Текст книги "Вид с озера Комо"

Автор книги: Адриана Трижиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Мне кажется, я видел кого-то с косой на перекрестке Северного бульвара и Сёрф-авеню, – наклоняет голову папа.

– Смейся-смейся, Джо. Времена меняются. Витай в облаках и дальше, потом пожалеешь. Выгляни на улицу. Темных домов больше, чем освещенных. Стоят вокруг озера, как гнилые зубы. Выпадают один за другим. Пыньк. Пыньк. Пыньк. Скоро улыбка исчезнет и на нас не будет лица.

– Боже правый, – качает головой папа. – Ты делаешь день еще грустнее.

– Традиции невозможны без перемен, – изрекаю я.

– Кто сказал такую чушь? – вскипает мама.

– Один ремесленник из Италии.

– Пусть оставит свой бред при себе. Джо, открой окна.

– На улице холодно.

– Мне плевать. Я потею как свинья. – Она понижает голос до угрожающего шепота: – Открой, а то я буду ходить с сердитой рожей, как мэр Джулиани. Я не смогла попасть в салон на укладку. Пришлось использовать спрей для прикорневого объема. Когда я потею, он течет. Здесь душно, как в конюшне. Если ты сейчас же не проветришь, все поплавится и будет тебе кошмар покруче, чем в «Доме восковых фигур».

– Мам, иди лучше освежи помаду, на корни волос никто и внимания не обратит.

– А что, стерлась? – спрашивает мама и сжимает губы.

– Контур вроде кольца вокруг Сатурна. Стоит подкрасить.

– Да? В этой семье на меня больше никто внимания не обращает. – Она кидает выразительный взгляд на отца. – Думаю, надень я бюстгальтер задом наперед, и это бы не заметили. Я невидимка. Тебе вон пришлось улететь в Италию и вернуться, чтобы стать центром внимания. Не знаю, как я жила без тебя, Джузеппина.

– Нормально ты справляешься. – Я забираю поднос из ее рук.

– Стараюсь. Я ведь была рядом с Лил в час ее смерти. Перед тем как закрыть глаза навсегда, она попросила любимый крем. «Сияние и мягкость», – прочла она на тюбике. Вот такие последние слова.

– Давай только не будем выбивать это на ее надгробии.

– Поздно. Мой брат был предусмотрительным человеком. Полностью оплатил все заранее. Бедная Лил. Умерла бездетной. Одна-одинешенька.

Я пока так и не успела рассказать маме о ее племяннике Мауро Лафортецце. Быть может, когда гости разойдутся и останутся только черствые сфольятелле и кофе, я все ей выложу.

– Счастье не только в детях.

– И все же было бы здорово, обзаведись они потомством. За брата у меня до сих пор душа болит. Он малышню любил. Эх… Что тут поделаешь. Такова жизнь. Лу достались успех и богатство, а мне – дом, полный детей. Кто тут выиграл? Кто проиграл? Поди разберись…

Подходит Конни с подносом крабовых котлеток из числа тех пятисот, что принесла Кармела в двух коробках из-под дорогих рубашек, выстланных вощеной бумагой.

– Я втюхиваю людям котлетки, будто на кон поставлена моя жизнь, – вздыхает Конни. – Желающих немного.

– Старайся лучше, – говорит мама. – Морепродукты портятся быстро.

– Нельзя же заставить людей есть.

– Еще как можно. Лебези. Настаивай. Принуждай. Встань и сверли их взглядом, пока не возьмут. Съедят как миленькие.

Мама уходит к кучке неитальянских гостей, с которыми тетя Лил была знакома по работе в «Эйвон». Мы с Конни дружно смеемся.

– Ну мама дает.

– Гроза Северного бульвара по прозвищу Жесть.

У стола с едой стоят врачи тети Лил. Когда умирает кто-то из родственников, у нас принято звать всех, кто пересекался с покойным хоть раз в жизни. В том числе на похороны и поминки зовут парамедиков, врачей, медсестер и сиделок. Так что у нас здесь международная конференция врачевателей всех мастей с разных концов земного шара. И даже они отказываются от крабовых котлеток.

Я иду за сестрой в кухню, чтобы пополнить запас сэндвичей на подносе.

– Кон, а что такое с Лизой?

– А что с ней?

– Странная какая-то. Будто принимает что-то.

– А может, и принимает. В наше время все что-нибудь да принимают, – нервно кусает губу Конни.

