Текст книги "Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ)"

Автор книги: Адель Хайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26

Утро выдалось солнечным. Небо было чистое, ночная прохлада быстро сменялась тёплым воздухом, и несмотря на то, что дома мы позавтракали и выехали рано, чтобы успеть в Горенки до обеда, мне неожиданно захотелось пирожных. Спонтанное решение возникло, когда мы свернули на Владимирскую, и я увидела её.

Небольшая кондитерская пряталась между булочной и аптекой, и я бы проехала мимо, если бы не витрина. Сквозь стекло просматривались крошечные столики, за которыми сидели люди, а по самому стеклу, отражаясь, переливались золотые огоньки, освещая огромный торт, украшенный розочками.

– Маш, – сказала я, не успев толком подумать. – Хочешь эклер?

Глаза подруги загорелись так, что я даже не стала дожидаться ответа. Я и не сомневалась. Эклеры – это ведь лучшее средство от романтических страданий.

– Останови! – крикнула я извозчику. – Вон у той витрины.

Бородатый мужик на козлах оглянулся с таким лицом, будто я попросила его развернуть карету и ехать обратно. Оно и понятно – от дома мы отъехали минут семь, не больше, а я уже велела остановиться.

– Барыня, вы же сказали в Горенки…

– В Горенки успеем. Встань вон на той площади и жди. – Я порылась в кошельке и протянула ему монету сверх уговоренного. – На пирожки, чтоб не скучал.

Бородатое лицо мгновенно смягчилось, и я едва не рассмеялась. Я была готова поспорить, что пирожки у него и так припрятаны где-то под облучком – такие из дома без запаса на обед не выезжают. Но лишняя денежка ещё никому не вредила.

Прилавок кондитерской встретил нас разноцветным, кремово-безешным, ягодно-розовым разнообразием. В зале стоял запах, от которого, кажется, отступила бы любая хандра. Пахло ванилью, шоколадом и кофе. Я взглянула на повеселевшее лицо Маши и подумала, что это было отличной идеей, тем более что мы давно просто так никуда не выходили.

Мы взяли по большой чашке напитка, я взяла кофе, а Маша какао. Эклеры мы взяли разные, чтобы можно было поменяться и попробовать, не объевшись при этом. Я взяла малиновый, а Маша фисташковый. А потом не удержались и прибавили к ним корзиночку с ягодами – одну на двоих.

Сели у окна. Я надкусила эклер – он оказался до неприличия воздушным, таял на языке прежде, чем я успевала распробовать, – и в этот самый блаженный миг услышала за спиной голоса.

Сплетничали две девушки, и всё бы ничего, да вот имена были знакомые.

По тому, как застыло лицо Маши с поднесённой ко рту ложечкой, я поняла, что она тоже всё отлично слышит.

– А я тебе говорю – у него никаких обязательств нет, – говорила одна, немного растягивая гласные, словно ей говорить было лениво.

– А до меня доходили слухи, что на приёме у Разумовской он глаз не сводил с Балахниной. – отвечала другая.

– Ну и что, что не сводил? Официально-то ничего так и нет. В газетах ни о какой помолвке не писали. – Ложечка звякнула о блюдце. – Я отцу так и сказала, чтобы сговаривался. Недаром же он его начальник, а от помощи в карьере ещё никто не отказывался, да и магия у нас с ним куда ближе.

– И тебя не смущает, что он бастард?

– Это сейчас наоборот плюс. Отца его, конечно, сослали, но род-то древний. У нас-то фамилия тоже не уходит в глубину веков, прадед мой ещё коров пас, это же дед за геройство дворянство получил. Поэтому таким, как мы, надо друг друга держаться.

Девушка замолчала, стало слышно, что она отпивает из чашки. Молчали и мы с Машей, интересно же, что ещё скажут.

И дождались:

–Я уверена, что кто-нибудь породовитее на мне не женится. А тут, посмотри: он молод, хорош собой, и не беден. Не за старика же мне идти. Если папенька с ним сговорится, я и думать не стану, сразу соглашусь. Представляешь, как зазвучит: Анастасия Алабина…

Девица мечтательно вздохнула и тут же чавкнула, откусив пирожное, – и я искренне, всем сердцем пожелала ей подавиться.

Я перевела взгляд на Машу. Лицо подруги было застывшим, как будто неживым.

