Текст книги "Архитектура 2.0 (СИ)"

Автор книги: White_Light_

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Не советую.

Роняет слишком тяжелую руку обратно в кровать. Горькая правда медленно пропитывает воздух палаты и Мишкину явь. Боль накатывает и отходит волнами, оставляя между ними один гудяще-ноющий фон. Он здорово мешает соображать, но картинка хоть и медленно, но вырисовывается и выглядит до отвратительного непривлекательно. Оставаться с проявляющейся правдой один на один – перспектива, пугающая своей неизбежностью.

– А…сен, – боль в челюсти съедает из Мишкиной речи «р». Дописывая что-то в бумагах, Карапетян переводит внимательный взгляд на бывшего одноклассника, а ныне пациента.

«Серьезный Карапетян – это не серьезно! Это фейк!» – в голове Мишки взрывается хохотом сумасшедшего здравый смысл.

– Сколько времени на вос…тановить нужно? – произносит он, однако, вовсе без смеха.

Карапетян чуть в сторону отводит голову, как человек с дальнозоркостью, которому под нос сунули мелкий текст.

– В общем? – задумываясь, он смешно кривит губы, отвлекается на недоступное для видимости Золотареву (кто-то тихо постучал костяшками по дереву). – По минимуму месяца полтора-два, но точно тебе никто не скажет.

Ответив Мише, Арсен вопросительно кивает кому-то далеко за пределами Мишкиной видимости и даже машет рукой.

– Прости, Арсен Вагитович, – негромко, смущенно обращается женский голос, – но Андрей Сергеевич велел передать, что сын у вас родился… Только что.

Мишка не удержался, но его смешок скорее походит сейчас на хрюканье.

– Как?! – Выкатив глаза, сам Арсен становится похожим на человека, которого саданули по затылку бейсбольной битой. Сначала вперивает безумный взгляд в девушку-невидимку, затем в Золотарева и снова в девушку. – Полчаса назад еще… Людочка! – словно пьяный он поднимается с табурета, вспоминает о Мишке.

– Поздравляю, отец, – хмыкает последний.

– Рекомендации я указал, – глянув на Золотарева, Карапетян вряд ли увидел его как живого человека, поморгал, протянул сестре планшетку. – Всё здесь, а я в родильном, на связи.

***

– Меня пока не выписывают, но, зато, пока я здесь, есть время рисовать и писать, – «держась молодцом», бодро поясняет кудрявый подросток, сидя на больничной кровати. Вокруг него в зоне досягаемости разложены изрисованные комиксами листы, скетчбук, тетради.

– Ты мой маленький гений, – с искренним чувством улыбается брату Джамала, ласково треплет рукой упрямые кудри. – Выйдешь отсюда уже со своей книжкой. Доктора Арсена, главное, слушай, если он говорит, что пока нельзя, значит, рано. Вот закончишь свой комикс, разрешит.

Всего в палате четыре койки, но три из них свободны – ребята ушли на полдник. На тумбочке Умара стоят стакан и бутылка сока, лежит недоеденная лепешка с орехами, которые обычно печет мама.

– Да я не маленький, сестра, я понимаю, – серьезно отвечает брат. Его голос уже начал ломаться, и иногда в нем проскальзывают совсем взрослые нотки. А вот хитринка во взгляде осталась той самой, с какими в хрестоматиях рисуют маленького Купидона, и ничего, что над верхней губой этого «ангела» уже пробиваются редкие усики.

Зыркнув на закрытую дверь, быстро обшарив взглядом палату на предмет прослушки, Умар заговорщически понижает голос: – Мне тут Саида кое-что по секрету сказала… сама, думаю, знаешь, о чем…

Карие глаза брата смеются, когда Джамала сначала картинно закатывает глаза, а затем вопреки прогнозам ничуть не сердится, только строжится.

– Вот стрекоза! Везде ведь успевает! Мир без нее потускнеет! Планета остановится, и солнце погаснет со скуки!

– Саида хорошая, – Умар ловит Джамалу за руку, заглядывает в глаза. – С ней всегда весело и интересно.

