Текст книги "Раскадровка (СИ)"
Автор книги: Ulla Lovisa
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
– Мы знакомы, Кен, не беспокойся, – мягко ответил тот. Его переливающийся синим пиджак исчез вместе с бабочкой, остались тесно прилегающий жилет и рубашка с поблескивающими запонками в рукавах.
– Это Норин… – монотонно продолжал Кеннет, затем вскинул голову и на короткое мгновенье контрастно оживился: – Да? Она – Том, представляешь? – сыграла Гамлета в четырнадцать лет! Ты можешь поверить?
– Неужели?
Единственным освещением бара были выставленные вдоль столешницы темного дерева разномастные старомодные торшеры. Их обтянутые плотной узорчатой тканью абажуры пропускали свет только сквозь отверстия и мелкие потертости. В рассеиваемом ими мягком теплом свечении лицо Тома оказалось расчерченным тенями. Они западали под его острыми скулами и сползали к тонким губам и подбородку, сужали и ещё больше удлиняли высокий лоб, затемняли его короткие и немного завивающиеся волосы, добавляли взгляду густой зеленоватой болотистости.
– Да, – подтвердила Норин, смущенно улыбнувшись и пытаясь отыскать на полу собственные туфли. Почему-то босой она чувствовала себя нерационально уязвимой перед Томом. – Нестандартный выбор для первой роли, согласись.
Хиддлстон вскинул брови. Высокий лоб исполосовали тонкие горизонтальные морщины.
– Соглашусь, – ответил он. – Черт, моей первой ролью была правая передняя нога слона в школьной постановке «Поездки в Индию»! Должно быть, родители очень тобой гордились.
– Думаю, твои родители гордились твоим исполнением ноги больше, чем мои – мной, – возразила Норин, и заставила себя продолжать улыбаться, отказываясь заглядывать в предложенные памятью картинки прошлого. – Их четырнадцатилетняя дочь играла психически нестабильного мужчину с кризисом среднего возраста в весьма артхаусной интерпретации Уильяма Шекспира.
Мама стояла, скрестив руки на груди и недовольно скривив рот. На её переносице запала глубокая складка, а глаза смотрели куда-то мимо Норин. Отец пытался смягчить ситуацию, но обрывал свои примирительные комментарии на полуслове, едва поймав испепеляющий взгляд жены. Она хотела знать, сколько времени её дочь посвятила подготовке к роли и каким количеством учебы пожертвовала на угоду этому своему капризу и потаканию лени.
– Простите… – голос Кеннета оттеснил едва сдерживаемую матерью ярость и переполняющие Норин ужас, вдохновение и повстанческую решительность. – Мне нужно отойти.
– Конечно, Кен, – Том отступил в сторону, пропуская режиссера и продолжая придерживать его плечи. – Помощь нужна?
– Нет-нет… я… спасибо. В порядке. Я в порядке. Спасибо.
Кеннет Брана зашагал от них немного виляя, но ступая достаточно твердо. Том провожал его волнующимся и удивительно нежным взглядом, пока режиссер не растворился в толпе, а затем, не оборачиваясь к Норин, ответил на её немой, ещё не сформировавшийся вопрос:
– Он преподавал мне в академии драматического искусства, он сменил мою скуку и предвзятость к Шекспиру на трепетную любовь. Мы вместе работали в «Валландере» и первом «Торе», – он сделал паузу, в которой позволил себе тепло, любовно улыбнуться. – Кеннет не просто учитель и режиссер, он стал мне отцом в том, на что мой родной папа не нашёл терпения и понимания.
Почти затихшее в тумане алкоголя воспоминание вдруг вновь приобрело выразительную объемность. Норин Джойс позвали в театральную труппу их школы-пансиона для девочек Уолдинхем только потому что она была самой высокой и плоской – самой мальчиковой. После первого показа «Гамлета» мать запретила ей посещать драмкружок снова, а Норин не только посмела ослушаться, она отважилась влюбиться в магию преобразования плоского текста в живое и настоящее, завладевающее плотью актера и воображением зрителя; она твердо намерилась стать режиссером. И канцелярскими ножницами коротко отрезала волосы, чтобы лучше вживаться во все последующие мужские роли.