Её половинка ягодной корзиночки так и лежала на тарелке. Маша смотрела на эту ягодную половинку, но видела, кажется, совсем не её. И я уже кляла себя последними словами за то, что затащила её именно сюда, именно сегодня.

– Маш. – Я накрыла её руку своей. – Маша, перестань.

Она подняла на меня глаза, в них стояли слёзы.

– И допивай своё какао, – твёрдо сказала я. – Я точно знаю, что шоколад помогает лучше любого носового платка.

За соседним столиком наконец прекратили обсуждать матримониальные планы и перешли сплетни о каких-то неизвестных нам с Машей знакомых, периодически хихикая.

– Маш, – сказала я тихо, наклонившись через стол. – Ты ведь сама знаешь. Настоящее всегда выдерживает такие вот штормы. Настоящему они не страшны – оно с честью проходит любое испытание.

– А если оно не настоящее, Даш? – Она посмотрела на меня больным, беспомощным взглядом.

– А если не настоящее, – я задумалась всего на секунду, – то зачем оно тебе вообще? Это всё равно что вместо вот этого, – я кивнула на пирожное, – грызть вон то, что в витрине.

Маша удивлённо моргнула:

– Так оно же из папье-маше.

– Вот именно. – Я улыбнулась ей как могла мягко. – Если чувство не настоящее, оно как пирожное из папье-маше. Красивое, а есть невозможно.

Маша помолчала. А потом вздохнула – и в этом вздохе уже было меньше слёз.

– Поехали, – сказала она.

– Поехали.

В карете она вдруг повернулась ко мне.

– Даш… скажи честно. Ты ничего не сделала, чтобы та девица поперхнулась?

– Нет, конечно, – ответила я с самым невинным лицом. – Честное слово. Я просто об этом подумала.

– Ох, ничего себе мысли у тебя какие сильные! – И Маша наконец рассмеялась.

Но я видела, что грусть в её глазах никуда не делась, только спряталась поглубже. И мне до боли захотелось, чтобы всё наконец наладилось. Чтобы не осталось сомнений – кто прав, а кто нет, кому можно верить, а кому нельзя. Ведь именно в такие времена и становится ясно, чего стоит каждый из нас.

Горенки встретили нас тишиной.

Мы долго стучали в калитку, прежде чем за ней послышались шаркающие шаги.

Открыла пожилая женщина с серым, осунувшимся лицом.

– Мария Григорьевна дома? – спросила я.

– Дома-то дома… – Женщина запнулась. – Да только не добудиться её.

– Что значит – не добудиться?

– А то и значит. Утром вчерась пришли будить, а барыня спит. Кличем, трясём, а она спит и не просыпается. Дохтур сказал… – она перекрестилась, – магическая кома.

Глава 27

В доме пахло ладаном. В курильницах жгли полынь – я знала, ею отгоняют злых духов, – и запах дыма тянулся по коридорам, вызывая желание почесать нос, и я уже два раза еле сдержалась, чтобы чихнуть. У дверей спальни сидел священник, чуть поодаль стоял доктор с растерянным видом человека, исчерпавшего все свои знания. А у окна с убитым лицом стоял Анатоль Разумовский, и даже его брюнетистые кудри казались выцветшими.

Увидев нас, он вскочил.

– Дарья Николаевна. – Он шагнул навстречу и перевёл взгляд на мою спутницу. – Мария Викентьевна… Здравствуйте. Простите, что встречаю так. Беда у нас.

Анатоль кивнул в сторону дверей, за которыми, видимо и располагалась опочивальня графини Марии Разумовской.

Не дав нам и слова сказать, Анатоль продолжил:

– Вчера к обеду Машу обнаружили, очнуться не может, как царевна из сказки. Доктор клянётся, что все жизненные процессы в порядке, дышит ровно, сердце бьётся, а очнуться не может.

Доктор оживился и подошёл к нам.

– С её сиятельством и вправду всё хорошо, нет никаких причин волноваться, – заявил он. Вот только реакция Анатоля была такой, что я бы на месте доктора, лучше бы промолчала.

– Так идите и приведите её в чувство! – почти что выкрикнул он.

Доктор снова стал растерянным.

– Душа её ушла, а назад дорогу найти не может. – неожиданно густым басом сказал, до этого молчавший, священник. – Ушла далеко, вот и не просыпается она.

Я достала из ридикюля сложенный листок.

