Текст книги "Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ)"
Автор книги: Адель Хайд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 23
– Скажи, Николаша, а ты вообще в курсе, что они собираются делать?
Вместо ответа Николай Шереметев потянул меня к выходу.
– Пойдёмте, Дарья Николаевна, прогуляемся, – сказал он, быстро шагая в сторону лестницы. Он спешил, и я еле успевала за ним, на каждый его шаг, делая два своих. Но ничего не говорила, было понятно, что он не просто спешит, он не хочет говорить в доме.
Мы вышли в парк, разбитый перед домом.
И только когда мы дошли до пруда, расположенного в центре парка, по которому мирно плавали лебеди и уточки, как будто бы ничего страшного не происходило, и жизнь была всё та же, что и несколько лет назад, когда всё разрешилось благополучно.
– Здесь у воды можно поговорить спокойно, – и Николаша оглянулся, как будто нас окружали какие-то невидимые шпионы.
– Николаша, да что происходит? – меня начинало нервировать всё это.
– Дарья Николаевна, спросите меня то, что знаем только мы с вами, – попросил меня Николаша.
И только после того, как я это сделала, а он ответил верно, Николаша сказал:
– Вот так начинайте все разговоры.
– Почему? Что за паранойя?
– Это не паранойя, это действительность, в которой мы живём.
Мне стало страшно, я зябко повела плечами, Николаша заметил это, снял свой френч и повесил мне на плечи.
– Кто-то сознательно меняет нашу реальность, Дарья Николаевна, морок стал частью нашей жизни, вы можете думать, что общаетесь со своим близким человеком, а на деле, это уже не он. Но мороки не могут знать прошлого, поэтому всегда спрашивайте.
– Погоди, – перебила я. – Ты хочешь сказать, что любой человек может быть подменён?
Мужчина кивнул.
– А что делать, если я обнаружу, что это морок?
– Ничего не делайте, но и ничего не рассказывайте.
Я кивнула: «Неприятно, но можно справляться»
– А что с тем, что говорил ваш отец? Вы тоже в их «сообществе»?
– Нет, – покачал головой Николаша, – отец не стал посвящать меня, я узнал случайно, и именно это и позволяет мне говорить об этом.
Николаша тяжело вздохнул и продолжил:
– Не соглашайтесь, Дарья Николаевна, они ошибаются. И их ошибка может привести к непредсказуемым последствиям.
– А ты откуда знаешь, Николаша?
Мужчина с удивлением взглянул на меня.
Я поспешила его уверить:
– Николаша, я полностью на твоей стороне, но как ты можешь быть уверенным в том, что верно, а что нет?
– Дарья Николаевна, – голос Николаши снова приобрёл оттенок шуточной снисходительности, – всё же написано в летописи. И процитировал:
«И придёт чужая гнилая магия, и будет она путать, и попадут под неё слабые, и встанут насмерть сильные, и только истинное пламя не погаснет»
– Это что же за летопись?
– А ещё пансион закончили, Дарья Николаевна, – теперь в его тоне сквозил сарказм, правда тоже шуточный. Это же летопись князя Владимира о наделении магией. И ваш род упоминается, как тот, что всех спасёт.
Я посмотрела на парня, на лице Николаши отражалась уверенность. А вот у меня возникал вопрос «почему именно мой род?», хотя магии пламени больше ни у каких родов и не было.
– Мне кажется, что нельзя строить всё, что происходит на тексте, который написан тысячу лет назад.
Николаша помолчал, а потом добавил, причём уже серьёзным тоном:
– Я в это я верю.
– А ты говорил отцу?
– Обижаете, Дарья Николаевна.
– И что же он ответил?
– Он сказал, что время сказок кончилось, и надо жить реальностью.
Серьёзный Николаша меня пугал, но зато каждое его слово отпечаталось в моём сознании, особенно, когда он произнёс:
– А я думаю, что в страшное время только в сказках и есть правда.
А потом мы договорились, что Николаша достанет артефакт перемещения, и мы вместе отправимся в Сибирь. Я всё ещё надеялась, что Давыдов объявится раньше, но судя по всему поездки не избежать, поэтому надо быть готовыми.
– Только мне время понадобится, – сообщил Николаша, – Хочу у Татьяны Васильевны сам артефакт позаимствовать, а магией парней из Академии попрошу зарядить, а это не быстро.