– Эй, – Том смотрел на неё внимательно, будто воспоминания и пробуждаемые ими эмоции транслировались на её лицо, и больше не улыбался. – Пойдем потанцуем.
– Что?
– Потанцуем.
Норин посмотрела на пустынный танцпол, лишь на краях которого стояли те немногие, кто не умещался в проходах между столами. Прикосновение обожгло её руку, в горячей и мягкой ладони он сжал её пальцы и потянул за собой.
– Нет-нет, Том, стой!
Она споткнулась о собственные опрокинутые туфли, неловко переступила через них, уволакиваемая прочь от барной стойки.
– Том, подожди. Нет!
Мелкими босыми шагами она пугливо следовала за ним, неубедительно возражая и не пытаясь высвободиться. Когда Том вывел её на танцпол, послышались вялые и разрозненные аплодисменты. Где-то за спиной Норин охрипший Джошуа присвистнул и выкрикнул:
– Давай, Эн! Зажги!
Норин обнаружила себя тесно прижатой к Тому, его рука легла между её лопаток, провоцируя на обнаженной коже волнительную дрожь, его нога в шероховатой брючной ткани оказалась в высоком разрезе её платья.
– Доверься мне, – проговорил Том ей прямо в ухо, а Queen над их головами в разгоняющемся ритме всё громче пели don`t stop me now if you wanna have a good time.
(не останавливай меня, если хочешь оттянуться по-настоящему)
Комментарий к Глава 2.
*БАФТА – Британская академия кино и телевизионных искусств, независимая организация Великобритании, а также награды, которые вручаются за достижения в области кинематографии и телевизионного искусства.(https://en.wikipedia.org/wiki/British_Academy_of_Film_and_Television_Arts)
**Джон Дэвис – американский кинопродюсер (https://en.wikipedia.org/wiki/John_Davis_(producer))
***Дженнифер Лоуренс – американская киноактриса (https://en.wikipedia.org/wiki/Jennifer_Lawrence)
****Мартин Скорсезе – американский кинорежиссер, продюсер и сценарист (https://en.wikipedia.org/wiki/Martin_Scorsese)
***** “Шантарам” – роман австралийского писателя о приключениях бывшего наркомана и грабителя, бежавшего из австралийской тюрьмы и оказавшегося в Мумбаи, Индия. Книга во многом основана на личном опыте автора. (https://en.wikipedia.org/wiki/Shantaram_(novel))
******Мэттью Макконахи – американский актер (https://en.wikipedia.org/wiki/Matthew_McConaughey)
*******Кеннет Брана – британский актер театра и кино, режиссер театра и кино, продюссер и сценарист (https://en.wikipedia.org/wiki/Kenneth_Branagh)
========== Глава 3. ==========
Вторник, 8 апреля 2014 года
Торонто
Небо тяжелой серой глыбой низко нависало над городом, предвещая скорый снег. Том торопливо шагал по улице, подгоняемый морозным ветром с озера и нетерпением. Начался второй месяц съемок «Багрового пика», и Хиддлстон успел выработать в Торонто несколько ежедневных ритуалов. По утрам, когда он не встречал рассвет уже в павильоне на гриме или на крайней репетиции сцены перед записью, Том любил ходить за кофе и чем-то съестным к завтраку, прогуливаться по пустынному в ранний час парку, возвращаться в квартиру, снятую для него киностудией в высотке, выходящей панорамными окнами на воды Онтарио, и неспешно завтракать, концентрируясь на предстоящем дне.