– Не сомневаюсь. С её-то энергией! – улыбаясь брату, Джамала чуть вправо склоняет голову. – Скоро поправишься. Доктор Арсен сказал, все хорошо, но чтобы было еще лучше, нужно еще немного здесь полежать, а я пойду, мне пора.

– Он тебя ждет? – Умар кивает на вновь беззвучно засветившийся телефон в руках сестры. Взгляду любимого брата не солжешь.

– Да, – честно признается Джамала. – Здесь, внизу.

Но Умар не торопится отпустить тонкую руку сестры.

– Его Талгат зовут? Он москвич, но будет строить здесь наш новый город?

– Всё-то ты знаешь! – в отклике Джамалы перемешались смущение, гордость, удивление.

А потом она тихо вздыхает и шепчет:

– Да. Именно так всё. Всё правда, и я убегаю. Что тебе принести в следующий раз? Только в разумных пределах, а то от шоколада у тебя уже скоро аллергия начнется.

– Тогда ничего, – смеется брат и останавливает Джамалу последним вопросом. – Подожди! А какой он, твой Талгат? Этого Саида точно не знает.

Остановившись в дверях, Джамала, негромко смеясь, оборачивается и качает головой.

– Удивительное признание для Саиды. Но в ином случае я б её уже убила, наверное.

Умар пожимает плечами и разводит руками вроде «что ж поделать?», а сестра, подумав еще несколько секунд, тихо произносит – «он самый лучший» – и невесомо покидает палату.

Талгат действительно ждет на улице в сквере между двумя отделениями, выбрав место у старого дерева с затертым стволом, отполированным, наверное, тысячей спин и плечей таких же ожидающих. Лавочки и даже часть невысоких заборов плотно заняты пациентами больничного городка и лицами, их навещающими. По теплой и ясной погоде здесь всегда многолюдно – неоспоримо приятнее сидеть здесь, на лавочках, под цветущими липами, чем в пропахших медикаментами залах для приема посетителей и своих палатах.

Это место слегка напомнило детство. Мама Талгата сначала работала в женской консультации при районной поликлинике, а потом с повышением попала в аналогичный больничный комплекс, куда Талгат с братом время от времени наведывались встречать ее после работы или по другим каким делам.

«Там и дядька мой работал, а теперь брат» – уносясь мыслями в иной далекий город, Талгат заодно вспоминает о первом нелегком признании маме.

– Я не хочу и не буду врачом, – хмуро ответил подросток на очередной вопрос строгой женщины – «о чем ты молчишь пятый день?».

– Я всё обдумал и стану архитектором или инженером. И… даже если ты будешь против.

Мать и сын не смотрели друг другу в глаза, а просто стояли напротив и упорно изучали трещины в асфальте под собственными ногами.

– Хорошо, – неожиданно без споров согласилась Наиля. – Давай попробуем.

Заметив Джамалу, выпорхнувшую из отделения реабилитации, Талгат двинулся навстречу девушке через многолюдную аллею больничного парка.

Решение о встрече не то чтобы пришло спонтанно, но было похоже на искру.

Весь день Талгат передумывал, перемалывал и разглядывал со всех сторон их с Джамалой историю, а также ее затянувшийся эпилог.

Джамала, конечно, обещает терпеливо дождаться его решения, но что тут решать, когда и так все ясно.

«Выдерживать театральную паузу если только» – заканчивая рабочий день (сегодня Алешин настоял на том, чтобы все специалисты покинули свои рабочие места сразу по окончанию рабочего дня – мне, мол, не нужны ваши жертвы, а необходимы свежие с утра головы), Талгат твердо решил закрыть их с Джамалой открытый финал.

Двинувшись к Джамале навстречу, Талгат, однако, не сразу сообразил, что за женщина преградила девушке путь. Лишь приблизившись и несколько раз услышав Мишкино имя, сообразил – неприятная старая тетка, скорее всего, приходится какой-нибудь родственницей или соседкой Золотаревым по улице.

Так и вышло.