– Анатолий Григорьевич, я получила от Марии Григорьевны записку. Она звала меня приехать. Я не могла вырваться раньше – только сегодня. – Я протянула ему письмо. – Вы не знаете, что она хотела мне сказать?

Он покачал головой, пробегая глазами строчки.

– Не знаю. Сам приехал лишь вчера вечером, как известие получил. – Он вернул мне листок, и в глазах его мелькнула надежда. – Значит, она хотела вам что-то сообщить. Теперь и не узнать…

– А может, и узнать, – сказала я. – Скажите, к ней кто-нибудь приезжал в последние дни?

– Да вроде нет. Все говорят, что нет.

Я попросила позволения расспросить прислугу. Анатоль распорядился, чтобы нам отвели комнатку, и я приглашала каждого из слуг по одному. Кучер, горничные, кухарка, садовник – все как один разводили руками. Никто не приезжал. Ничего странного не было. Никого не видели.

И я уже почти отчаялась.

Последней вошла молодая женщина, за неё, держась за юбку, прятался ребёнок, – мальчонка лет пяти.

– Простите, госпожа, – она поклонилась, прижимая к себе сына. – Малыша оставить не с кем, у меня нынче выходной, муж работает, вот и взяла с собой. Вы уж не серчайте.

– Ничего страшного, – улыбнулась я.

И тут Маша, к моему удивлению, откуда-то выудила леденцового петушка на палочке. Присела перед мальчиком на корточки, протянула леденец и спросила – просто, между делом:

– А ты вчера не видел, малыш, не приезжал ли кто к барыне?

Мальчонка ухватил петушка, сунул в рот и важно кивнул:

– Видел.

Я даже дыхание затаила.

– Видел? – переспросила Маша. – А кого же ты видел?

Мальчик надул щёки, выпятил живот и прошёлся по комнате вперевалку – точь-в-точь как пингвин, важный и круглый.

– Дядя, толстый такой, важный.

Я переглянулась с Машей, вот тебе раз, взрослые не видели ничего. А ребёнок – вот он, видел. И описал так, что ошибиться было трудно.

– А он на карте приезжал? – спросила я, опустившись рядом.

Мальчишка кивнул, посасывая петушка.

– На карете было что-нибудь нарисовано?

Мальчишка закивал так усердно, что петушок едва не вылетел изо рта.

Оказалось, что на дверце кареты красовался знак, и если мне удалось правильно всё понять, то знак этот был непростой, герб империи.

Я попросила женщину позвать к нам хозяина.

– Анатолий Григорьевич, скажите, а кто в окружении его императорского величества – круглолицый, круглый, с этакой важной походкой?

Он даже не задумался.

– Так это камергер новый. Бельгард Александр Карлович.

А я задумалась, неужели Николаша был прав. Камергер его императорского величества. Человек, которого не видел никто из взрослых в доме, – а пятилетний мальчишка увидел и описал в точности.

Я посмотрела на Анатоля Разумовского. Любопытно насколько он отчаялся, чтобы позволить мне сделать кое-что.

– Анатолий Григорьевич. Позвольте мне попробовать её разбудить.

Он уставился на меня так, будто я предложила «отколупать» луну с неба. Но по всей видимости отчаяние было не меньше изумления, – и потому, помолчав, он неожиданно кивнул.

Я вошла в спальню, Мария Разумовская и вправду была похожа на спящую царевну. Лицо было спокойное, и как будто бы даже помолодевшее.

Маша вошла вместе со мной, Анатоль тоже пристроился на подоконнике, напряжённо наблюдая за мной. Я подложила под голову Марии Григорьевны сложенную пелёнку, чтобы не намочить подушки. Налила в стакан воды.

И, склонившись над водой, прошептала тот наговор, что дал мне Аверьян Вяземский, – слова получились легко, хотя я специально не заучивала.

А потом плеснула этой водой ей в лицо, и умыла, проведя ладонями по лицу, повторив наговор ещё раз.

И сначала ничего не происходило, а потом у нас с Машей чуть сердце не выскочило из груди.

Разумовская вздрогнула всем телом. Поднялась. Глаза распахнулись, белые, страшные, одни белки, дыхание сорвалось в хриплый вдох, взгляд заметался по комнате. А потом этот слепой взгляд остановился на мне. Она протянула руки, будто хотела что-то сказать, – и без сил рухнула обратно на подушку.

– Что это было? – выдохнула Маша. – Очнулась и опять?..

Я не ответила. Я уже подозревала, что наговор Вяземского сделал нечто совсем иное, чем я задумала.