– Мне Николаша, всё равно с фабрикой разобраться надо, и с императором ещё раз встретиться, – успокоила я парня, – так что немного времени у нас есть.
Вернулась я домой в лучшем настроении. Всегда становится легче дышать, когда есть союзники.
Надо было теперь поговорить с Машей и с тётушкой и всё им рассказать.
Что я и сделала.
– Даша, – тётушка выдохнула, – я рада, что ты поделилась, а то я уже невесть что подумала. Прости, что на меня нельзя положиться, я и вправду ужасная трусиха, но, какое-то время продержусь.
Слушая тётушку мне казалось, что на самом деле, ей не хотелось, чтобы я всё рассказывала.
А вот Маша, всё ещё обижаясь на меня, из-за того, что я не желала брать её с собой в Сибирь, произнесла:
– Ладно, в Сибирь тогда с Николашей езжай, а ещё Ивана возьми, он хотя и без магии, но всё же военный, поможет вам с Николашей.
Это была отличная идея.
А у меня было ещё одно важное дело.
Я дала себе слово, что съезжу в храм. И не потому, что вдруг сделалась особенно набожной, а потому, что после всего этого «морока», мне отчаянно хотелось поговорить с представителями чудес одобренных, тех, которые испокон веков верят и призывают верить в того, кого никто никогда не видел, но когда становится по-настоящему страшно, все обращаются именно к нему.
А то вдруг и Маша, и тётушка мне кажутся.
И я даже головой встряхнула, настолько дикой показалась мне эта мысль.
Глава 24
Утро в четверг выдалось такое ясное и солнечное, что надежда, которую дал Шереметев младший только ещё больше укрепилась.
Я спустилась к завтраку и застала там картину, от которой у меня ещё немного отлегло от сердца: Маша сидела над нетронутым чаем, подперев щёку рукой, и улыбалась чему-то своему. Так улыбаются только в одном случае.
– Доброе утро, – сказала я, усаживаясь напротив. – И как зовут причину этой улыбки?
Маша вспыхнула, как маков цвет.
– Даша!
– Лев Алексеевич, я полагаю, – невозмутимо продолжила я, намазывая на свежевыпеченную, ещё тёплую булочку масло. – Которого сегодня мы ждём к обеду и которому я, между прочим, ещё не дала позволения за тобой ухаживать.
– Но ты же дашь? – Маша подалась вперёд так, что едва не опрокинула чашку. – Даша, ты же видела, какой он стал. И Мария Григорьевна сказала, что он не похож на отца, что он хороший…
Я отложила нож.
Мне очень не хотелось гасить этот свет в её глазах. Маша всю жизнь перекладывала решения на мою, как она выражалась, «светлую голову», и я давно с этим смирилась, но было одно, чего я переложить на себя не могла, – её сердце.
– Маш, – сказала я как можно мягче, – он мне нравится. Правда. Но он Алабин. И вчера он сидел в этой комнате, пока его дядя предлагал мне то, о чём я не могу тебе рассказать. И Лев об этом знал. И молчал.
Маша опустила глаза.
– Я не говорю «нет», – добавила я. – Я говорю «не торопись». Дай мне посмотреть на него сегодня. Если он сохранил то, что отличало его от его отца в прошлом, то, я первая буду рада видеть его твоим женихом.
Маша вспыхнула:
– Женихом! Что ты сразу про жениха?!
– А ты как думала! Нельзя всем в обществе показать, что вы встречаетесь, и не дать намёк на будущую свадьбу.
– Ладно, – согласилась покрасневшая Маша, а потом тихо спросила, – А если он не тот?
– А если не тот, я всё равно тебя не неволю, – вздохнула я. – Я тебе не маменька и не государь. Просто очень тебя прошу: не отдавай ему сердце до того, как он покажет, чего оно стоит.
Маша помолчала, потом кивнула и мы, дождавшись тётушку спокойно позавтракали. Больше Льва не обсуждали, обсудили только что будет на обед.
А у меня было ещё одно важное дело.