Но это утро было особенным. Перед тем, как заказать с собой привычный стакан капучино с двойной порцией эспрессо и в соседней с кофейней пекарне выбрать дольку свежеиспеченного, ещё пышущего паром пирога, Том зашел на почту и теперь подмышкой прижимал увесистый конверт. Внутри него лежал сценарий, и Хиддлстон безуспешно пытался сдержать собственные мысли, норовящие поскорее пробраться между страниц плотно сшитой стопки, напрасно уговаривал себя подождать вечера. Он всегда испытывал жажду, утолимую лишь получением роли, и даже после ещё преследующую его видениями того, как он мог интерпретировать и отобразить что-то иначе; или подолгу выжигающую его изнутри, если заинтересовавший проект обходил его стороной. Но самое невыносимое, физически болезненное, сковывающее его тело и сознание вожделение вспыхивало в нём с получением сценария и пылало – если текст увлекал Тома – до самого последнего слова. И лишь тогда он мог судорожно вдохнуть и вновь нащупать под ногами почву реальности. Порой он проглатывал сотни страниц за одну ночь, застывая над ними до спазма в спине, онемения ног и ряби перед глазами. Порой он скучал по не доверенным ему персонажам так, словно они были его добрыми друзьями, силой у него отобранными. Порой он ловил себя на том, что даже в повседневной жизни некоторые ситуации воспринимал сквозь призму людей, в которых перевоплощался – на сцене или перед камерой.
Том спешил, прячась в воротник пуховика от пронизывающего холода и взглядов идущих навстречу прохожих. В сонных, невеселых в начале рабочего дня глазах нескольких из них мелькала тень узнавания, но к его облегчению, они проходили мимо.
Он любил своих поклонников искренней, трепетной, лишенной всякой надменности любовью, потому что – и с годами он нашёл в себе смелость осознать и смириться с этим – только в наличии поклонников и заключалась суть. Не в деньгах, наградах и мнениях критиков, а в людях, впускающих персонажей и притаившихся в них актёров в свои души. Не в гениальности и самобытности творчества – в любви, вложенной в работу и многократно отзеркаленной обратно. И помня это, Том никогда не отказывал в фото и автографах, находя несколько минут и пару добрых слов для каждого обратившегося к нему зрителя. Но этим утром он очень ревностно хотел сберечь всё имеющееся у него время до того, как за ним прибудет машина и увезет на площадку. Ему было отчаянно нужно взглянуть на сценарий хотя бы мельком.
Когда он вбежал в фойе, два лифта поднимались на верхние этажи за новой порцией отправляющихся по делам жильцов, в очереди у третьего, медленно – по этажу за минуту – спускающегося лифта выстроились ночной консьерж, двое ребят из доставки воды с запотевшими от холода объемными бутылями и курьер, едва удерживающий в равновесии пирамиду бандеролей. Том не хотел ждать, а потому без задержки направился к лестнице. Он ввалился в квартиру со взмокшей спиной, сильной отдышкой – длительные пробежки по горизонтальным поверхностям и занятия в тренажерном зале сильно уступали в сложности короткому забегу вверх по ступенькам – и растянувшимися по картонному стакану подтеками выплеснувшегося кофе.
Хиддлстон заставил себя спокойно раздеться и вымыть руки, перелить капучино в кружку и разогреть в микроволновке. Он расчистил обеденный стол, который чаще использовал как рабочий, от бумаг, спутанных проводов зарядных устройств и наушников, сдвинул в угол лэптоп, отыскал под развернутой книгой очки, поставил перед собой чашку и бумажный пакет с куском пирога. Вооружился ножницами и только тогда сел. Он осторожно, словно внутри могли оказаться все беды ящика Пандоры, вскрыл конверт и достал сценарий. По центру первой страницы было указано:
ШАНТАРАМ
адаптировано Паулем Боариу
основано на романе Грегори Дэвида Робертса
Ниже крохотным клочком скотча была прикреплена написанная торопливым, остроугольным почерком Кристиана Ходелла записка:
«Дорогой Том,
Вот что тебе следует знать прежде, чем ты приступишь. Первое, для этой роли тебе нужно будет а) отрастить волосы и бороду; б) выработать австралийский акцент. Второе – ты очаровал продюсера, и я смогу назначить встречу с ним и режиссёром в ближайшее время. В-третьих, к производству приступят не раньше осени 2015-го. И последнее, на главную женскую роль студия хочет заполучить небезызвестную тебе Норин Джойс.
Наслаждайся!»