– Нина Андреевна, – машинально представила Джамала подошедшему к ним Талгату шипящую ненавистью женщину. – Мама Миши Золотарева. Талгат, наш первый инженер.

Правила этикета и хорошее воспитание требовали от Талгата произнести хоть слово, но полные ненависти и едва контролируемой злости глаза Нины Андреевны буквально парализовали способность Талгата произносить хоть какие-то слова. Он только кивнул и перевел взгляд на Джамалу.

«А ведь она живет в этом аду всю свою жизнь! Как при этом она умудрилась остаться мягкой, доброй – это есть главная загадка текущего века».

Сжав сердито губы и смерив взглядом молодого человека, Нина Андреевна пробурчала:

– Конечно, он теперь первый… – не договорила фразу, внезапно перескочив на следующую, еще более подозрительную: – а вы-то чего здесь делаете? Тоже к Михаилу? Так он в другой части корпуса.

Сверля глазами всячески уворачивающегося от контакта Талгата, Нина Андреевна стала походить на гончую, почуявшую страх потенциальной жертвы.

– М? – грозно промычал ее модифицированно-усеченный женский рык.

– У меня брат здесь в травматологии, – невинно отвечает Джамала и кивает куда-то в сторону, – а вон Никита Михайлович, наверное, вас ищет и что-то выглядит сердито.

Последние слова сильнейшим магическим заклинанием меняют выражение лица Нины Андреевны. В одно мгновение превратившись в старую, дворовую, беззубую собаку она заозиралась в поисках любимого хозяина:

– Где? Где? – оглядывается женщина, пока не замечает родную фигуру со слегка изменившейся походкой – из нее словно выветрилась часть гранитной твердости. Она стала легче и неуверенней. Так обычно ходят люди боящиеся поскользнуться.

Укоризненно буркнув вместо прощания – «заговорилась я тут с вами!», женщина заспешила к своему старому мужчине.

Поздоровавшись с Золотаревым-старшим издалека, Джамала с Талгатом решили не догонять бойко припустившую к мужу Нину Андреевну, а та решила не волновать благоверного излишними встречами и стала манить его в иную сторону.

– Всё хорошо? – номинально оставшись одни, интересуется Талгат. Джамала чуть растерянно улыбается, подозревая, что Умар наверняка уже нашел способ подглядывать в окно, но сама смотреть туда боялась – чего доброго брат свалится опять от неожиданности и сломает себе еще что-нибудь.

– Карапетяна видел, пока тебя ждал, – не спеша вдвоем движутся к выходу с территории больничного городка. – Заводной он. Сын у него родился сегодня, два часа назад.

– Правда? – искренне удивляется Джамала. Ее и без того бархатные глаза становятся еще мягче или глубже. Талгат теряется в определениях, тонет во взгляде красивой женщины и едва лишь помнит, как дышать.

– И что говорит? Карапетян? Всё хорошо? – лепечет Джамала миллион новых вопросов. Это известие явно взволновало девушку, только еще вступившую на путь будущего материнства. – Нужно будет зайти к Карине, но не сегодня, потом.

Исин сдержанно пожимает плечами. Выйдя за ворота он оглядывается на остановку такси, потом на теплое по вечернему небо и предлагает прогуляться пешком.

Ни минуты не размышляя, Джамала согласно кивает.

– Конечно, – они давно уже выяснили обоюдную любовь к пешим прогулкам, а погода буквально шепчет и манит.

– Так бы и шла себе, шла, – будто сама себе негромко произносит девушка, когда вдвоем не торопясь движутся малолюдной городской улочкой. – Мне она напоминает один переулок в старом городе Нижнего Новгорода. Мы немного жили там, а название я запомнила потому, что слишком длинное. Название и очень смутно ту улицу.

– Я прочитал твое письмо и большое спасибо за обед, – словно через силу глухо отвечает Талгат. – Ты необычная женщина. В который раз на тебя смотрю и удивляюсь – как во всем этом… Городке среди этих… – буква «з» уже жалилась словом на языке Талгата, но в последний момент переродилась из известной фамилии в «замечательных людей».

– Как среди них тебе удается быть такой нежной и светлой?