Я дала себе слово, что съезжу в храм. И не потому, что вдруг сделалась особенно набожной, а потому, что после всего этого «морока», мне отчаянно хотелось поговорить с представителями чудес одобренных, тех, которые испокон веков верят и призывают верить в того, кого никто никогда не видел, но когда становится по-настоящему страшно, все обращаются именно к нему.
***
Я выбрала маленькую церковь неподалёку, непохожую на те богатые приходы, куда ездил весь свет, чтобы себя показать, а тихую, скромно расположившуюся в стороне от шумных улиц. Народу в будний день здесь было немного: две старушки у подсвечника, да женщина в тёмном платке, убиравшая накапавший со свечей воск, что-то тихо бормоча себе под нос.
Я вошла, и первое, что меня поразило, – здесь не было ни единого артефакта.
Я уже так привыкла к ровному магическому свечению, что было везде и практически стало частью и моей жизни, что забыла, что может быть светло и без магии. Десятки свечей перед образами горели каждая по-своему, и пламя их дрожало и волновалось, то ли от сквозняка, то ли ещё от чего-то мне непонятного.
И я, маг огнедержец, ощутила это пламя как что-то близкое и родное, но при этом совершенно мне неподвластное. Я могла бы загасить вырвавшееся пламя, могла зажечь в ладони шар огня, вызвав своё пламя, а вот эти маленькие свечные огоньки жили сами по себе, и были они сильны сами по себе.
И от этого мне вдруг стало спокойно.
Здесь не могло быть морока. Я не знала это точно, но откуда-то во мне родилась эта уверенность. Тут нельзя было заморочить человека так, чтобы он забыл, что ты вообще приходил. Нельзя было показать коридор, которого нет. Тут всё было ровно тем, чем казалось, и эта простота оказалась тем, что действительно было реальным.
Я поставила свечу за Алёшу, за Александра. Постояла, не умея молиться как следует, – той девочки, Даши, в чьём теле я жила, этому учили, а вот меня нет, и я просто стояла и думала о брате, запертом в Таганской тюрьме, и о том, что обязательно его оттуда вытащу. И о том, что, наверное, в такой же только невидимой тюрьме находится и император, и его тоже надо вытащить и не допустить чтобы свершилось непоправимое.
– Не молится барышня, а думает, – раздался сбоку негромкий старческий голос.
Я обернулась. Рядом стоял священник, старый, сухонький, лицо его было всё в морщинах, но глаза были молодыми, правда цвета у глаз не было, как будто бы они выцвели так, что они казались почти прозрачными. Смотрел он на меня так, как будто бы всё про меня знал. А может так оно и было.
– Простите, батюшка, – сказала я. – Я не умею как следует.
– Бог не считает, складно ли просят, – сказал старик. – Он слушает, о чём.
Я не нашлась, что ответить, и он, помолчав, добавил, глядя на ровный ряд свечей:
– Тревожное у вас лицо, барышня. Будто свет увидели, а на душе темно.
Я насторожилась. Слишком уж в точку священник попал.
– Видела, батюшка, – осторожно сказала я. – Много чудного в последнее время вижу. И всё гадаю, правда это или нет.
Старик пожевал губами.
– Крещёная? Дай погляжу. – И вдруг глаза у священника засияли белым светом, я поспешно опустила глаза, подумала, что так и ослепнуть можно. Как так? Магии в нём не было ни капли, я бы почувствовала, а глаза сияли.
– Крещёная, – довольно заключил батюшка, глядя на меня своими прозрачными глазами, в который никакого свечения уже не было. – Вот только креста твоего не вижу.
А я вспомнила, что и не было у меня никакого креста. Паучок вот был, а крестика нет.
– Из приюта я, батюшка, и не помню, чтобы крестик-то был.
– Пойдём-ка со мной, – и священник быстро, так, что я еле за ним поспевала, пошёл в сторону выхода. Там остановился около прилавка, за которым сидела полная, пожилая женщина.
– Матрёна, дай барышне иконку.
Матрёна вскинулась и с удивлением взглянула на батюшку.
– Ту самую дай.
И вскоре у меня в руках оказалась маленькая иконка, а на ней был изображён святой больше похожий на воина, чем на святого.
–Равноапостольный князь Владимир, покровитель земли русской, – в ответ на мой вопросительный взгляд сказал мне священник. – Сила в ней большая, носи, никому не показывай. Есть между вами связь, барышня.