И тут от постели раздался стон.

Я подошла.

– Дарья Николаевна, – произнесла Разумовская, глядя на меня из-под полуприкрытых век уже нормальными глазами. – Вы приехали…

Она пришла в себя.

Глава 28

В спальню тут же ворвался Анатоль, за ним священник, за священником доктор, – и каждый, разумеется, был совершенно уверен, что это именно его молитвы, его микстуры или его присутствие совершили чудо. Разумовская не помнила ничего: ни того, кто к ней приезжал, ни того, что было с ней, пока душа её блуждала где-то далеко.

Когда все наконец успокоились, уверились, что Марии Григорьевне больше ничего не грозит, и разошлись, она удержала меня за руку.

– Останьтесь, пожалуйста.

Я и сама хотела остаться, надо же было выяснить, что она хотела мне рассказать.

Но когда мы остались вдвоём, и Мария Разумовская заговорила, то оказалось, что она не помнит.

– Дарья Николаевна… Простите, я не помню, зачем я просила вас приехать. – Говорила Мария Григорьевна тихо, будто бы ей было тяжело. – Не помню почти ничего, но одно помню.

Я оживилась:

– Что?

Разумовская сжала мою ладонь. Пальцы её были прохладными, но сжимали мою ладонь с неожиданной силой.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Они сказали, что вас там ждут.

По спине у меня пробежал холодок.

– Кто ждёт? Где?

– Не знаю. – Она качнула головой. – Вы поймёте, когда увидите, Дарья Николаевна.

Мария Григорьевна замолчала на мгновение, попросила подать ей воды. Отпив пару глотков, она сказала:

–Я должна вам кое-что передать. Мне кажется, что именно за этим я просила вас приехать.

Я с интересом ждала, отчего-то именно после этих слов у меня внутри появилось чувство, что да, именно это и поможет.

– Дарья Николаевна, возьмите на столике почтовую шкатулку.

Я посмотрела, на туалетном столике и вправду стояла красивая, вырезанная из тёмного дерева шкатулка с изображением двуглавого орла.

Я принесла Разумовской артефакт.

– К сожалению, он не работает, – грустно улыбнулась графиня, – но это подарок, и он мне дорог.

Я сразу поняла, что вероятно это был его подарок. Его Величества.

– Откройте.

– В шкатулке оказалась карточка с адресом в Твери.

–Адрес? Чей? – судя по городу я начала догадываться, кто это мог быть.

– Я не знаю, также и не знаю, как эта карточка могла появиться в неработающей шкатулке. – Она перевела дыхание. – А ещё, я ведь достала приглашение в восточную резиденцию, хотела туда пойти, там же в масках. Вы знали?

Я задумалась, вспоминая своё приглашение, никакого упоминания о том, что надо прийти в маске там точно не было.

– Вы уверены, Мария Григорьевна, в моём приглашении нет никакого упоминания о маске.

– Вас хотят унизить, Дарья Николаевна, – покачала головой Разумовская.

– Кто? – я искренне удивилась. – Император?

– Я не уверена, что он знает, что вы приглашены, – горько прозвучало от Разумовской.

«А ведь так действительно и есть, – подумала я, – если Александр большую часть времени вообще не помнит обо мне, как это он вдруг решил меня пригласить, да ещё и на спиритический сеанс.»

– Вижу вы и сами уже поняли, – грустно улыбнулась Разумовская. И вдруг добавила, – Как же хорошо, что вы меня спасли!

И обняла меня.

– Мне сейчас так хорошо. Я как будто – он на некоторое время замолчала, словно никак не могла подобрать слово, – я как будто стала чистой.

Потом Мария положила руку на грудь и выдохнула:

– И здесь... легко, и ничего не болит.

Она подняла на меня глаза:

– Наклонитесь, Даша.

Я наклонилась к ней ближе, она обхватила моё лицо руками и поцеловала в лоб:

– Идите и сделайте то, что должно. Я помолюсь за вас.

Уже у двери я оглянулась, графиня Мария Григорьевна Разумовская спала. И я надеялась, что теперь она спит обычным сном и не заблудится больше.

Все дороги вели в Сибирь. И я решила, что не буду дальше тянуть и перемещусь сразу после «маскарада», на котором наговорённую воду на императоре испробую. Ведь если наговор сумел вернуть Марию Григорьевну, значит есть в нём сила.