Выпалив, он останавливается и, взяв Джамалу за плечи, глядит в глаза.

– Я дурак, понимаешь? Я неплохой инженер, говорят, приличный сын, разведенный муж, – он отрицательно мотает головой, будто пытается растолкать напирающие со всех сторон слова, но все не особо верные и неправильные.

– Я не умею говорить, понимаешь?

Глядя на любимого, Джамала легко ладонями касается колючей его щеки, а ее губы буквально светятся обещанием нежности, переполняющей теперь не только дыхание девушки, но и весь мир вокруг потерянного для словесности Исина.

– Ты самый лучший, Талгат, – тихо вплывают слова в обезумевший чувственностью вечер. – Говорят, все слова – ложь, а ты человек чести, неудивительно, что с ложью у тебя напряженные отношения.

– Ты змея, – восхищенно шепчет Исин, понимая, что пропал уже по самую последнюю родинку. – Ты согласна стать моей женой официально для всех этих добрых людей и для государства? Ибо нареченной ты живешь в сердце давно. Наверное, с самого начала.

Прижавшись к Талгату, чувствуя, как он особенно осторожно ее обнимает, Джамала закрыла глаза и, наверное, впервые в жизни вздохнула абсолютно счастливая и спокойная.

– Я люблю тебя Талгат. Да, я наконец-то вернулась в обещанный рай. С тобой он везде. Я буду самой верной твоей женой.

========== Часть 11 ==========

Покрутив настройку старого радиоприемника, ребята настроились на местную волну, а потом исчезли так же спонтанно, как появились, оставив теперь Риту не просто в пустой аудитории с тремя рядами пустых столов со стульями и кафедрой, а в компании радиодиджея с вполне приятным тембром и чувством юмора.

Присев на край одного из столов, Рита со странным чувством какой-то фатальной иронии, пропитавшей весь этот город от подвалов до кончиков шпилей, смотрит на пляшущие по асфальту капли воды и еще не знает, как ей реагировать – злиться, ерничать, философски пожимать плечами?

Это неясное по-новому волнительно бьется в сердце и волнует его до слез.

– Сегодня ожидаются серьезные осадки, – невежливо врываясь в Ритины мысли, громко вещает невидимый молодой человек. Рита сидит на краю стола у одного из трех высоких окон аудитории и глядит в потоки воды там, где буквально пять минут назад светило почти яркое солнце. А ведь кто-то умный ее предупреждал, что дождь в Питере чуть более естественен, чем, скажем, в песках Каракума, поэтому, выходя из дома в солнечных очках, нужно непременно взять зонт и наоборот.

– Ну то есть обычно осадки такие, весёлые и игривые, а сегодня прям серьёзные-серьезные? – смело переспрашивает Рита виртуального милашку, но диджей переключает свой голос на музыкальное сопровождение, и оно рассыпается барабанной дробью.

«Не иначе как имитируя стук капель дождя по стеклу» – отмечает на ходу Рита.

Затем перетекает в рвано-издевательские трели трубы и развязное инструментальное сопровождение, галопом срывающее вниз по улице вместе с ручьями воды, машинами и самыми отчаянными из прохожих.

«Свинг знает, что это!» – неожиданно вспоминается давно позабытая шутка отца. Он любил этот стиль и отец его, эксцентричный художник московского, может быть, даже не андеграунда.

«Я помню вас и не помню. Простите!» – оглядываясь в прошлое, Рита всегда видит лишь туман детских впечатлений, а каким ее дед, к примеру, был на самом деле – не вспомнить, не осознать.

– К великому моему сожалению, – извиняясь, Рита несмело улыбается себе, отцу, Питеру и неизвестному парню с радио, а настроение прыгает следом за сменившимся треком.

Их «курсовая» группа сегодня собралась в усеченном составе – пробки, рабочие нестыковки сделали свое черное дело и внесли в дела людей личные коррективы. Небольшая же группка собравшихся тоже спешили, все, кроме Риты. Да и Манникова сегодня, подхватив общий вирус, предложила еще раз по-быстрому пробежать по вехам изученного материала, а новую тему отложить до понедельника.