Позади меня распахивается дверь.

– Привет, Джесс. – Бобби Биланча целует меня в щеку.

– Как ты? – спрашиваю я.

Странно. Обычно приход Бобби угадывается заранее по запаху. Я нюхаю воздух, как ищейка, пытаясь уловить аромат мяты.

– Да ничего. А ты как?

Бобби больше не зачесывает волосы назад, теперь он носит их на пробор с выбивающимися отдельными прядками. Эдакий нью-джерсийский Райан Гослинг.

– Нормально.

– Хорошо, хорошо, – отвечает Бобби.

Да что с ним такое? Он никогда не повторяет «хорошо» два раза. Что-то не так. Я думала, в январе мы распрощались в аэропорту Милана на хорошей ноте. С тех пор мы толком и не общались, разве что переслали друг дружке пару мемов о Джерси. Мне казалось, мы все окончательно решили. Но что-то изменилось.

– Я бы хотел потом с тобой поговорить, – сообщает Бобби.

Конни спешно уходит.

– Ладно, Бобби. Можем вместе помыть посуду.

Он растягивает губы в улыбку, но она превращается в гримасу неуверенности. Нет, он не останется помочь с посудой. Я это выражение лица знаю, это твердое «нет». Похоже, в Италии нам не удалось заложить крепкий фундамент будущей дружбы.

– Я не настаиваю, если что. Спасибо, что пришел!

Мы вместе с Бобби входим в столовую, и тут входная дверь распахивается. В дом врывается промозглый ветер. Будем надеяться, он охладит мою мать, которая как раз спускается по лестнице с щедрой порцией красной помады на губах и таким толстым слоем пудры на лице, что она похожа на обсыпанный сахаром пончик. Наверное, лампочки над зеркалом перегорели.

Мать, как и все присутствующие, смотрит на дверь. Гул голосов в комнате становится все глуше, как бывает, когда проваливаешься в кому, закрываешь крышку горизонтального солярия или видишь на пороге двух гостей, явившихся незваными на похороны в маленьком джерсийском городке.

Тусклый серебристый предвечерний свет очерчивает силуэты, похожие на Рэндольфа Скотта и Джоэла Маккри на фоне горизонта в том вестерне[103]103
  Имеется в виду фильм «Скачи по высокогорью».


[Закрыть], что я сто раз смотрела с бабушкой Монте, только перед нами не ковбои. Это итальянцы с того берега океана.

23. Сюрприз-сюрприз!

Едва завидев новоприбывших, гости умолкают. Первым входит Мауро Лафортецца в хорошо скроенном клубном пиджаке с галстуком и свободных брюках. Следом появляется Анджело Страцца, он в более строгом, пошитом на заказ костюме, но галстук ослаблен. Мужчины, вырванные из привычной среды обитания, в новой обстановке часто блекнут, но только не Анджело. Он блистает, как тосканская золотая монета. Вожделение охватывает всех женщин в комнате при виде такого красавца. В наступившей тишине слышно, как щелкают бретельки лифчиков и резинки утягивающих трусов, когда хозяйки поправляют их, чтобы выглядеть перед прекрасными незнакомцами как можно лучше. В Биланча-ленде таких называют свежим мясом.

А что же я? А я испытываю какое-то странное ощущение, одновременно вожделение и детский восторг. Родные, друзья и соседи отступают от двери, как волны от берега озера Комо, чтобы лучше рассмотреть незнакомцев.

– Джузеппина здесь? – спрашивает Анджело, вглядываясь в толпу.

– Она подает кофе, – громогласно отвечает моя мать. – А вы, собственно, кто? – интересуется она с подозрением.

– Анджело Страцца, – представляется он, протягивая ей руку. – А вы кто, синьора?

– Я ее мать, – пожимает мама руку Анджело. – А как зовут вашего спутника? – кивает она на Мауро.

Я пытаюсь пробиться к матери, но не успеваю вовремя.

– Я Мауро Лафортецца, ваш племянник.

Оживившаяся было толпа гостей вновь затихает, будто на них накинули брезент и они медленно задыхаются под ним. У нас неизвестной родни не бывает. Не нужно даже отправлять образец слюны на анализ в лабораторию где-нибудь в Техасе, мы свои гены видим издалека, как синюю мигалку ночью на шоссе. Все понятно по телосложению. Доказательствами родства нам служат широкие плечи, высокая талия, низкие бедра, крепкие ноги, умелые руки и скептический настрой.