– А можно я её отдам тому, кому нужнее? – я сразу подумала о том, что можно отдать её императору Александру.
– Это твоя, он сам прийти должен и попросить.
Я вздохнула: «Ну почему всегда так сложно.»
А священник, меж тем, видно, посчитав, что всё уже сказано, перекрестил меня и отошёл к старушкам, будто и не было ничего особенного в его словах и подарке.
А я стояла и смотрела на свечи.
Я вспомнила, как Калиостро вернул государю зрение – и как с тех пор Александр перестал видеть тех, кто рядом с троном двадцать лет. Вспомнила благостно-радостные лица гостей у Разумовской, заворожённо тянувшихся к графу, как мотыльки. Вспомнила то желание угодить в кабинете государя, которое появилось, когда вошла Феличе, – и как государь смотрел только на неё, словно никого больше не видел.
Получается, что ему и остальным не вернули зрение, а ослепили.
Я поёжилась. И впервые с возвращения в столицу подумала, что, может быть, мне в этой войне понадобится защита, которую не делают ни на одной фабрике артефактов.
Из храма я вышла другой. Не то чтобы у меня прибавилось ответов, но в голове наконец-то улеглось, и разрозненные бусины как будто чуть-чуть притянулись друг к другу.
Денис Васильевич – антимаг, он видит сквозь морок, а в святое место морок не входит. И моё пламя, как часть света князя Владимира, а значит единственное, способное противостоять мороку, но вот как? Это мне ещё предстояло выяснить.
А дома меня уже поджидал посыльный с запиской.
Я развернула плотный лист и узнала аккуратный почти каллиграфический почерк графини Марии Разумовской.
«Дарья Николаевна, – писала графиня Разумовская, – простите за поспешность. Мне нужно увидеть вас прежде, чем вы поедете в Восточную резиденцию. Это касается того, что я не решилась сказать при всех. Приезжайте так быстро, как сможете».
Я перечитала записку дважды.
«Ну вот, – подумала я, – а я-то надеялась, что хоть один день обойдётся без новостей».
Я бы и сегодня поехала в Горенки, но был назначен обед со Львом Алабиным, да и Маша моя не простит, если я его визит перенесу. Поэтому решила, что в Горенки поеду утром.
Но лучше бы поехала вместо обеда, потому что Лев пришёл не один.
Глава 25
Лев Алабин приехал ровно за пятнадцать минут до обеда, тот минимум, которого требовал этикет.
Считалось, что это самый малый срок, за который гость успевает поздороваться, справиться о здоровье хозяев, а хозяевам поинтересоваться делами приглашённых.
И приехал Лев Алабин не один.
Вместе со ним в двери дома вошёл ещё один человек. Ледяная магия выбелила его волосы, и глаза его стали цвета покрывшегося льдом озера. Аверьян Вяземский. Ледяная сила была в нём велика, он был сильнее Льва, и даже воздух будто бы сделался на полградуса холоднее.
Увидев старого знакомого, я сначала обрадовалась, но потом настроение моё испортилось.
Несколько лет назад мы вместе спасали Империю. Вместе вытаскивали из-под удара Александра, рисковали жизнями, теряли близких. А теперь получалось, что все, с кем я тогда стояла плечом к плечу, собрались по другую сторону. Против императора. Против того, кого когда-то заслоняли собой.
Это легло мне на сердце тяжёлым камнем.
А вот Маша тоже расстроилась, но по другому поводу.
Если Лев приехал не один, то значит приехал не женихаться, а по делу.
А я вот, грешным делом, даже обрадовалась.
Нет, мне вовсе не хотелось, чтобы Маша лишилась своей романтики. Просто я считала, что время не то. Не то время, чтобы кружить ей голову. И – если уж совсем честно – я просто не верила Льву Алабину.
– Добрый день, Дарья Николаевна. Счастлив видеть вас в добром здравии. – Аверьян произнёс привычную формулу с таким безупречным поклоном, что хотелось проверить, не примёрзли ли к полу его сапоги.
– Добрый день, Аверьян Аркадьевич. – Я подала руку. – Как здоровье Аристарха Григорьевича?