Рита вынужденно согласилась с большинством, попросив единственно хоть какие-нибудь из пройденных материалов, и это стало той самой роковой минуткой задержки, в буквальном смысле вылившейся теперь в добрые полчаса – пока Манникова собирала запрошенные Ритой курсовые, на город обрушился дождь.

Чуть позже, оставив Рите флешку с материалами и стопку литературы, Манникова технично отчалила, сославшись то ли на дела, то ли на свидание, то ли на дела, должные перетечь в свидание, и напомнившая лишь: – «Уходя, прикрой плотно аудиторию – она сама закроется».

Словно напоминание, художественно скрипнув, дверь аудитории приоткрылась, и в нее просунулась незнакомая голова, поморгала на Риту незнакомыми глазами, а потом так же молча исчезла.

Пожав плечами, Рита улыбнулась. Выстукивая пальчиками развеселый ритм издевающейся над погодой песенки, стала всерьез рассматривать перспективу прогулки под «теплым, летним», когда знакомая дверь вновь подалась, пропуская теперь не только голову, но человека целиком. К слову заметить, голова у вошедшей девушки была не той, что заглядывала минутами раньше – на первой небрежно кучерявилась шапка темных волос, на этой же хоть и слегка растрепанно, но очень мило лежала свежая стрижка.

«И вторая (голова) гораздо интереснее» – игриво отмечает чертенок в Ритином сознании, выхватывая образ черточками быстрого, почти карандашного наброска – стрижка, черты лица, рост, телосложение.

– Привет, – войдя в аудиторию, негромко произнесла незнакомка, зачем-то еще раз окинула взглядом пустую залу и вернулась взглядом к Рите со словами: – А что-то вас сегодня здесь слишком много для новой темы или мне кажется?

Не очень вежливо разглядывая незнакомку, Рита пропускает мимо ушей новую болтовню радио-мальчика, и даже тему внезапного потопа с повестки дня вычеркивает теперь вопрос – «мне показалось, или эта милая девушка действительно из тех самых, которые, помимо всего прочего, всерьез интересуются именно девушками?».

Классический образец – кеды, слегка подкатанные у лодыжек джинсы, рубашка, тату на запястье, короткая стрижка и взгляд, чем-то напоминающий Ольгин, только совсем другой.

«Я теперь во всех девушках с короткими стрижками буду видеть нетрадиционность? Это еще шаблон или уже диагноз?» – мысленно потешаясь над самой собой, внешне Рита пожимает плечами.

– Мы, Маргарита Великая, никого не хотим огорчить, но, – она разводит руками, – остальные сбежали еще до ливня. Они решили отложить новую тему…

Неловкая ситуация отдает легкой пикантностью или нервозностью – Рита еще не решила, однако ее странное волнительно-отчаянное настроение, кажется, заразительно и даже незнакомку слегка задевает своим невидимым краем.

Хмыкнув, девушка кусает губу, бурчит гордое «чудно», глядит в расплывчатую акварель заоконной улицы, явно что-то соображая.

На вид она примерно Ритиных лет, ростом… Рита еще раз как бы невзначай скользит взглядом от плоской подошвы кед девушки до волосков, коротко топорщащихся на затылке.

«Рост где-то рядом с моим, хотя меня это ни в коей мере не касается, как и единственная сережка в её ухе, её же чувственные губы, нос с едва заметной горбинкой, прямые брови и не менее прямой взгляд, а особенно тот факт, что она явно не из тех, кто отводит глаза!».

– Мне очень жаль, – невольно краснея, произносит Рита, и если бы незнакомка знала, что неловко ей вовсе по иному поводу…

– Да бросьте, – отмахивается девушка, явно не подозревая о внезапной буре в Ритином внутреннем диалоге, – это Манникова должна была предупредить, но… Вы из-за дождя здесь застряли?

Незнакомка смотрит на Риту, ждет ответа, а потом бросает взгляд на часы.

Рита хлопает ресницами и спешно, чуть запоздало подтверждает.