Том дважды перечитал её имя, убеждаясь, что ему не привиделось, а затем поднял голову и посмотрел в окно. В нём вместо уходящей до самого причала Ньюфаунлэнд-Роуд был внутренний дворик отеля «Гросвенор Хаус», нетрезвая и оттого подрастерявшая свою прежнюю жизнерадостную улыбчивость Норин, сигарета между её покрасневших от холода пальцев и его синий пиджак от Чезаре Аттолини на её плечах, впитывающий в себя табачный дым и цветочную сладость её волос. На вечеринке БАФТА они провели несколько часов так тесно друг к другу, словно вместе туда пришли и уходить собирались тоже вместе. Том кружил её, босую и приятно податливую, с развивающимся за спиной шелковым шарфом, в танце, а она, склоняясь к нему возле бара, говорила о гениальности взгляда фильма «Выживут только любовники» на бессмертие сквозь калейдоскоп поколений музыки и литературы. Он пил разбавленный виски порция за порцией, а она крутила в руках один и тот же бокал Маргариты, но несколько раз выходила покурить и возвращалась пьянее и меланхоличнее. Его голос осип, а её глаза затуманились.
– Мне пора, – сказала Норин, снимая с края своего бокала дольку лайма, сгребая ею прилипший к ободку сахар и отправляя в рот. – Спасибо за компанию, Том. Ты сделал этот вечер великолепным.
Он перевернул страницу.
Черный экран, уличный шум – голоса, гул и рокот машин, сигналы – постепенно нарастает и становится громким. Название «Шантарам» высвечивается на черном фоне сначала на маратхи*, затем из вязи проступает английское написание, слово тает в черноте.
Резкая смена кадра – вид улицы сверху. Едут грузовики, укрытые грязными тентами, черно-желтое старое такси, мото-и велорикши. Движение хаотичное, между транспортом перемещаются люди и коровы. В центре экрана возникают символы на маратхи «Мумбаи, 1980-е годы», затем из них проступает английское написание. Слова тают.
Камера движется вдоль улицы, сворачивает на перекрестке, постепенно снижаясь, поворачивает в переулок, ещё снижаясь, оказывается на уровне голов перехожих, выезжает из переулка на шумную улицу и наплывает на Линдсея Форда.
За кадром, когда камера только начинает движение, звучит голос Линдсея Форда.
ЛИНДСЕЙ:
Мне потребовалось много лет и странствий по всему миру, чтобы узнать всё то, что я знаю о любви, о судьбе и о выборе, который мы делаем в жизни. Я был революционером, растерявшим свои идеалы в наркотическом тумане, философом, потерявшим самого себя в мире преступности, и поэтом, потерявшим свой дар в тюрьме особо строгого режима. Сбежав из этой тюрьмы через стену между двумя пулемётными вышками, я стал самым искомым в Австралии человеком. Удача сопутствовала мне и перенесла меня на край света, в Индию. Эта история, как и всё остальное в этой жизни, начинается с женщины, с нового города и с небольшой толики везения.
***
Вторник, 8 апреля 2014 года
Юго-западная часть пустыни Мохаве, штат Калифорния
Шторы были плотно задвинуты, но холодная яркость ночного освещения их трейлерного городка всё равно пробиралась внутрь. Из-за этого на полу и мебели, заламываясь под острыми углами, лежали тонкие синие полосы света. Где-то совсем рядом завелся двигатель автомобиля, и под покатившимися колёсами заскрипели песок и камни. В некотором отдалении послышались короткий возглас и гулкий металлический стук – охранник открывал ворота.
Норин лежала с закрытыми глазами, но знала, что работа уже началась. Сон в пустыне был чутким и недолгим. Ночь была заполнена криками койотов и лисиц, стрекотанием насекомых, а порой и весьма различимым треском гремучих змей. Несколько ночей в неделю в одинаковое время издалека доносилось многократно отраженное эхо гудка товарного поезда. Иногда в очень безветренную погоду можно было различить даже ритм ударных из бара придорожного мотеля на обратном склоне холма.