Про его деда я спрашивала не из вежливости. Аристарх Григорьевич вырастил Аверьяна сам – и, глядя теперь на этого мужчину, я думала, что старик не ошибся, сделав внука наследником силы рода Вяземских.
А вот с отцом Аверьяна у меня была связана история, которую я старалась не вспоминать. Он погиб. И до сих пор где-то внутри я чувствовала вину, хотя, если, по совести, вины моей там не было. Но так уж устроен человек: мы охотно берём на себя не только своё, но и чужое.
– Дед в добром здравии и шлёт вам поклон, – ответил Аверьян, и его ледяные глаза на мгновение потеплели.
А мне на язык так и просился один-единственный вопрос.
Аверьян, неужели и ты тоже с ними?
Но было ещё не время. Я улыбнулась и пригласила гостей к столу.
Обедом распоряжалась тётушка, и вот этого у Анастасии Филипповны было не отнять, хлебосольный этикет, знание старых правил. Неважно, как ты относишься к человеку; если позвал его в дом – накорми, напои, а уж потом говори, что хотел.
Во время обеда мы перебрасывались ничего не значащими фразами, вспоминали общих знакомых. Между блюдами выяснилось, что в пансионе сейчас учится старшая дочь Алексея Алабина – Маргарита. Я её, признаться, не помнила: ей оставалось ещё года три, а на первогодков я внимания не обращала.
И тут же всплыло другое, что между родами Вяземских и Алабиных есть брачная договорённость, и Аверьян ждёт свою невесту.
Это меня немного успокоило. Складывалась удобная, безобидная картинка: Лев привёл будущего родственника, два семейства роднятся, обычный визит, ничего больше.
Но червячок сомнения всё равно копошился. Зачем они пришли вместе, ведь изначально Лев напрашивался, чтобы испросить моего позволения ухаживать за Машей.
Перед десертом я решилась и попробовала отправить Льва с Машей.
– Лев, – сказала я как можно беспечнее, – ты ведь никогда не видел, как выглядит каменный сад. Мария может тебе показать.
Маша вскинула на меня благодарный взгляд.
А Лев качнул головой.
– Простите, Дарья Николаевна. – Голос у него был ровный. – Я с радостью составлю Марии Викентьевне компанию. Но прежде мне бы хотелось поговорить с вами.
Надежда на лице Маши вспыхнула снова. Может, вот оно. Может, он, наконец-то, попросит разрешения ухаживать.
Но Маша тут же сникла, когда Лев произнёс:
– Если вы не возражаете, я бы пригласил к нашему разговору и Аверьяна Аркадьевича.
Возникла неприятная тишина.
Маша поднялась так резко, что качнулся стул.
– Даша, я… вспомнила! Мне срочно нужно отправить письмо. Я обещала, помнишь?
Ни про какое письмо я, конечно, не помнила. Но прекрасно поняла, что письмо тут ни при чём – Маше просто нужно было уйти, спрятаться где-нибудь и поплакать.
– Маша, поможешь мне распорядиться насчёт десерта? – мягко вмешалась тётушка, которая лучше всех на свете разбиралась в девичьих расстройствах. И увела её прежде, чем Маша успела расплакаться при всех.
Я проводила их взглядом и встала.
– Что ж, господа. Пройдёмте в мой кабинет.
***
Кабинет, вообще-то, был не мой. Когда-то он принадлежал Викентию Балахнину, отцу Марии. Но я заняла его сразу после переезда – и теперь это была моя территория.
Я опустилась в кресло у журнального столика. Гости расселись напротив: двойной диванчик и второе кресло. И не удивилась, когда заговорил не Лев.
Аверьян был сильнее. И в какой-то момент стало понятно, что главный здесь не Лев Алабин, и даже не Игнат.
– Дарья Николаевна. – Он сложил пальцы домиком. – Я знаю, что вы отказались давать клятву. И всё же вынужден спросить ещё раз. Может быть, передумаете?
– С чего бы мне передумывать, Аверьян Аркадьевич?
– С того, что вы уже знаете слишком много. – Он смотрел прямо, не отводя ледяных глаз. – А если эти сведения станут известны не тем людям – пусть даже не по вашей вине, – вы можете попасть под устранение. Несмотря на всё, через что мы прошли вместе.
Вот теперь они мне разонравились окончательно.
Я медленно улыбнулась. Так улыбаются, когда внутри уже занимается огонь.