– Да, пока она искала мне материалы, хлынул ливень и вот, – она разводит руками.

Девушка согласно кивает, и голос ее звучит с легкой усмешкой-обидой на отсутствующую забывчивую барышню.

– И дайте угадаю, у Маши срочное свидание в другом конце города?

Возможно, она хотела сказать что-то еще, но Рита поспешила честно ответить:

– Не знаю, я не вдавалась. Там, – она кивает на улицу за окном, – посветлело, нужно бежать.

С согласия незнакомки и до смешного поспешно Рита покидает аудиторию, а потом и здание под гордой вывеской «школа дизайна». Объяснить себе странную дрожь страшнее, чем риск простудиться. На улице мокро, свежо и пьяняще пахнет свободой.

Пробежав до ближайшей остановки, Рита запрыгивает в автобус с незнакомым номером, но знакомыми пунктами маршрута, прописанными на табличке у номера, и мысленно надеется на неверную подругу удачу и верную сестру интуицию.

Борясь со странным, острым каким-то ознобом, держась за поручень, Рита зорко следит за маршрутом, походя разглядывая дома, улицы и людей.

«Расскажу Ольге про дождь, посмеемся» – обещает себе.

Пролетев с этой идеей три остановки, универмаг и дорогу до дома, Рита закрывает входную дверь, не разуваясь проходит по коридору, оставляет пакет с покупками в кухне, возвращается в каминную комнату, где можно переодеться в домашнее, переобуться… но сначала обессилено рухнуть в объятия гамака и выдохнуть.

– Господи, счастье-то какое, так вымотаться приятными делами! – счастливо делится Рита с квартирой, каждой клеточкой своего естества ощущая пульсацию жизни (или вселенной, бог ее знает), и какая глупость – испытывать радость, занимаясь самыми банальными вещами: ехать в автобусе, закупаться продуктами…

«Как будто я никогда этого не делала!».

Земля крутится в вечном танце, вместе с солнцем и прочими участниками галактической вечеринки. Время тикает согласно совокупности неизвестных Рите физических условностей – «а жизнь моя теплится неясным, неровным сознанием иллюзорного Я».

«Вот «я» – странная женщина, разрушившая крепко отстроенную мамой башню моего бытия, валяюсь в качающемся старом гамаке посреди растерзанной временем чужой квартиры, и вся моя жизнь отныне схожа с этим самым качающимся гамаком. Этакая личинка между противоположными твердями. «Что я Гекубе? Что Гекуба мне?».

Глядя на мерно покачивающийся потолок, Рита бесцельно скользит взглядом по рельефу забеленной в толстенный слой старинной лепнины. Наверняка бывший когда-то изящным, кант давно уже не витиевато, а тяжело и устало ползет вдоль одной из стен, беря свое начало от лепнины над камином и напоминает едва зарубцевавшийся шрам или карту давно не актуального маршрута.

«А может быть, улицу города, исчезнувшего со всех мировых карт» – фантазирует Рита, чувствуя себя археологиней, напавшей на след древних сокровищ. Кант, тем временем, не затейливо, а по-старчески суетливо огибает скошенный угол с окном и телепается дальше, пока не уходит в глухую неизвестность стены следующей.

Легко поднявшись, Рита вставляет босые ноги в домашние шлепки, топает в соседнюю комнату и из всего многообразия мира выхватывает взглядом знакомую «линию канта». Здесь он огибает периметр стен и замыкает жизненный круг стремлением вернуться к началу – каминной лепнине.

«Хотелось бы мне видеть всю эту историю в орнаменте» – понимая, что под известковыми слоями десятилетий даже приблизительно не угадает первозданный замысел, Рита ставит пометку «разобраться» в виртуально-мысленном дневнике дел и событий.

Разбираться в этой квартире, как и в собственной новорожденной жизни, придется основательно и с самого начала.

Оптимистично поставив по этому поводу чайник на плиту, Рита зажигает под чайником газ, разбирает покупки, вспоминает о том, что сначала хотела переодеться и сходить в душ…

Когда-то давно я читала инструкцию для тех, кто попал в водоворот. Как и всё в моей жизни, эта инструкция была случайной неслучайностью.