«Эффект массы», запланированный студией «Юниверсал» как трилогия фильмов, был проектом настолько масштабным, что у Норин порой сбивалось дыхание от одного лишь осознания, что она была частью этой космической сказки. Подход к её созданию потрясал. В одном из наибольших своих павильонов «Юниверсал» отстроили настоящий космический корабль – модульный и раздвигаемый для удобства съемочного процесса, но полноразмерный, с функционирующим лифтом, действующим трубопроводом и специально разработанным програмным обеспечением для футуристических версий компьютеров на борту. Режиссёр настаивал на максимальной – насколько это было возможно в контексте подобного фильма – реалистичности: команда ездила по Штатам и летала по миру для съемок в живых локациях, в фильме выдаваемых за внеземные; для актеров, играющих персонажей-инопланетян, были разработаны цельные костюмы и подвижные маски; а физической подготовкой и обучением бою исполнителей главных ролей занималось двое инструкторов лагеря подготовки рекрутов корпуса морской пехоты армии США.
Первый фильм из трилогии отгремел в прокате с ошеломительным успехом, зрители жаждали продолжения, студия была в восторге. Этого они и ждали от картины, созданной с такой трепетной любовью к деталям, с немыслимым бюджетом, актерским составом и, главное, затраченным временем. Вместе с подготовкой, съемками, компьютерной графикой, монтажом и продвижением «Эффект массы» занял шесть лет. На продолжение «Юниверсал» выделяли вдвое больше денег и втрое меньше времени. Голод публики нужно было утолять до того, как он начнет меркнуть.
И вот команда, едва отработав премьеры «Эффекта» в Америке, Европе и Азии, собралась вновь. Съемки длились уже три месяца, два из которых прошли в заповеднике на Аляске и в джунглях Лаоса. Норин в них не была задействована – её героини в отснятых там отрезках сюжета не было, но присоединилась в пустыне и должна была отработать ещё пять месяцев в Лос-Анджелесе в павильоне. Такой длительной вовлеченности – особенно в исполнении второстепенного персонажа – в опыте Джойс прежде не было.
Марко начинал нервничать.
– И когда мы увидимся? – спросил он в феврале.
При мягком свете настенных бра они лежали в его спальне. Он положил руку ей под голову, ей было неудобно, но она уговаривала себя терпеть. Ей хотелось создать уют, изобразить тепло и интимность вечера; она запрещала себе даже мельчайшие проявления холода, потому что чувствовала необратимое приближение одиночества, и ей казалось, что только подпитав Марко, заставив его скучать по ней такой – ласковой, мягкой, прижимающейся к нему всем телом, получит от него достаточно ответного внимания, чтобы подпитаться самой.
– Я улетаю в Калифорнию, а не другую галактику, – ответила она с добродушным смешком. – Ты можешь прилетать ко мне, а я, в свою очередь, могу прилетать в Лондон или Монако – у меня будут выходные.
Но с того разговора прошло полтора месяца, а они даже не заговаривали о встрече.
Завибрировал телефон, и Норин открыла глаза. За окнами её трейлера, приглушенно переговариваясь, прошло несколько человек. Снова раздалась вибрация, громче и требовательнее. Джойс привстала на локтях и оглянулась в поисках телефона. Свечение исходило откуда-то из-под кровати, и когда она нащупала мобильный, тот снова завибрировал – кто-то весьма настойчиво пытался дозвониться. На экране высветилось имя Джошуа. Норин нажала на кнопку принятия вызова, приложила трубку к уху и упала обратно на подушку.
– Да? – ответила она хриплым спросонья голосом.
– Ты спишь? – спросил О`Риордан, и вместе с его словами из динамика донесся обрывок объявления: «Следующая остановка – Ланкастер Гэйт». Этот строгий голос и мелодичный тембр невозможно было спутать ни с чем другим – её агент ехал в автобусе. В Лондоне в самом разгаре был рабочий день.
– Да, Джош, сплю. У нас ещё и шести утра нет. Чего тебе?
– Я только что был в лондонском офисе «Саммит Энтертейнмент» и… крошка, ты должна меня выслушать. Очень внимательно и осознанно. Поэтому вставай, умойся, выпей кофе, а затем перезвони мне. Даю тебе десять минут.