– Есть одно средство, господа, которое позволит нам всем этого избежать.
Оба чуть подались вперёд.
– Не говорите мне ничего. – Я намеренно произнесла это тихо, так, чтобы они прислушались. – Я не хочу знать. Ни о вашей организации, ни о ваших делах.
– По нашим сведениям, вы уже знаете достаточно, – сказал Аверьян.
И вот тут терпение моё кончилось.
– Лев Алексеевич, Аверьян Аркадьевич. – Голос у меня сделался очень спокойным. – Я не убью вас сейчас только потому, что когда-то вы были мне дороги. Но вы оба знаете, что нет силы, способной остановить моё пламя. И если я ещё хоть раз увижу любого из вас рядом с кем-нибудь из моих близких – или узнаю, что вы хотя бы попытались им навредить, – ответ будет беспощадным. Я ясно выражаюсь?
Около десяти мгновений мы просто смотрели друг на друга, никто не отвёл взгляд.
А потом Аверьян вдруг улыбнулся.
– Спасибо, Дарья Николаевна. И простите нас за эту дурацкую проверку.
– Проверку? – переспросила я очень ровно. – Я вас чуть не сожгла. Вы отдаёте себе отчёт, что прошли по самому краю?
– Отдаём, – кивнул он. – Но мы также знаем, как хорошо вы держите своё пламя в руках. Вы не сорвались. Именно это нам и нужно было увидеть.
И Аверьян в этот момент очень сильно напомнил мне своего деда. И вроде бы всё выяснили, но вот только меня не отпускало неприятное чувство. Что это была не совсем проверка. Что если они когда-нибудь решат, будто от меня исходит угроза их делу, что будет тогда?
И именно поэтому я всё же решила в очередной раз отказаться.
– Господа, – сказала я, – повторю в последний раз. Я не хочу знать о ваших делах и не хочу в них участвовать. Лев, я тебе уже говорила – как и Игнату. Я намерена разобраться во всём сама. Ваши методы я верными не считаю. Помощи от вас не приму. – Я выпрямилась. – Заставить вас молчать я не могу. Говорите, что хотите, но за собой я оставляю право вам отказать. На таких условиях, если вы готовы, то можете говорить.
Мужчины переглянулись.
– Мы знаем, что вас пригласили в Восточную резиденцию, – сказал Аверьян.
Я кивнула.
– У нас к вам просьба. Передать его императорскому величеству письмо.
– Что в этом письме?
– Попытка раскодировать государя…– на этом месте Аверьян запнулся, но через мгновение продолжил, – через старый наговор.
Я удивилась. К магии я уже привыкла, привыкла и к тому, что здесь многое работает через артефакты. Но наговор? Деревенский шепоток – против неизвестной магии?
И вдруг я поняла. Глядя на растерянное, и как будто смягчившееся лицо Аверьяна Вяземского, я поняла главное.
Они отчаялись, и просто не знают, что делать дальше.
– Вам это дед посоветовал? – спросила я мягче.
– В целом… да. – Аверьян даже не стал отпираться. – Ничего опасного. Но мы думаем, это может приоткрыть путь к государю.
– Покажите.
Он протянул мне сложенный вчетверо лист.
Я развернула. Корявые строчки, явно записанные с чьих-то слов:
Вода-водица, морская царица, мыла-полоскала пену да коренья, луга зелёные, травы шёлковые. Как смываешь-споласкиваешь с бережка песок да тину – так смой-сполощи с раба Божьего уроки да прикосы, переполохи да наговоры…
– Он должен это прочитать? – Я подняла глаза.
– Не он. Вы. – Лев наконец заговорил, и голос у него был глухой. – Вы берёте бокал или чашу с водой. Читаете наговор. И… выплёскиваете воду государю в лицо.
Я представила себе эту картину очень живо. Как плещу водой в лицо Александру Николаевичу – а потом мне заламывают руки и волокут в казематы.
– А больше некому, что ли? – поинтересовалась я почти весело.
– Некому, – серьёзно ответил Аверьян. – Первое: это должна сделать женщина. Второе: в этой женщине должна быть вера. И третье – государь должен подпустить её достаточно близко, чтобы вода омыла лицо. Его собственный отец этого сделать не может. А вас он подпустит.
