Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 10. Не потому что надо
Гера
– Мне достаточно, – говорю я и сразу понимаю, что соврала.
Слово остаётся на кухне между мокрой кружкой и ладонью Косты, перекрывшей воду. Он смотрит внимательно и не спорит. Кажется, тоже услышал всё, чего я не сказала.
Не обещает.
Именно это я в нём уважаю сильнее всего и сейчас почти ненавижу.
Ухожу в комнату. Закрываю дверь, переодеваюсь для сна и долго складываю на стул одежду, которую можно было просто бросить. Из соседней комнаты не доносится ни Ликиного голоса, ни шагов. Она ушла. Коста не стал с ней спать.
От этой мысли внутри становится легко.
Потом стыдно за лёгкость.
Потом я вспоминаю закрытую раздевалку, его пальцы в моих волосах и короткое мгновение после, когда самый громкий мужчина в больнице действительно не смог ничего сказать.
Стыд отступает первым.
Утром Коста ведёт себя обычно.
То есть занимает половину кухни, варит кофе и ругается на тостер:
– Прибор с одной функцией не имеет права выполнять её настолько хуёво.
На нём тёмные брюки и футболка, волосы ещё влажные после душа. Он беззастенчиво красив. Настолько, что это уже не внешность, а нарушение общественного порядка.
Я вхожу и останавливаюсь у двери.
Вчера я узнала, как звучит Коста, когда ему слишком хорошо.
Сегодня нужно сесть за стол и съесть творог.
Человеческая психика совершенно не подготовлена к совместному проживанию после такого.
– Доброе утро, котёнок. Ты сейчас либо вспоминаешь раздевалку, либо пытаешься определить степень прожарки тоста на расстоянии. Судя по цвету лица – раздевалка.
– Я думала о завтраке.
– Тогда у тебя очень сексуальные отношения с творогом.
Сажусь. Коста ставит передо мной чашку, потом тарелку с горячим тостом. Не упоминает Лику. Не говорит, что она ушла из-за меня. Не пытается сделать из своего отказа подарок, за который я должна быть благодарна.
Просто садится напротив и смотрит, как я ем.
Это почему-то интимнее, чем если бы он снова начал рассказывать, что хотел бы сделать со мной на этом столе.
Я невольно смотрю на столешницу.
Коста прослеживает мой взгляд, медленно проводит ладонью по краю стола и улыбается.
– Стол, кстати, всё ещё свободен вечером. У него хорошая высота, крепкие ножки и очень плохая репутация в моей голове.
Я роняю ложку в творог.
Коста улыбается.
Мир возвращается на место. Только теперь я знаю, как заставить его замолчать, и это маленькое тайное знание греет изнутри весь день.
Мы почти не встречаемся в больнице. Его вызывают в операционную, я ухожу в отделение, потом на консультации. Один раз вижу Косту в конце коридора. Он разговаривает с родственником пациента, наклонив голову и убрав из голоса обычную громкость. Потом замечает меня.
Взгляд проходит по лицу, задерживается на губах и опускается ниже.
Никто вокруг не замечает.
Я чувствую его взгляд под халатом кожей.
Вечером возвращаюсь первой, принимаю душ и долго стою перед открытым шкафом. Мне хочется надеть что-нибудь красивое. У меня нет ничего, что я сама назвала бы красивым для такого случая. Есть удобное, чистое, мягкое и одна блузка, которую мама заставила купить для собеседований.
Выбираю большую светлую футболку и домашние брюки.
Если сегодня что-то произойдёт, я не хочу начинать с женщины, которой не являюсь.
Коста приходит позже. По звуку входной двери я уже умею отличать его от соседей: два быстрых поворота ключа, короткий удар обуви о тумбу – и квартира сразу заполняется им.
– Чудо, ты дома?
– На кухне.
Он появляется в дверях, снимая часы. Взгляд на секунду становится тем самым – тяжёлым, тёплым, совсем не рабочим. Потом Коста замечает две тарелки на столе.
– Ебать, котёнок. Это ужин на двоих или я опять слишком красиво понял обычный ужин?
– Я приготовила ужин. Это не специально для тебя. Я всё равно готовила себе, просто увеличила количество продуктов. Немного. Примерно в три раза, потому что ты больше и после смены обычно ешь много, но это расчёт порций, а не…
– Гера.