И он отключился. Норин пролежала ещё какое-то время, не отнимая телефона от уха и вообще не шевелясь, просто всматриваясь в низкий потолок и прислушиваясь к происходящему снаружи. Она помнила, как впервые оказалась в трейлерном поселении на съемках своего первого большого проекта. Тот располагался сразу рядом с павильоном киностудии в Ванкувере, и Норин, сидя в собственном трейлере, часто могла слышать, как за стеной продолжает кипеть работа. Джойс помнила ощущение восторга, распирающего её изнутри, окрыляющего и пропускающего по телу электрический заряд, не позволяющий спокойно сидеть и ждать своей очереди. Она знала Джошуа уже много лет и всегда безошибочно определяла по возбужденной вибрации его голоса, когда он сам переполнялся похожим экстазом и нетерпением. Он откопал что-то по-настоящему великолепное, и ей поскорее хотелось узнать – что. Потому она выползла из кровати и зашла в душ. Направила поток прохладной воды прямо в затылок, и на какое-то время неподвижно замерла, оставляя тело самостоятельно просыпаться из-за контраста температур и концентрируясь на том, чтобы пробудить голову.
Одним из её любимых утренних упражнений для мозга был переучет знаний по теории кинематографа. На какой-то бесстыдно гордый, нестерпимо самодовольный манер она любила своё образование, любила свой путь преодоления преград, которые стояли между ней и дипломом режиссера, любила университет в Саутгемптоне и школу кино в Лос-Анджелесе. И, в первую очередь, она любила полученные там знания. Норин старательно берегла их, постоянно кропотливо проверяя их на предмет ясности, цельности и правильности.
«Поездка в Индию» – вдруг прозвучал в её голове бархатистый мужской голос. Она сталкивалась с этим названием совсем недавно, оно плавало на неспокойной поверхности её подсознания. «Поездка в Индию» – фильм, снятый в восьмидесятых сэром Дэвидом Лином, его последняя работа перед выходом на заслуженный покой. В каком году фильм вышел? В восемьдесят втором? Восемьдесят четвертом! По мотивам романа и одноименной пьесы Эдварда Форстера. В школьной постановке той же пьесы Том Хиддлстон играл правую переднюю ногу слона.
Норин резко вскинула голову, и вода потекла ей прямо в лицо. Этого вспоминать она не хотела. Ни вечер после церемонии БАФТА, ни то, как оглушительно рубашка Тома пахла сосной и ментолом, а его дыхание – медовой горечью виски; ни как тесно заключила его в объятиях, прощаясь, и он коротко поцеловал её в месте, где пульс на шее прорывался наружу между углом челюсти и мочкой уха.
Джойс должна была отыскать нечто другое.
Когда началась карьера сэра Дэвида Лина? В сороковых. Тогда он выпустил свои первые фильмы, как полноправный режиссер. Но ещё в двадцатых, юным и неопытным, был задействован ассистентом на одни из первых своих съемок. Что это было?
– «Балаклава» 1928-го, немой фильм с Кириллом Маклагленом в главной роли, – вслух ответила Норин и закрутила кран.
Она укутала голову полотенцем, натянула белую растянутую футболку и старые джинсы и перешла в ту часть трейлера, которая считалась гостиной и кухней. Включив свет под навесными полками, Норин вытянула из холодильника пакет молока, встряхнула со вчера оставленную на столе коробку хлопьев и с грустью заглянула в опустевшую банку мармита**. Кроме любимой соленой пасты закончились и хлеб, и крекеры к ней; не осталось яиц и колбасок, и вечером накануне Джойс вскрыла последнюю упаковку песочного печенья. Её кухне срочно требовалась основательная закупка продуктов. К счастью, кофе было в достатке; и, запустив кофеварку, Норин подхватила телефон и пачку сигарет и шагнула к выходу.
Снаружи уже светало. Установленные на высоких столбах фонари ещё были включены, но свет их слабел и блекнул на фоне стремительно начинающегося дня. Небо на западе ещё серело, плавным темным градиентом скатываясь к горизонту и там почти неразделимо сливаясь воедино с каменистыми холмами и далекими горами. Небо на востоке, укрытое тонкой рябью полупрозрачных облаков, вздергивалось розоватыми мазками – предвестниками восходящего солнца. Воздух был прохладный и вкусный, почти недвижимый.