– Джо! – зовет мама отца. – Тут какой-то мужчина. Говорит, он наш племянник со стороны Баратт.

– Фамилия Баратта вроде не звучала, – говорит отец, который все это время был здесь же.

– Вы, наверное, из этих, канадских, – вымученно улыбается мама, глядя на Мауро, а потом поворачивается к папе: – Ну этой твоей родни из Торонто, как их там… – щелкает она пальцами, пытаясь вспомнить.

– Роккафорте?

– Ах да, Роккафорте! Твои кузены с задранным носом. Чуть курносые, в смысле, а не задаваки, хотя в некоторых одно сочетается с другим. – Мама обращается к отцу так, будто, кроме них, в комнате никого нет. – Кто знает, где еще затерялась кровная родня Баратт? У вас то там то сям выскакивает какой-нибудь отщепенец. Как тот кузен из Филадельфии. Паскуале, кажется?

– Пэтси. Но он никакой не отщепенец. Просто мы не близки.

– Но этот вряд ли из Пенсильвании. – Мама оценивающе разглядывает Мауро с головы до ног. – У него итальянский акцент такой же сильный, как давление моих компрессионных чулок.

– Синьора, вы не поняли. Я родня лично вам, по линии Каподимонте, – объясняет Мауро.

– Быть такого не может! – театрально восклицает мать. – У моего брата и его жены, да покоится она с миром, детей не было. Мы похоронили ее утром.

Я наконец продираюсь к матери мимо трех ее знакомых из Сестринства – на мое счастье, они подвыпили и пасуют передо мной, как игроки с неудачными картами.

– Мам, есть разговор.

– Теперь ты созрела поговорить? После стольких месяцев за границей? Знаешь что, Джузеппина? У нас тут траур. Разговаривать мне сейчас совсем не хочется.

– Мам.

– Что-то мне твое лицо не нравится. Джо! Посмотри на нее. Она какая-то пришибленная. Бледная совсем.

– Бумажный пакет принести? – спрашивает папа.

– Съешь что-нибудь, – волнуется за меня Конни. – Крабовую котлетку? – предлагает она, подсовывая их мне прямо под нос.

– Ты что, ей не сообщила? – Мауро смотрит на меня в упор.

– Не было удобного случая.

Мауро медленно кивает и хмыкает.

Я решаю заговорить с Анджело, но не успеваю даже поздороваться, как он предъявляет мне претензию:

– Ты уехала не попрощавшись.

– Моя тетя скоропостижно скончалась.

– Можно ведь было оставить записку или сообщение. Или позвонить, – мягко укоряет он.

Женщины вокруг сочувственно вздыхают, принимая сторону Анджело. Я стараюсь не обращать на них внимания.

– Я заходила к твоей матери оставить Смоки.

– Ей ты тоже не сказала, куда собираешься.

– Что еще за Смоки? – Мама обмахивается стопкой бумажных салфеток. – И откуда вы знаете мою дочь? – допрашивает она Анджело, повернувшись ко мне спиной.

Я смотрю ему прямо в глаза:

– У меня есть правило не сообщать ни о чьей смерти по электронке. Я думала, тебе Конор позвонит.

Тут входит Конор, а следом за ним Гаэтано.

– Парковаться пришлось в соседнем городе, – ворчит Конор. – Народ, когда на вечеринке больше пятидесяти гостей, нужно нанимать парковщика. Такие в Джерси порядки.

– Кто все эти люди?! – чуть ли не кричит мама. – Их становится все больше, как гуппи в аквариуме. Тут вход только по приглашению. И парковочных мест у озера полно, – огрызается она на Конора.

– Боже мой, Филли. Еды на всех хватит. На кухне еще две коробки крабовых котлеток. Угощайтесь все, – призывает папа гостей.

– Отвечала бы хоть на сообщения, – продолжает Анджело так, будто нас не слушают все горожане. – Ты еще вернешься в Италию?

– Она пока не решила, – громко отвечает за меня мать. – Вы не видите, что у нас сложный период? – Повернувшись к подружкам из Сестринства, она шепчет одними губами: «Вот наглец!»

Гости подходят ближе к итальянцам из-за океана. Некоторые берутся за руки, будто вот-вот заиграет музыка и все начнут плясать тарантеллу, размахивая под аккомпанемент тамбурина кухонными полотенцами вместо платков.