– Да?
– Спасибо.
Тепло поднимается к щекам медленнее, чем обычно. Я успеваю заметить, что он действительно устал: у глаз тонкие тени, плечи чуть опущены. Коста моет руки, садится, пробует еду и первые несколько минут не превращает ужин в сексуальное преследование.
Мы говорим о дне. О пациентах – без деталей, которые нельзя приносить домой. О Рите, приславшей новый текст ролика с пятью словами, которые никто не произносит в обычной жизни. О тостере, который Коста с утра успел проклясть дважды и один раз официально приговорить к мусорному ведру.
Легко.
Почти спокойно.
Пока Коста не спрашивает:
– Ты весь вечер собираешься сказать что-то страшное или у тебя просто вилка неудобная?
Я смотрю на свою руку. Действительно уже несколько минут перекладываю вилку между пальцами.
– Не страшное. Наверное. Я хотела объяснить насчёт вчерашнего.
– Если собираешься снова сказать, что тебе достаточно, не трать время. Ты вчера соврала хуёво, а сегодня у тебя лицо ещё честнее.
– На кухне я соврала.
– Я заметил.
Он откладывает вилку.
Я делаю вдох. Потом ещё один, потому что первый уходит не туда.
– Мне недостаточно. Я… я не прошу тебя изменить правила прямо сейчас и не собираюсь делать вид, что одна ночь должна всё решить. Но если мы продолжим, я не смогу относиться к этому как к чему-то отдельному. У меня так не получится. Я уже думаю о тебе не только тогда, когда ты меня касаешься. Наверное, это было понятно. Просто я должна сказать вслух, чтобы потом не обвинять тебя в том, о чём ты предупредил.
Коста слушает, не перебивая.
– И всё-таки хочешь продолжить?
Один вопрос. Без уговаривания. Без обещания награды.
– Да.
Коста медленно откидывается на спинку стула.
– Тогда расскажи, чего именно боишься. Не моих женщин – с ними всё понятно. Того, что будет между нами.
Я опускаю взгляд на тарелку. Можно снова уйти в длинные формулировки, выбрать самые аккуратные слова и спрятаться внутри них.
Но вчера я уже составила план, чтобы не убегать.
Сегодня плана нет.
– У меня… у меня был мужчина до тебя. Мы долго встречались. Он не был плохим и не делал ничего насильно. Просто ему всё время казалось, что я слишком мало хочу. Я старалась. Соглашалась, когда не хотелось, читала, что нужно делать, пыталась правильно реагировать. От этого становилось только хуже. В конце он сказал, что я фригидная. Не со злостью. Скорее как итог, который объяснял нас обоих. И я… я поверила, потому что другого объяснения у меня не было.
У Косты меняется лицо.
Не становится холодным. Наоборот – всё живое в нём собирается слишком близко к поверхности.
– Обожаю мужиков, которые плохо ебутся и оформляют женщине своё достижение как диагноз.
Я вспыхиваю.
– Он не врач, поэтому это не был настоящий диагноз.
– Спасибо, невролог. А я уже собирался требовать у него историю болезни и печать.
Несмотря на всё, я улыбаюсь.
Коста встаёт, обходит стол и опирается бедром о край рядом со мной.
– Слушай сюда, Гера. Я не собираюсь ебать тебя на оценку, а потом торжественно сообщать, что предыдущий мужик ошибся. Он ошибся уже тогда, когда решил, что ты обязана хотеть столько, сколько удобно ему. Со мной ты ничего изображать не будешь. Хочешь – говоришь. Не хочешь – тоже говоришь. Передумаешь, когда я уже буду внутри, – остановишь, и я остановлюсь. Но одного не делай: не лежи подо мной и не гадай, правильно ли ты стонешь и достаточно ли хорошо тебе сейчас. Мне не нужна правильная Гера. Мне нужна честная.
От его слов щёки горят сильнее, но я не отвожу глаз.
– Я х-хочу тебя. Очень. Просто не хочу снова лежать рядом с мужчиной и думать, что я всё делаю не так. Не хочу ждать, когда всё закончится, и радоваться, что опять смогла быть удобной.
Коста наклоняется, упирается ладонями в край стола по обе стороны от меня и ловит взгляд.