Норин обошла свой трейлер, и в узком проходе между ним и проволочным забором закурила. Перед ней простиралась пустыня Мохаве: высокие скалистые плато и остроконечные горы, серые и вздымающиеся будто штормовые волны, бегущие по рыжему песку и всколыхивающие со дна выгоревшие и кажущиеся неживыми кустарники, тянущиеся вверх кактусы и узловатые юкки. Джойс глубоко вдохнула и набрала номер агента. Он ответил мгновенно, едва успел прозвучать первый гудок, словно всё это время держал телефон в руке и ждал.
– Эн!
– Ну что там?
Дым горечью царапал язык, легкие и пустой желудок.
– Что ты знаешь о мормонах?
– Не много.
– А имя Уэсли Осборн Колдуэлл слышала?
– Нет.
Голос Джошуа заметно выровнялся, будто он отдышался после пробежки.
– Так вот, Уэсли Осборн Колдуэлл – режиссер независимого кино и мормон. Он собственноручно написал и положил на стол студии «Саммит Энтертейнмент» следующий сценарий: Солт-Лейк-Сити, штат Юта, наши дни; молодая образованная девушка-мормонка выходит замуж за парня-мормона, сына добрых друзей-мормонов её родителей-мормонов…
– Я поняла, все в этой истории, включая режиссера и место действия, мормоны, – прервала его Норин, делая глубокую затяжку. Джошуа О`Риордан коротко недовольно вздохнул и продолжил:
– Да… девушка выращена в строгом соблюдении правил мормонской церкви, она хранит девственность до замужества, она прилежно ходит в церковь и верит в святую несокрушимость брака как институции. Встречая своего будущего супруга, она знакомится также и с его старшей сестрой. Они становятся подругами, а затем девушка, не знавшая до мужа других мужчин и потому неспособная прежде понять свою ориентацию, вдруг обнаруживает в себе весьма недвусмысленную симпатию к золовке. Сначала она пугается и борется с этим, затем рискует раскрыть свои чувства и находит взаимность. Девушки пытаются скрыть свои отношения, но обо всём узнает муж, через него это выплескивается наружу. Сначала становится известно родителям, от них – друзьям и церкви, оттуда – общине. У мормонов по сей день существуют строгие правила относительно вступления и состояния в браке, не допускающие гомосексуальные отношения, а потому девушки оказываются в центре скандала. Под осуждающим давлением и в результате ряда перипетий главная героиня оказывается в глубочайшей депрессии и совершает суицид.
Джошуа замолчал, и в трубке на месте его голоса возник едва слышный, но различимый для привыкшего уха шум автобуса. Норин тоже молчала. Она наблюдала за тем, как на горизонте расползалось алое пятно рассвета, курила и думала. То, что ей рассказал агент, звучало как вызов, как истерия, как акт террора против себя самого, как самоубийственный взрыв. Впрочем, этого незначительного отрывка информации было недостаточно, чтобы понять, каким именно взрыв окажется: большим и огненным, стремительно расширяющимся от эпицентра и поглощающим на своём пути абсолютно всё; или сжимающимся внутрь, словно формирующаяся черная дыра, затягивающая своей чудовищной гравитацией и погребающая под непроглядной темнотой бесконечно светлую, но столь непростую к выполнению идею.
– Крошка, ты там уснула?
– Нет, – отозвалась Норин, выдержала ещё одну недолгую паузу и заговорила: – Могу я получить сценарий?
– Больше того! Ты получишь встречу с режиссером.
– Когда?
– Как только найдешь свободное время. Он в нескольких часах лету от тебя – в Солт-Лейк-Сити. Прибудет, как только скажешь.
Сигарета дотлела до фильтра, Норин безуспешно пыталась вытянуть из неё последний глоток никотинового облака, но безуспешно.
– На следующих выходных, – сказала она. – Я полечу в Солт-Лейк-Сити.