– Хороши вы, господа заговорщики, – протянула я. – Задачку вы мне задали. Вы ведь понимаете, что после такого меня и под стражу могут забрать?
Вместо ответа Аверьян достал из кармана что-то похожее на гладкий серый камень.
«Портальный артефакт,» – узнала я, вот только не совсем обычный, больше похожий на булыжник.
– Настроен на дальнее перемещение. Координаты уже заложены.
– Куда?
– Дом близ устья реки Тунгуски. – Он положил камень на стол передо мной. —Отследить ваш переход не сможет никто. Ваша задача – выплеснуть воду и сразу уйти.
– И что будет с императором?
– Мы рассчитываем, что на время с него спадёт пелена, – сказал Аверьян. – И этим временем мы воспользуемся.
– То есть убивать вы его не собираетесь.
– Нет. Это крайняя мера.
Крайняя мера. Значит, такая мера у них в запасе всё-таки есть.
Я аккуратно сложила лист обратно.
– Я возьму наговор. – Аверьян едва заметно выдохнул. – Но пока ничего вам не обещаю. Сначала проверю, что это вообще такое. Главным для меня по-прежнему остаётся мой план. Тот, который я считаю верным.
Я поднялась с кресла
– Это всё, что вы хотели мне сказать?
Мужчины поднялись следом и направились к двери, Аверьян взялся за ручку, намереваясь выйти, а вот Лев остановился:
– Дарья Николаевна, можно мне ещё пару слов? Наедине.
А вот и жениховство, – подумала я.
– Аверьян Аркадьевич, подождите нас в гостиной. Десерт уже, верно, подали.
Когда дверь за ледовеем закрылась, Лев вернулся, подойдя ближе ко мне и спросил:
– Дарья Николаевна, я прошу вас как главу рода. Дайте мне разрешение на официальное ухаживание за Марией Викентьевной.
Я смотрела на него и думала, что с каждой новой встречей он всё меньше похож на того Льва Алабина, которого я когда-то знала и могла доверять.
– Нет, Лев Алексеевич.
Он не ожидал отказа, я заметила, как сжались его губы.
– И не потому, что считаю вас недостойным, – продолжила я. – Маше вы нравитесь, но я вам не доверяю, поэтому пока разрешения не будет.
Несколько мгновений он молчал. Потом коротко, по-военному поклонился и вышел, не сказав ни слова.
А я осталась в кабинете. Мне нужно было выдохнуть, прежде чем идти заканчивать этот невозможный обед. И, прежде чем решить, что говорить Маше.
– Даша. Я всё слышала.
Я обернулась так резко, что чуть не упала.
В стене кабинета было скрытое помещение для хранения архива. Как я не почувствовала, что там кто-то есть?
– Зачем ты туда залезла? – выдохнула я.
– Хотела узнать, о чём вы будете говорить. – Она шагнула ближе. – И узнала.
– Маша…
– Я не про дела, – перебила она тихо. – Я знаю, об этом нельзя. Я никому не скажу. – Слёзы покатились по её щекам. – Я про другое. Ты всё-таки ему отказала.
– Что ты думаешь о Льве? – спросила я вместо ответа. – Честно.
Она ответила не сразу. Зато ответила именно так, как я, в глубине души, и ждала, потому что, несмотря на всю её молодость и романтические чаяния, это была моя Маша. Та самая, с которой мы вместе прошли приют и пансион.
– Всё правильно, Дашенька, – прошептала она. – Я ведь тоже… пока не могу ему верить. Подождём.
И вот тут уже слёзы выступили на моих глазах. Я обняла её, и мы стояли так посреди кабинета, словно снова были двумя девчонками из приюта, одни против всех.
А в кармане у меня лежали записка с наговором и серый портальный камень.
Я гладила Машу по волосам и думала уже о завтрашнем дне. Утром поеду в Горенки, к Разумовской. Она любительница на все эти дела – наговоры, заговоры. Может, разглядит в этом листке то, чего не вижу я. А может, скажет, к кому ещё обратиться.
Потому что одно я знала точно.
Прежде чем плеснуть в лицо императору воду я должна была узнать, что именно с этой водой смоется.
И не окажется ли так, что меня хотят использовать в тёмную.