– Это правда? – испытующе смотрит на меня Анджело. – Ты не вернешься?

– Да кто вы такой? – снова вскидывается моя мать. – Мы вас вообще не знаем!

– Это Анджело Страцца. Он ремесленник.

– Тот самый, что сказал ерунду про традиции? – презрительно усмехается мама.

– Нет, он позолотчик из Каррары.

– Фоторамки, что ли, делаете? – корчит гримасу мама.

– Я просто волновался за Джузеппину, – спокойно объясняет Анджело.

Мама поворачивается ко мне:

– Ты не говорила, что занялась изготовлением фоторамок.

– Ни я, ни он этим не занимаемся.

Анджело притягивает меня к себе. Гости хором вздыхают со звуком, похожим на курлыканье голубей в ожидании хлебных крошек на площади Святого Петра. Пьяная Лиза пробивается ко мне сквозь толпу.

– Господи, ты кого-то нашла! Я так счастлива! Еще и красавчик! – Лиза разглядывает Анджело с ног до головы, как настоящая девушка из Джерси. – Джесс, мы с Бобби встречаемся с первого дня Великого поста. Пересеклись в приложении для знакомств. Называется «Клэсп». Я хотела тебе написать или позвонить, но твоя мама сказала не лезть – мол, ты всех из Лейк-Комо заслала на Остров. И меня тоже, – начинает всхлипывать Лиза. – Я бы сразу рассказала, но уважаю правила Острова.

– Не сваливай все на меня, Лиза Наталицио! – протестует моя мама. – Я сказала, что Джузеппина известит нас о своих планах на жизнь, когда будет готова. Мы старались ей не мешать. Конечно же, она выбрала максимально удаленное отсюда место, еще и за океаном, но кто я такая, чтобы судить. Это ее жизнь, ей и жить. А наше дело стоять и ждать указаний. Что еще с нас, дурачков, возьмешь?

Гости ждут, затаив дыхание. Я окидываю их взглядом. Всем интересна моя реакция. А как иначе? Никакое семейное сборище на нашей улице не обходится без скандала или импровизированного барбекю. Мне не хочется ни того ни другого, и я обращаюсь к Лизе:

– По-моему, это прекрасно.

– Я думала, ты разозлишься на меня. И на Бобби. На нас обоих.

– С чего мне на тебя злиться? Ты сделала мне стрижку, изменившую мою жизнь. Жаль, что дядя Луи не смог ее увидеть. Я за тебя рада. – Я обнимаю Лизу. – Значит, платье нужно отдать поскорее?

– Оставь себе, – отвечает Лиза, прижимаясь крепче.

– Можно и правда оставить, она-то взамен урвала твоего бывшего мужа, – язвит мама, а все ее товарки из Сестринства согласно кивают.

– Мам, почему ты не рассказала мне о Бобби и Лизе?

– Не было удобного случая. Мы квиты?

– Не злись на маму. Я тоже знала, – подает голос Конни.

– Мы все знали! – восклицает Патти Чилиберти, вице-президент Сестринства, и поднимает бокал. – Владелец мясной лавки должен быть счастливым. Какой воскресный обед без мяса из лавки Биланчи? Спустись с небес на землю. Некоторым еще жить в этом городе.

Тут подходит и сам Бобби.

– У нас случайно завертелось. Все, что я сказал в Италии, правда. Ну, было правдой. Я вернулся домой и никого не искал. И Лиза не искала.

– Только онлайн. – Патти еще раз поднимает бокал и пьет.

– Патти больше не наливать! – командует мама. – Она как напьется, выдает больше информации, чем газета «Стар-Леджер».

– Я твердая. Резвая. Трезвая, – оправдывается Патти. – А эти молодые люди есть в «Клэспе»?

Мауро, Анджело, Конор и Гаэтано идут за напитками. Патти не обращает на их перемещения никакого внимания и, размахивая рукой со стаканом на манер дирижера, говорит:

– Расскажите все с самого начала.

– Мы все вместе учились в школе, – медленно тянет Лиза, пытаясь казаться трезвее.

– Мы все любили Бобби Биланчу, – откровенничаю я, – но Лиза больше всех.

– Это правда?

– Тогда нет. Теперь да. Я боролась с собой. От угрызений совести чуть курить снова не начала. – Лиза вытирает слезы рукавом. – Я боялась радоваться своему счастью. Переживала, что ты разозлишься. Я не хочу тебя злить. А вот быть счастливой очень хочу.