– Тогда сегодня ничего не делай правильно. Только честно.
Он проводит костяшками пальцев по моей щеке. От простого движения внутри становится тесно.
– Я не жду чуда, – говорю тише. – И не хочу, чтобы ты думал, будто должен меня… исправить.
– Котёнок, вчера ты встала передо мной на колени и довела до состояния, в котором я держался за лавку, чтобы не разнести раздевалку к хуям. Исправлять тебя поздно. Ты опасная.
– Н-но ты… ты всё равно не замолчал. Ты там очень подробно… матерился.
– До определённого момента. Дай мужчине хоть немного драматизма.
Теперь я смеюсь по-настоящему.
Коста ждёт, пока смех стихнет. Потом наклоняется, но не целует. Останавливается так близко, что его дыхание касается губ.
– Что ты хочешь сегодня?
Вчера он сказал, что больше ни о чём спрашивать не будет. Сегодня этот вопрос нужен не ему.
Мне.
Чтобы услышать собственный ответ.
– Т-тебя.
Медовые глаза темнеют.
– У тебя или у меня?
Я смотрю в коридор. Дверь его комнаты приоткрыта. Там была Лика. Не только вчера – много раз до меня. Глупо ревновать к комнате, кровати и женщине, которая знала Косту раньше.
Но сегодня не хочу делить с ними даже стены.
– У меня.
– Иди.
Одно слово проходит по телу горячей линией.
Я встаю. Ноги слушаются, хотя не сразу понимают, куда их ведут. У двери своей комнаты оборачиваюсь.
Коста сначала заходит к себе. Возвращается с презервативами в руке, останавливается напротив и смотрит, не исчезло ли моё решение за время, пока он прошёл несколько шагов.
Я открываю дверь шире.
Он входит.
• • •
Моя комната всё ещё выглядит временной. У стены стоят две неразобранные коробки, на спинке стула висит халат, возле кровати лежит книга, которую я уже неделю открываю на одной странице.
Коста закрывает дверь и кладёт презервативы на тумбу.
В маленьком пространстве его становится слишком много. Высокий, сильный, уверенный мужчина посреди моих коробок и простого покрывала выглядит почти невозможным.
Я сама его сюда привела.
Эта мысль помогает не отступить.
Подхожу и кладу ладони ему на грудь. Сердце под футболкой бьётся быстрее, чем он показывает лицом.
– Ты волнуешься, – шепчу я.
– Передо мной женщина, которую я с того утра в шортах пытаюсь не трахнуть в каждом подходящем углу. Если бы я сейчас не волновался, меня стоило бы показать врачу.
– Ты сам врач.
– Поэтому случай безнадёжный.
Целую его первой.
Коста даёт мне несколько секунд вести. Я успеваю почувствовать его губы, провести языком по нижней, запустить пальцы во влажные после душа волосы. Потом его ладони накрывают мою талию, и всё меняется.
Он не становится резким. Просто забирает темп себе. Углубляет поцелуй, притягивает ближе, ведёт ладонями вдоль спины до бёдер. Мягко сжимает их через домашние брюки – уверенно, без спешки, пользуясь правом, которое я сама ему дала.
– Вот так я тебя и представлял, – говорит у моих губ. – В своей комнате, в этой огромной футболке, которая снова делает вид, что под ней ничего нет. Бесполезная вещь. Я уже знаю всё, что она прячет.
Коста берётся за край ткани. Я поднимаю руки сама.
Футболка застревает на секунду в волосах. Я тороплюсь освободиться, задеваю локтем его подбородок и замираю.
– Прости.
– Не успели раздеться, а котёнок уже бьёт меня в лицо. Нравится ход твоих мыслей.
– Я не специально.
– Тогда у тебя природный талант.
Он стягивает футболку окончательно и бросает на стул. На мне простой мягкий бюстгальтер. Никакого кружева и ни одной мысли о том, что сегодня его кто-то увидит. Я почти начинаю объяснять, почему не подготовилась, но Коста смотрит на грудь жадно и спокойно. Ни тени разочарования.
– Даже не начинай, – предупреждает он. – Сейчас ты скажешь, что бельё обычное, грудь большая, живот мягкий и вообще я привык к другим женщинам. Я действительно привык. Поэтому точно знаю, чего хочу. Тебя – вот такую. Без упаковки для собеседования.