***
Пятница и суббота, 11–12 апреля 2014 года
Торонто
Парик угрюмой бесформенной копной черных волос висел на бутылке воды и ждал своей очереди. Том смотрел на то, как завитки кудрей сплетались в причудливые узоры, и думал, почему в столь многих фильмах ему выпадает быть персонажем с угольно-черными, длинными волосами: «Выживут только любовники», все три уже готовых фильма от «Марвел» и теперь этот готический фильм ужасов Гильермо дель Торо. Концепции их образов разрабатывались до появления Хиддлстона в проектах, и получалось так, что он как-то подсознательно, ещё даже не визуализируя героя, подбирал их по одному канону. Любопытно. Прежде он над этим не задумывался.
– Ну что, – дверь в трейлер-гримерку распахнулась и раздался голос кого-то из съемочной команды. – Я могу звать наше приведение?
Эффи оглянулась на зеркало и придирчиво всмотрелась в отражение Тома. Равномерно бледное лицо, оттененные и оттого кажущиеся ещё более острыми скулы, болезненно покрасневшие веки. Он медленно превращался в Томаса Шарпа и только его короткие темно-русые волосы и клетчатая рубашка выдавали Хиддлстона.
– Скажи Дагу: ещё пятнадцать минут, – ответила Эффи и с кистью наготове повернулась к Тому.
У неё было острое лицо, серебряная пуля пирсинга в щеке, взъерошенные пепельные волосы в дерзкой мальчиковой стрижке и длинная челка, заткнутая за ухо. Эффи была одной из команды гримеров «Багрового пика», экзотичная и бесконечно талантливая. Под быстрыми движениями её небольших ладошек рождались пугающие своей реалистичностью, искривленные смертью и мистикой лица, больше похожие на ставшую явью нечисть, нежели грим.
– Ага, – послышалось из двери и она с грохотом захлопнулась.
Именно с Эффи начинался каждый рабочий день Тома. Даже когда все кресла были заняты и в трейлере оказывались сразу все задействованные на съемках гримеры, гудели голоса и почти не хватало воздуха, Эффи задавала всему тон. Играла поставленная ею музыка, на крохотном столе в дальнем углу лежали принесенные ею угощения – домашние конфеты из перемолотых в фарш сухофруктов или засушенные до состояния чипсов бананы, свисающий с потолка телевизор показывал утренний марафон мультфильмов на её любимом телеканале. Работая, она могла сосредоточено молчать или весело о чем-то рассказывать – с ней было комфортно так или иначе.
– Ты веришь в приведений? – спросил Том.
Эффи подняла взгляд и наморщила брови.
– Не знаю. Сложный вопрос. Ты?
– Я думаю, что куда веселее в них верить. По крайней мере моё воображение на это способно.
Эффи пожала плечами. Она выудила из кармана своего рабочего, утыканного кистями, щипцами и расческами передника, жестяной кругляш, открутила крышку и окунула туда кончик пальца.
– Хочешь проверить своё воображение? – не дождавшись ответа, снова заговорил Том.
– Это как?
– Недалеко возле моего жилья я часто вижу группы людей, идущих на экскурсию по заброшенным станциям метро, имеющим мистическую славу. Давай сходим?
Её палец с пятном густого белесого крема на подушечке замер в миллиметре от его лица, Том чувствовал исходящее от руки тепло и легкий химический запах крема. Эффи вопросительно вскинула брови.
– Хиддлстон, ты что, на свидание меня зовешь?
Он улыбнулся. Таких прямо поставленных вопросов он предпочитал избегать. Объективно это и было приглашением на свидание – заранее условленную встречу двоих, испытывающих – или нет – друг к другу определенного характера интерес. Оно включало в себя прогулку, ужин, уютные разговоры, прикосновения и поцелуи, сокращение психологической дистанции вплоть до физической близости. Вот только в понимании девушек свидание приобретало неудобную для Тома коннотацию. Они рассматривали встречу не как отдельно взятый, способный к самостоятельному существованию эпизод, а как начало чего-то, обязательного к продолжению, и ответить на вопрос Эффи утвердительно означало подписание приговора самому себе.