А потом – Сибирь.

Глава 29

– Давай я поеду с тобой, – в третий раз предложила Маша

– Машенька, нет, – я была непреклонна. Я не стала говорить Маше, что я собираюсь сделать. А, если меня всё-таки арестуют, то и Машу со мной. Нет уж, пусть я буду там одна и сделать, и избежать последствий в этом случае мне будет проще.

Утром я отправила посыльного к Николаше Шереметеву, побоялась звонить через переговорный артефакт, всё же его отец теперь для меня в «другом лагере», и немного нервничала, потому что посыльный вернулся, уверяя меня, что записку мою отдал лично в руки молодому барину, и тот, прочитав, заверил, что всё понял, что сделает в точности, как я попросила. Но в связи с тем, что теперь всё не так как кажется, я не была уверена в том, что именно Николаша получил моё послание.

И поэтому я мучилась, не зная, что лучше, продолжить мучиться от неизвестности или набрать Николашу по артефакту.

В конце концов подозрительность победила. И я решила, что путь будет как будет, звонить не стану. Всё выяснится в нужный момент.

С собой на спиритический сеанс в Восточную резиденцию не стала брать артефакт перемещения, взяла только иконку, которая висела на шее, и помещалась под закрытый ворот платья, и очень надеялась, что не пожалею об этом. Хотя Аверьян Вяземский и говорил, что этот артефакт способен преодолеть даже императорские охранные барьеры, но я не хотела рисковать, размажет и не предъявишь потом.

Маску я всё-таки с собой взяла, нашлась такая в гардеробе. Спасибо тётушке, что такое она тоже предусмотрела. Маска была обычной, наполовину закрывала лицо.

Тётушка с утра отправилась в тюрьму, навестить Алешу, и, вернувшись, сказала, что выглядит он плохо, потом ушла к себе и Маша, сходившая к ней, сообщила, что Анастасия Филипповна плачет.

Я пока никак не могла ей помочь, надо было разобраться с тем, что имелось, а потом уже к Алёше идти. Очень я надеялась, что господа заговорщики не станут ничего предпринимать, пока надеются, что я за них «всю работу сделаю».

– Даша, ты не передумала? – снова спросила Маша.

– Нет, Маша, ты остаёшься здесь, и ждёшь меня.

– Почему мне кажется, что ты что-то задумала? Неужели ты собираешься сделать то, …

– Молчи, Маша, не надо ничего говорить, – я перебила Машу, – и у стен есть уши, лучше помолись за меня.

Маша удивлённо взглянула на меня. Ну да раньше я бы ни за что не попросила об этом. Но сейчас, особенно после посещения храма, и случая с Разумовской, мне показалось это уместным.

Так и не дождавшись известий от Николаши, и, успокоив себя тем, что он, наверное, всё понял, что надо делать, и поэтому не стал лишний раз со мной связываться, я погрузилась в экипаж и отправилась в Восточную резиденцию. Одна. Без сопровождения.

Я ехала, как глава рода, и ответственность на мне будет, как на главе рода. Другого пути сделать то, что задумано я не видела.

***

Все приглашённые были в масках.

«Вот же гадость какая,» – подумала я, отчего-то представляя себе лицо Феличе. Было у меня большое подозрение, что это её проделки. Вот только зачем я ей понадобилась на спиритическом сеансе. Или может быть я понадобилась не ей?

И перед глазами встало некрасивое, но странным образом привлекательное лицо Калиостро. Я вспомнила то тягучее и тёмное, что возникло в моём теле, когда мы с ним танцевали. Не хотела бы я больше с ним встречаться. Но, наверное, придётся.

Мне помогли выбраться из кареты, откуда вышла я уже в маске. Прошла несколько шагов и застыла у входа.

Вход в резиденцию был украшен статуями, изображавшими обнажённых женщин. Я никак не могла узнать, что это за богини, и даже в опускавшихся сумерках мне показалось, что лица их искажены мукой.

– Какие страшные статуи, – вдруг почти дословно вслух прозвучала моя мысль. Говорила девушка.

Я обернулась, позади меня стояли трое, судя по фигурам маять, отец и молодая девица.

Я немного задержалась, а они выгрузились вслед за мной из другой кареты. Я не знала, кто это, но по баронскому гербу вероятно это был кто-то из приближённых придворных.

Я поспешила пройти внутрь, потому что сразу вслед за семейством подкатила другая карета, из неё тоже выходили люди.