Щёки горят. Но я не закрываюсь.
Коста расстёгивает бюстгальтер и медленно снимает бретели с плеч. Грудь освобождается в его ладони. Он сразу сжимает её, проводит большим пальцем по соску, наблюдая, как тот твердеет.
Вторую ладонь кладёт на живот.
Не обходит мягкость. Не делает вид, что её нет. Гладит, сжимает бок, спускается к поясу брюк и снова поднимается к груди. Для его рук во мне нет частей, которые следует пропустить.
Я перестаю втягивать живот.
Коста это замечает.
Ничего не говорит. Только целует меня так медленно, что благодарность успевает превратиться в желание раньше, чем я начинаю её объяснять.
Я снимаю с него футболку. На этот раз бейджей нет, ничего не падает. Пальцы проходят по груди, животу, доходят до ремня.
Вчера я уже держала его. Знала вес, тепло и то, как меняется его дыхание. Но тогда меня держал план, записанный на листке. Пока я шла по нему, можно было не думать о том, что будет дальше.
Сейчас плана нет.
Только Коста, его кожа под ладонями и моё желание увидеть его без одежды.
Расстёгиваю ремень. Он помогает снять брюки, остаётся в тёмном белье. Возбуждение видно так явно, что я снова краснею, хотя вчера видела и чувствовала гораздо больше.
– Нравится? – спрашивает он.
Я киваю.
– Словами, котёнок. Сегодня мы никуда не торопимся.
– Очень.
– Охуительно. Хоть одна честная рецензия без клинического обоснования.
Коста улыбается – не самодовольно, а почти счастливо – и целует меня снова.
Домашние брюки спускаются по ногам. Я выхожу из них и остаюсь в белье перед мужчиной, который не скрывает ни взгляда, ни возбуждения. Раньше мне всегда хотелось скорее лечь, выключить свет, перестать занимать пространство.
Сейчас я стою.
Коста опускается передо мной на одно колено, целует живот и проводит губами по краю белья. Потом стягивает его вниз. Я держусь за его плечи, переступаю через ткань и оказываюсь совсем обнажённой.
Он остаётся ниже, ладони лежат на моих бёдрах.
Вчера в комнате дежурного я не знала, куда смотреть. Сегодня смотрю на него.
– На кровать, – говорит Коста. – Ляг на спину.
В голосе появляется спокойная власть, от которой колени становятся мягче.
Я ложусь. Подушка мешает, я отбрасываю её к стене и тут же думаю, что потом нужно будет поднять. Коста снимает бельё, и эта мысль исчезает.
Теперь я вижу его целиком: длинное сильное тело, узкие бёдра, напряжённый член.
Вчера я смотрела на него с расстояния одного вдоха и думала только о губах и ладонях. Сегодня впервые представляю его внутри и смотрю ещё внимательнее.
– Он… он правда весь поместится?
– Вчера тебя размер не пугал.
– Вчера я не представляла его… внутри.
– А сейчас?
Я сглатываю.
– Сейчас очень подробно.
Уголок его губ поднимается.
– Охуительно. Тогда на меня смотри.
Коста наклоняется надо мной. Ладонь ложится на грудь, большой палец медленно обводит сосок, а губы проходят по шее вниз. Он не торопится добраться до главного. Будто главное уже происходит: я лежу перед ним голая, не прячусь и не прошу выключить свет.
Его ладонь скользит по животу, уходит между бёдер. Я сжимаю колени раньше, чем успеваю решить, что не буду.
Коста разводит их обратно.
Не рывком. Не больно. Просто надавливает ладонью на внутреннюю сторону бедра и смотрит, пока я сама не расслабляюсь под его рукой.
– Не прячься от меня, – говорит тихо. – Я слишком долго хотел тебя вот такую.
Пальцы проходят по влажным складочкам снизу вверх, задевают чувствительную точку. По телу проходит первая дрожь. Коста повторяет то же движение, медленнее, сильнее, и целует грудь, когда я выгибаюсь ему навстречу.
Один палец входит внутрь. Потом второй.
Я замираю. Коста сразу останавливается, но руку не убирает. Другой ладонью растирает моё бедро, пока напряжение не тает.