Бороться с водоворотом бессмысленно. Силы вашего противодействия будут стремительно перетекать в усиление воздействия стихии, пока полностью не обессилят вас. Правильнее – набрать максимально большое количество воздуха в легкие и нырнуть так глубоко, как это возможно. Водоворот правильнее рассматривать как портал в нечто новое, чем нарекать непреодолимым стечением обстоятельств.

Решив так, Рита глубоко вдыхает непредсказуемость своей новой жизни. С чалмой из полотенца, на ходу завязывая халатик, она выходит из душа, возвращается в кухню, где ее ждет крепкий настой из крупных листьев чая, выросшего в далекой Кении, смартфон, оставленный на столе, дразнящий любопытство маячками новых сообщений.

Тронув пальчиком ноутбук, Рита вызывает его сознание из царства компьютерных снов в поток человеческой реальности, запускает негромкую музыку, под которую будет считывать новости, дублирующиеся со смартфона в компьютер.

Первая – милое сердцу Ольгино сообщение-заметка о её субъективной московской реальности, о ее вечере с негласной чувственной окраской «скучаю по тебе» между строк.

Фото одинокой кофейной кружки на фоне широкого окна в панораму мегаполиса с высоты полета некой отважной птицы.

«В навалившейся работе есть своя прелесть – она незаметно съедает это бессмысленное без тебя время» – негромко растягивают гласные Ольгины строчки.

Тихо, глубоко вздыхая, Рита отвечает тем же кодом тайной любви, выполненной в питерской впечатленческой гамме – вечер капает с крыш отсветом заката, настаивается крепостью чая-характера и ластится теплом к продрогшим ладоням.

Обнимая бока чайной чашки, Рита с улыбкой глядит на пометку «прочитано» к ее собственному сообщению о полной взаимности нетерпеливого ожидания встречи, маячащей впереди золотым Эльдорадо.

Возможно и правда – все познается в сравнении, а чувства проверяются расстоянием.

Чувствуя терпкое тепло с горчинкой реальности, Рита маленькими глоточками пьет этот вечер и крепкий чай.

Второе сообщение школьно-курсовое с официальным уточнением вводных данных.

Третье – строгое мамино с нетерпеливым уточнением времени предстоящей видеосвязи. Запуская соответствующее приложение, Рита еще раз пробегает глазами сложную мамину формулировку о неком сюрпризе, который хорош только как сюрприз ожидаемый.

Соединение двух удаленных компьютеров посредством всемирной паутины со скоростной передачей данных стартует с условного звукового сигнала. Рита с легкой улыбкой глядит на серьезную Диану Рудольфовну.

– Привет, мам, – передает компьютер негромкий голос. – У меня всё работает.

– Замечательно, – явно успокаивается Диана Рудольфовна, окидывая дочь проницательным взглядом, насколько это возможно через электронное соединение и экран монитора. – Выглядишь ты отлично!

– Я и чувствую себя так же, – улыбается Рита. – Не знаю, откуда столько сил. Кажется, будто меня подключили к какому-то магическому источнику.

– Любая магия имеет свои физико-математические параметры и законы, – улыбается в ответ Диана. – Давай о человеческих – сначала ты, потом я. Или… даже сначала я…

– Что за сюрприз? – негромко смеется Рита. – Ты же знаешь, что я от любопытства не смогу ничего больше воспринимать да и рассказывать тоже.

Обеим явно странно это непривычное видеообщение.

– Мы ведь никогда еще с тобой не разлучались так далеко и на такое неопределенное всё и время, и вообще, – не знает с чего начинать мама. – Может быть, я привыкну потом, но сначала мне нужно приехать и посмотреть, как ты в действительности там живешь. Потрогать все своими руками.

Хлопая ресницами, Рита ждет продолжения. В странном отношении к видеореальности она полностью согласна с Дианой. Общаться с ней таким способом крайне непривычно, а про Соню и говорить нечего – видеть и не иметь возможности обнять дочь, это просто невыносимо.

