молитву, но тут снаружи поднимается буйный ветер, от его порывов дребезжат окошки над газоном. Сетчатая дверь резко распахивается, я приподнимаюсь на кровати и вижу, как в комнату несется вихрь опавших листьев. В дверном проеме чей-то силуэт. Мне так знакомы эта голова и широкие мускулистые плечи. Бобби Биланча не говорит ни слова. Он идет к кровати. Как по мановению волшебной палочки я преображаюсь. Волосы гладкие и блестящие, будто по ним ледозаливочная машина проехалась, на веках дымчатые тени, кожа сияет, губы таят соблазн. Я ежусь от холода, и Бобби забирается на кровать, чтобы согреть меня в своих объятьях и унять озноб. Я вдруг начинаю обливаться потом, будто прорубаю себе дорогу в густых жарких джунглях. Красная жидкость в термометре на стене поднимается до самого верха. Стены дрожат, кровать трясется, словно весь дом болтается в блендере на импульсном режиме. Слышен шум волн, хотя мы в полумиле от океана. Комнату заливает свет полной луны, придающий коже бледно-голубой оттенок, как у каррарского мрамора.

Вот я в крепких руках Бобби, а в следующую секунду мы уже стоим у кровати. Налетает ветер, лампочки гаснут, и только луна сияет в небе, а мы на каком-то танцполе под навесом, последние два человека на вечеринке, кроме диджея. Весь мир исчез, но нам плевать, мы по нему не тоскуем.

Придерживая меня за бедра, Бобби принимается целовать мою шею, постепенно продвигаясь все выше. И вот наши губы соприкасаются. Я закрываю глаза и растворяюсь, полностью принадлежа ему. Лучшее чувство в нашей супружеской жизни. Он откидывает с моего лба идеально гладкую и ровную новую челку. Стрижка ему нравится! Верх пижамы соскальзывает, а я даже не почувствовала возни с пуговицами, потому что на мне вовсе и не пижама, а легкое розовое платьице, в котором я ходила на выступление «Цирка дю Солей» в наш медовый месяц в Лас-Вегасе. Бобби опускается на колени, снимает с моих ног пушистые закрытые тапочки и кидает их через плечо. Я снова в пижаме. Она расшита пальмовыми листьями и напоминает диковинные обои в туалете у тети Лил. Бобби раздевает меня, его руки гуляют по всему моему телу. Тепло прикосновений вызывает желание поскорее принять его. Когда сетчатая дверь успела слететь с петель? Почему все трясется? Почему гремит гром и сверкают молнии, а дождя нет?

Я снимаю с Бобби галстук и расстегиваю его рубашку. Осыпая поцелуями грудь, вожусь с ремнем. Бобби крепко прижимает меня к себе, а потом укладывает на кровать. Вдруг он теряет равновесие и накрывает меня всем телом. Мы смеемся, но ничего не говорим. Я не могу произнести ни слова.

Становится чуть темнее. Видимо, луна зашла за облака, но я все равно вижу его глаза, жадно пожирающие меня. Бобби нетерпеливо целует меня и отворачивает покрывало, под которое я и забираюсь. Чувствую прохладу простыней. Бобби притягивает меня к себе, и мы сливаемся в объятиях. Он знает мое тело не хуже своего собственного, знает, как сделать мне приятно. Вот бы снова обрести дар речи. Столько всего хочется ему сказать.

Бобби переворачивается на спину, оказываясь подо мной, и целует меня с такой страстью, будто пытается наверстать упущенное за время разлуки. Кровать начинает подниматься над полом, как тесто в духовке, вылезающее из формы. Я бросаю взгляд на удаляющийся пол. Бобби не прекращает своих ласк, а кровать взмывает все выше и выше к потолку, но останавливается прямо под ним. Я соскальзываю с Бобби на матрас и стараюсь держаться крепче. Пол ужасно далеко. Дыхание перехватывает. Бобби обвивает меня рукой, как мягкой веревкой. Его тело прижато к моему. Матрас под нами скачет вверх-вниз. Я накрываю Бобби покрывалом и обнимаю его посильнее.

– Джузеппина!

Я открываю глаза:

– Мама?

Спросонья я совершенно ничего не понимаю.

– Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.

Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:

– Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.