– Я не злюсь. Я за тебя рада. За вас обоих.

Я обнимаю их и вспоминаю свое детство: Бобби всегда был рядом, и Лиза тоже. То, что они сошлись, вполне естественно. Кроме них двоих, в Лейк-Комо нет одиночек старше тридцати. Развитие их отношений было так же неотвратимо, как ежегодный городской праздник, наплыв туристов в июле и береговая эрозия. Иначе быть не могло.

– Я же говорил, что Джесс поймет, – подбадривает Бобби Лизу.

Она поднимает на него свои прекрасные глаза цвета зеленых оливок.

– Джесс – умница, – улыбается мне Бобби.

Умница. Самая ценная похвала во всем Лейк-Комо. Надеюсь, я ее уже переросла.

– Не надо курить, Лиза, – утешаю я ее.

Лиза берет меня за руки, как в детстве, когда мы прыгали вместе через две скакалки на асфальтированном школьном дворе.

– Ты точно на нас не сердишься?

– Я хочу, чтобы все нашли свое счастье, – говорю я, разводя руки широко, как статуя Иисуса во дворе у кузины Кармины.

– Мы как раз нашли, – тихо произносит Лиза, – но как же ты?

– Я хочу быть долькой лимона в самбуке. Выжать себя целиком во имя не зря прожитой жизни, чтобы в конце осталась лишь полоска кожуры.

– Господи, ты в монастырь собралась? – вопит мать. – Джо, она думает уйти в религию! Надо что-то делать!

– Сомневаюсь, что Джузеппине такое придет в голову, – подмигивает мне папа.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Лиза.

– Все на свете. Я так мало где была. Хочу увидеть Апулию, Сицилию, Капри и Сорренто. Побережье Адриатического моря. Съездить в Черногорию. К голубому Дунаю. В Грецию.

– Турагентом, что ли, хочешь стать? – интересуется Бобби.

– Нет, Бобби, не хочу, – отвечаю я со смехом.

Мы с Лизой переглядываемся точно как в детстве, когда Бобби ляпал в школе какую-нибудь глупость. Такая у нас троица. Знаем друг друга с пяти лет, и до одного из нас всегда туговато доходит.

– Я хочу строить, создавать, – говорю я. – Хочу и буду.

– А я как раз турагент, – во весь голос произносит Марина, а ее мать подталкивает ее вперед.

Взгляды гостей прикованы к Марине. Все сорок пять лет своей жизни она разговаривала почти исключительно шепотом. Обретение ею голоса поражает людей едва ли не больше, чем то, что мой бывший муж и лучшая подружка теперь вместе.

– Она работает на «Американ экспресс», – громко добавляет Кармела.

– Все это прекрасно знают, Карм. Может, тебе еще рекламу в церковной брошюре напечатать? – язвит мама, направляясь в гостиную, и по пути берет Мауро под руку.

– А ведь стоит, – поддерживает идею Патти. – Расширит клавиатуру.

– Клиентуру, наверное? – уточняю я.

Кармела кричит маме вслед:

– Филли, люди постоянно куда-то ездят. Может, им как раз нужна информация. Когда работаешь с людьми, надо им об этом рассказывать. Этим я и занимаюсь.

– Есть варианты со скидкой, – возвещает Марина. – Я в курсе самых выгодных предложений.

– А в Италию? – интересуется Патти.

– И туда. И во много других стран мира. Можно найти бюджетный круиз.

Гости разом оживляются. Круиз со скидкой в Лейк-Комо вызывает больший ажиотаж, чем какой бы то ни было скандал. По мере того как гул нарастает, общий настрой становится явно бодрее. Бармен взбалтывает джин в золотистом шейкере. Мир вращается вокруг нас. Мауро, Анджело, Гаэтано и Конор отходят на второй план, остаемся только мы с Бобби и Лизой. Они переглядываются между собой.

– Все сложилось так, как должно было, – заверяю я их, готовясь отпустить.

Отступив от толпы, я делаю глубокий вдох и выдыхаю весь страх и тревогу, за которые раньше так крепко держалась, потому что боялась потерять все. Сердце больше не колотится так сильно, в горле нет комка. Дышится свободно.

Бобби обнимает Лизу, а она несказанно рада ему принадлежать. Гости поздравляют их с началом отношений.