Внутри всех встречал распорядитель, императора не было, как не было видно и Калиостро.

«Вероятно его появление будет обставлено таинственностью» – подумала я.

В холле было уже довольно много людей. Дамы в бальных платьях, правда тон платьев в основном был тёмным, даже у молодых барышень, а кавалеры вообще в чёрном. Я порадовалась, что тоже решила надеть тёмно-зелёное платье.

Оно было компромиссным. Возможно оно не такое тёмное, как у остальных, но по крайней мере и не розовое, какое я рассматривала вначале.

Пахло цветами, и, несмотря на большое количество приглашённых, каким-то хитрым образом обеспечивалась вентиляция. Я покрутилась по залу, без масок никого не увидела, попробовала присоединиться к паре женских и одному мужскому кружку, но так и не придумала как «влезть» в чужую беседу.

Зато почти всех посчитала. Народу собралось меньше, чем мне показалось вначале, всего я насчитала около сорока человек.

В женском кружке обсуждали открытие галантерейного магазина под именем какого-то итальянца, и спорили, станут ли там товары новее, чем появляются в торговых рядах купцов Елисеевых.

В мужском кружке обсуждали более интересные на мой взгляд вещи.

– Никогда Германия не решиться воевать сразу на два фронта, так, что не стоит и беспокоиться. – говорил высокий мужчина в маске фавна.

– Я бы не был столь категоричен, – отвечал ему другой, судя и по фигуре и по голосу, довольно пожилой, он был в маске совы, и тут же спросил —Вы что-нибудь слышали о плане Шлиффена?

– Ой, да бросьте, – отвечал ему другой, который был повыше и судя по голосу и помоложе, – мир сейчас поддерживается балансом военных союзов, поэтому это даже смешно. – и он рассмеялся, повторив, – план Шлиффена – это утопия.

Пожилой собеседник, понизив голос произнёс:

– Тогда почему наш император …

А вот что наш император делает я так и не услышала, потому что в этот момент погас свет, заиграла странная мелодия, которая напомнила мне ««В пещере горного короля» *. Мелодия началась с торжественного вступления, и прямо под неё распахнулись большие двери с другой стороны зала. И, поскольку в зале было темно, а в распахнутых дверях появились огоньки, то создалось впечатление, что оттуда, будто бы с гор спускается вереница, держащих в руках свечи, тёмных фигур.

(* композиция из сюиты «Пер Гюнт» норвежского композитора Эдварда Грига)

За моей спиной кто-то сдавленно ахнул. Действие и вправду впечатляло, а музыка лишь усиливала этот эффект.

А я подумала, что весьма странное занятие для государя такое времяпрепровождение. Никак не могла сопоставить Александра, которого я знала и такое вот представление.

Но буквально через несколько минут, свет в зале снова вспыхнул, и вся таинственность вмиг испарилась, а стало как-то неприятно. Оказалось, что вошла вереница людей в тёмных плащах и капюшонах. И у меня возникла ассоциация с какой-то сектой, а иконка на груди странно потеплела. Или может быть мне показалось.

Когда вся эта процессия прошла на середину они скинули капюшоны и я с удивлением увидела, что все они в масках, но мне показалось, что среди этих «сектантов» находится и Александр.

Один из капюшонщиков вышел на середину зала, и громко произнёс:

– Кто не готов заплатить духам, покиньте зал прямо сейчас. Как только будет сказано СЛОВО, —причём «слово» он выделил, будто это что-то значимое, – никто уже не сможет покинуть чертоги духов.

Снова кто-то ахнул, но все остались на местах.

Мужчина продолжил:

– Духи могут взять жертву, подумайте! Каждый из вас может стать жертвой.

Мне в этот момент стало не смешно, у меня создалось впечатление, что он не шутит, что так оно и есть, но все остальные продолжали спокойно стоять. И я подумала, то это просто они так развлекаются и, видимо, привыкли уже, что им каждый раз говорят одно и тоже.

Лиц за масками видно не было, и сложно было понять, что все чувствуют на самом деле.

– И третье, – продолжил вещать мужчина, – не снимайте маски. Вам скажут, когда будет можно.

И мужчина ударил посохом, который он держал в руках, по полу.

– СЛОВО сказано.

И снова заиграла музыка, а мне вдруг показалось, что на миг потемнело, и аромат цветов стал таким сильным, что у меня закружилась голова.