Чувствуя в глазах иголочки пробивающихся слез, Рита незаметно для мамы смахивает их заранее, досадует на свою теперь излишнюю ранимость с сентиментальностью – чуть что, сразу в слезы.

– В общем, мы с Пашей подумали, и он согласился, – пользуясь дочерней задумчивостью, путано-витиевато продолжает Диана. – Нам всем нужно там встретиться, посмотреть, как ты живешь, тебе с Сонечкой пообщаться, наконец… – последние мамины слова сверкнули молнией прозрения

– Так вы приезжаете?! – холодея странным чувством, догадывается Рита. Брови в удивлении сами ползут вверх, а сердце еще не может сообразить – прыгать ему от радости или ухнуть в пропасть от страха. – Когда?

– В пятницу вечером, – решительно выдыхает Диана Рудольфовна. – Ни до, ни после возможности нет.

========== Часть 12 ==========

Полчаса до отбоя по больничному стационару.

Вечер.

Лето.

Большая часть «больных» вместе с многочисленными посетителями еще на улице в скверике. Под елями и березами нет ни одной свободной лавки, и даже половина крашенного железного забора оккупирована пестрыми седоками потому, что слишком хорошо держатся июньские вечера, а особенно в противопоставление процедурам, казенным палатам. До невозможности свободно дышится здесь, под старыми соснами и чувствуется, как перетекают драгоценные минуты времени из будущего в прошлое, лишь на микроскопический миг задерживаясь в настоящем.

Отмахнувшись от философского мысле-мусора, слишком часто посещающего в последнее время голову, Никита Михайлович оглядывается по сторонам, по доступному взгляду пространству больничного сквера, заполненного людьми, беседующими вполголоса, затем вскользь пробегает по своему кардиологическому корпусу, перескакивает на следующий и задерживает взгляд на окнах хирургического отделения. Точку в визуальном экскурсе ставит длинная стрелка часов на руке Никиты Михайловича, бесшумно занявшая условленную риску – «Пора».

Компания пенсионеров-сердечников ожидаемо не желает отпустить нового уважаемого участника и интереснейшего, компетентного во многих вопросах собеседника, но Никита Михайлович был непреклонен. Решительно и вежливо он откланивается и, не принимая никаких возражений, отчаливает прочь к соседнему с кардиологическим корпусу. С заступившей там на дежурство сестрой Золотарев-старший договорился заранее, что вечером зайдет навестить сына, если тот не будет спать и будет в состоянии принимать посетителей (ну, а если нет, то хоть просто посидит рядом).

Дело, к слову, оказалось совсем несложным. Муж «сестрички», как поспешила сообщить сама женщина в белом халате, один из служащих огромной Компании, работающий под началом многоуважаемого Никиты Михайловича больше десяти лет и испытывающий к бессменному отцу-руководителю исключительно чувства глубокого уважения вкупе с горячей благодарностью. Поэтому просьба великого и ужасного Главы для сестры прозвучала скорее как приказ к действию.

– Здравствуйте еще раз, Никита Михайлович, – негромко приветствует женщина, искренне уверенная – отказать этому посетителю в его просьбе она не имеет ни морального права, ни просто по-женски, матерински или человечески. – Ваш сын не спит, чувствует себя хорошо. Вам бы пройти в столовую, Никита Михайлович, там сейчас тихо, никто не помешает. Я позову туда Михаила Никитича.

Серо-голубые глаза с легкой сеточкой усталых морщинок в уголках век глядят честно, с состраданием.

Помолчав, Никита соглашается с этими глазами, кивает:

– Спасибо. Вам.

Скрепив его сдержанную благодарность теплом своей улыбки, сестра поднимается со своего места, идет в сторону палат, а Никита поворачивает в столовую. В кардиологи, где он сам обретается последние двое суток, точно такое же расположение. Все три корпуса больничного стационара одинаковы словно клоны. Когда-то их строило то самое строительно-монтажное управление, на базе которого позже вырос Филиал. Как, впрочем, почти всё в Городке за последние лет семьдесят.