Я сделала счастье Бобби своей целью, проектом. Пусть теперь им занимается Лиза, если ей хочется. В общении с мужчиной, которого знала ребенком, есть особые преимущества: ты помнишь его тем мальчишкой, который еще не цеплялся за представления о том, каким должен быть настоящий мужчина. Мальчишки ведь могут быть такими же ранимыми, как и девчонки.

Лиза и Бобби обвенчаются в церкви Святой Екатерины, широко отпразднуют в яхт-клубе «Маллард-айленд» и станут жить вместе в Биланча-ленде. Кто-нибудь из гостей сломает зуб о засахаренный миндаль, но все будут говорить, что это на счастье. Никто и не вспомнит, что мы с Бобби когда-то были женаты. Наш брак станет чем-то вроде заправочного комплекса имени Молли Питчер на джерсийской автомагистрали, где можно поесть и передохнуть, перед тем как ехать дальше до места назначения. Жизнь в Лейк-Комо продолжается.

Бобби Биланча без паники.

Бобби Биланча брось старое.

Я окидываю взглядом комнату. Запах калабрийского апельсина оживляет мой печальный день. Это от Анджело Страццы, который стоит у бара, болтая со старушками из Сестринства. Они столпились вокруг него и соблазняют чем могут – своей выпечкой (если бы я не уехала, рано или поздно оказалась бы на их месте).

– Мама зовет тебя в гостиную, – сообщает папа.

Я киваю. Рановато я подумала, что вот он, душевный покой.

– Напитки бесплатно, угощайтесь! – выкрикивает папа в толпу.

– Они и без напоминаний угостились, – шепчу я ему.

– Сил тебе, – желает Конни, провожая меня в гостиную.

– Все будет нормально, – заверяю я сестру.

Старый добрый городок на озере Комо, сундук с кипой секретов, старых, как кружевные салфетки, доставшиеся от двоюродной бабушки. Этот город не меняется, он вечен. Один юморист неитальянского происхождения как-то спросил аудиторию: «Что таит озеро Комо?» – ожидая пикантных подробностей. «Рыбу», – ответили ему.

Мама и ее племянник Мауро стоят в официальной гостиной, маленькой неиспользуемой комнатке рядом с настоящей гостиной. Белый свет лампочек заливает фарфоровую Мадонну, два белых полукресла, белый диван и белый ковер. В такой обстановке кажется, что ты тонешь в молочном коктейле в окружении христианской символики.

Мама держит Мауро за руки, широко разведя их, будто собирается водить хоровод. Отец нависает сбоку, словно священник, следящий, чтобы жених не сбежал. Анджело тоже входит в комнату и присаживается на белоснежный диван. Конор встает рядом со мной.

– В ирландских семьях такого не случается. Мы просто заминаем дело, будто ничего и не было, – шепчет Конор мне на ухо.

– Ну как тебе новости, мам?

– Ну, братик, мерзавец треклятый! – качает головой мама. – Как раз в его духе. Оставил козырь напоследок.

Нас прерывает звонок в дверь.

– Откроешь, Джо? – просит заплаканная мама.

Папа идет открывать и возвращается с детективом Камповильей. Мать бросает на меня измученный взгляд:

– Неужели в штаб-квартире ФБР в Филадельфии раздается сигнал каждый раз, когда умирает кто-то из моих родственников?

– Прошу прощения за беспокойство, миссис Баратта.

– Ну да, конечно. Конни, налей агенту кофе. Анджело, Мауро, идемте со мной. Джо, веди скорее сына. Не хочу, чтобы Джузеппину тут мучили без адвоката.

– Все нормально, мам, – говорю я, приглашая агента присесть. – Мы с детективом Камповильей много общались.

Мама закрывает уши руками.

– Не желаю ничего знать! – кричит она, выбегая.

– Мне остаться? – спрашивает Анджело.

– Лучше иди. Потом поговорим. Не хочу портить свой идеальный образ раньше времени.

Анджело и Конор уходят. Появляется мой брат.

– Добрый день, детектив! – говорит он, закрывая за собой дверь.

Мы с Джо садимся на диван напротив гостя.

– Как вы? – спрашивает Камповилья.

– Будет лучше, когда с делами дяди Луи все прояснится.

– Мы задержали мистера Гульотти. Но связать его со «Стильным гангстером» не так-то просто. Нам бы очень помогло, если бы вы согласились прийти к нему в тюрьму, надев прослушку.

Я перевожу взгляд на брата.

– Так ли это необходимо? – спрашивает он.

– Это в ваших интересах, мисс Баратта. Если удастся доказать связь мистера Гульотти со счетами, мы снимем с них арест. Тогда можно будет забрать деньги, выплатить налоги и оставить все позади. Вы с нами сотрудничали, и документы подтверждают правдивость ваших показаний. Осталось только разобраться со средствами.

– Могу я поговорить с братом наедине?

– Разумеется.

Камповилья встает и выходит.

– Мне его предложение по душе. Ты заслуживаешь вознаграждения после всех этих испытаний, – говорит Джо.

– Мне надо все обдумать. Скажи ему, что я напишу. До того, как подвести черту в деле «Стильного гангстера», я должна сделать еще одну важную вещь.

*

Женщины из Сестринства полным составом окружили Анджело кольцом, будто он выпускной костер в старшей школе имени Папы Иоанна. Стоит только услышать родной говор из уст симпатичного мужчины, сохранившего все волосы, эти степенные италоамериканки вмиг превращаются в стаю хищниц.

– Дамы, вы позволите украсть синьора Страццу? – Я беру Анджело под руку.

– Мы от него в восторге! – сообщает мне Патти Чилиберти, теребя прядку волос так, будто закручивает прутик-скрутик на пакете с хлебом из пекарни «Дель-Понте» в Брэдли-Бич.

Я веду Анджело через столовую в кухню, где толпятся еще женщины. Мы проталкиваемся к дверке в подвал и спускаемся в мою старую комнату. Там, где раньше стояла моя кровать, теперь хранятся два кондиционера и мешок для садового пылесоса.

Я обвиваю Анджело руками.

– Зачем ты приехал в Нью-Джерси?

– Можешь не напоминать, что я тебе не нужен.

– Очень даже нужен. Ты хороший друг.

– Ненавижу это слово, что на английском, что на итальянском. Из женских уст оно звучит просто ужасно.

– Но так называться почетно.

– Так называться означает потерять все шансы на романтику.

– Тогда я больше никогда не назову тебя своим другом.

– Обещаешь?

Вместо ответа я целую Анджело. Он прижимается губами к моей щеке, а потом снова впивается в мои губы. Сверху доносится топот, то и дело раздается заливистый женский смех.

– Может, пойдем отсюда? – спрашивает он, оглядевшись. – Что это за комната?

– Я жила здесь раньше.

– Какой ужас.

– Не переживай, тебя мама положит спать в доме тети Лил. Он лучший в квартале. Со всеми атрибутами роскошной жизни.

– Ну ладно.

Анджело прижимает меня крепче и зарывается лицом мне в шею. Надеюсь, запах средства от моли ему по душе.

– А ты где будешь спать? – спрашивает он.

– Не в подвале.

Я выпускаю Анджело из объятий. Потом подхожу к старому шкафчику, выдвигаю маленький верхний ящик и нащупываю спрятанное в носке помолвочное кольцо, а потом убираю его в кармашек платья.

– Теперь можем идти.

– Сначала скажи все-таки, какие у нас отношения.

Я обхватываю лицо Анджело руками и снова целую его, на сей раз еще более страстно.

– Ну что, понял? Или нужен «Гугл Транслейт»? Пойдем уже. Найдем кузена Мауро и заселим вас.

– Хочу быть рядом с тобой.

– Ты будто мою маму не встречал. На это можно не рассчитывать.

Мы возвращаемся на кухню, где по-прежнему куча женщин. Все оборачиваются на нас.

– Кое-кому нужно освежить помаду, и это не я, – тихонько говорит мама. – Огненное кольцо, – добавляет она, водя по воздуху пальцем вокруг своих губ.

Тут открывается дверь, ведущая в кухню с заднего крыльца. Бейб Биланча толкает ее бедром, потому что в руках держит подарочную коробку из магазина «Нордстром», доверху набитую печеньем, ее фирменными кунжутными хрустяшками.

– Что я пропустила?

Лучшее

Последние парадные блюда отправляются на полку с подписью: «Лучшее». Здесь хранятся посуда и серебро исключительно для воскресных ужинов и торжеств. В основном это сервировочные приборы, унаследованные мамой от бабули Би, ее свекрови, и остатки добра бабушки Монте, разделенного между двумя ее детьми. При дележе наследства Баратт блюда получила сестра отца, Памела. Мама предложила тете Пэм забрать и серебро, но та сказала: «Нет-нет, так хотела мамуля». Хотя бы иногда в нашей семье и правда уважают желания покойного. Куда больше историй про то, как предки бродят неупокоенные в загробном мире, потому что обещанная им дорогая итальянская керамика оказалась в чужих руках. Уж я-то выполню указания дяди Луи и тети Лил в точности как положено.

В Лейк-Комо все неизменно: мы живем, умираем, а те, кто остался, начищают серебро к очередному сборищу. В какой-то степени традиции всегда будут служить мне опорой. Свежий горячий кофе у мамы на кухне успокаивает лучше любых препаратов, созданных многочисленными фармкомпаниями с севера Нью-Джерси. Маме я тоже наливаю чашечку.

– Бери кекс, – предлагает мама, пододвигая ближе тортовницу с лимонным кольцом, от которого отъедена четвертушка. – Не знаю, куда деть все это сладкое. Холодильник в гараже набит под завязку.

Я отрезаю кусочек и пробую.

– Кто его испек?

– Елена Нахманофф. Такой у нее лучше всего получается. И всегда расходится хорошо. – Мама делает глоток. – Ты единственная из моих детей знаешь, какой кофе я люблю.

– Потому что я одна была внимательна. Приходилось. Как положено служанке.

– Ну чего ты. Мой Джои тоже помогает. Да и Конни по-своему.

– Ну да. Мы все равны, – говорю я искренне.

На психотерапии меня научили, что сарказм – это щит, который выставляют тонко чувствующие люди, предвосхищая угрозу. Мне больше ничто не угрожает, можно и доброту проявить.

– Тебе не грустно из-за Бобби и Лизы?

– Нет. И я вернула Бобби кольцо.

– Джузеппина! Ну кто так делает. В будущем деньги еще пригодились бы.

– Да ладно.

– Стараешься, из кожи вон лезешь, а семья только все разбазаривает. Не судьба нам стать богатыми! – причитает мама.

– Не всем же быть Вандербильтами и Рокфеллерами.

– Они-то не итальянцы. Но от богатства я бы не отказалась, – вздыхает мама. – Впрочем, ну вас. Живите как хотите. – Она внимательно разглядывает меня и протягивает мне печенье. – Хорошо выглядишь, Джузеппина.

– Спасибо, мам, ты тоже.

– Италия пошла тебе на пользу.

– Ты должна увидеть Италию, – говорю я маме, беря ее за руку.

– Я подписана на твой Инстаграм. Ловлю любые крохи.

– Нет, я серьезно. В Италии нужно побывать лично. Я ужасно жалею, что мы так и не свозили бабушку Монте. Надо было.

– Доехали до гор Поконо, и то хорошо. Монте и Баратты не искатели приключений.

– Мы знаем толк в странствиях. Мы же иммигранты.

– А что этот Анджело? Грин-карту через тебя получить хочет?

– Мам!

– Ну вот и ответ. Значит, он тебе нравится. Ты счастлива, Джузеппина?

Я откидываюсь назад, оглушенная, словно птица, на полной скорости влетевшая в стеклянную дверь.

– Что такое? Сидишь ошарашенная, будто пощечину получила.

– Ты никогда меня об этом не спрашивала.

– Как так?

– А вот так, – говорю я и задумываюсь. – Да, я счастлива. – Потом вспоминаю доктора Дарлин, советовавшую мне зеркалить вопросы: – А ты счастлива?

– Не знаю. Я в курсе, что мешала счастью своих детей, пусть и не специально. Это я подтолкнула тебя к браку с Бобби Биланчей, чтобы ты всегда оставалась рядом. Когда ребенок уезжает от тебя – и неважно, сколько ему лет, – это как большой палец потерять. Или даже два.

– Я уехала не для того, чтобы тебя расстроить. Я уехала, чтобы повзрослеть. Может, старовата я для этого, но рано или поздно ведь надо, и я рада, что собралась. Я должна была показать тебе, как со мной обращаться.

Мамин настрой тут же сдувается, как суфле (доктор Дарлин заслуживает премии за эту фразу).

– Все нормально, мам, – добавляю я.

– Точно? – переспрашивает она.

– Помнишь попугая бабушки Монте?

– Какого именно? Их было много.

– Оскара Хаммерстайна-четвертого, если не ошибаюсь. Бабушка кормила его свежим салатом с огорода.