Потом начинает двигаться.
Плавно. Глубоко. Не отводя от меня взгляда. Когда я сжимаюсь вокруг его пальцев, дыхание у него становится тяжелее, а у самой моей кожи срывается тихий мат.
Мне становится мало.
Не ощущений – их уже слишком много. Мало расстояния между этим теплом, его руками и тем, чего я жду.
Коста понимает. Или чувствует, как я начинаю двигаться навстречу его пальцам.
Останавливает руку.
Я невольно тянусь за ней.
– Коста…
– Скажи.
– Я хочу…
Он не помогает. Ждёт, пока я сама найду слова.
– Хочу тебя внутри.
Последнее слово произносится почти без голоса.
Коста наклоняется и целует так, словно ждал именно этих слов.
– Умничка доктор.
Шорох упаковки звучит в тихой комнате удивительно громко.
Коста надевает презерватив, возвращается между моих ног и подхватывает одну под колено. Прижимает к себе, открывая шире, и останавливается у самого входа.
– На меня смотри.
Я смотрю.
Он входит медленно, понемногу, давая телу привыкнуть к каждому новому ощущению и оставаясь так близко, что каждый мой вдох рассыпается между нашими губами.
Плотнота пугает и тут же оказывается именно тем, чего я хотела. Я цепляюсь за его плечи, вслушиваюсь в себя и впервые не стараюсь показать, что всё уже хорошо.
Дышу.
Жду.
И когда тело перестаёт сопротивляться новому ощущению, сама двигаю бёдрами.
Коста входит глубже.
Звук срывается с губ раньше, чем я успеваю его спрятать.
– Вот так, – говорит Коста у самых губ. – Котёнок, какая же ты узенькая.
Первые движения медленные. Он выходит почти полностью и возвращается, давая привыкнуть к каждому толчку. Одна рука удерживает бедро, пальцы другой вплетаются в волосы. Я чувствую его везде: внутри, на коже, в тяжёлом дыхании, которое он уже не пытается скрыть.
Я не сравниваю. Не оцениваю. Не проверяю, достаточно ли хорошо и правильно ли я двигаюсь навстречу.
Я просто хочу его ещё.
Поднимаю бёдра в такт. Коста матерится мне в шею, подхватывает под поясницу и внезапно замирает.
– Держись за меня.
Я только успеваю обхватить его за шею.
Коста переворачивается на спину, не выходя из меня. Я оказываюсь сверху – колени по обе стороны от его бёдер, ладони упираются в грудь, волосы падают на лицо.
В таком положении он входит ещё глубже.
Я замираю.
– Коста, я не… я не знаю, как.
Его ладони ложатся на мои бёдра.
– И не надо. Делаешь только то, что я говорю. Сядь ровно. Руки оставь на мне.
Я выпрямляюсь.
Его взгляд проходит по моему телу снизу вверх, и того, как он смотрит, хватает, чтобы я снова забыла о неловкости.
– Теперь двигайся. Медленно. Я тебя держу.
Первое движение почти незаметное. Я не поднимаюсь – только качаю бёдрами, привыкая к новому углу. Коста ведёт меня ладонями, не позволяя ни поспешить, ни отстраниться.
Коста сжимает бёдра сильнее.
– Ещё.
Я повторяю.
Он выдыхает сквозь зубы, и в этом звуке столько удовольствия, что я поднимаюсь выше и опускаюсь на него смелее.
– Блядь, Гера. Вот так.
Слова проходят сквозь меня жаром.
Я больше не пытаюсь сделать всё правильно. Просто разглядываю его без спешки и знаю: мышцы напрягаются под моими ладонями из-за меня. Дыхание срывается из-за меня. И каждое матерное слово тоже моё.
Я начинаю двигаться быстрее.
Коста даёт мне несколько движений, а потом его пальцы впиваются в мои бёдра.
– Не спеши, котёнок. Ритм держу я.
Одна его ладонь остаётся на бедре, вторая скользит между нами. Большой палец касается клитора, и я теряю ритм.
Коста удерживает ритм за меня.
Он продолжает двигать мои бёдра, каждый раз опуская на себя ровно так, как нужно моему телу, и не даёт спрятать ни одного звука.
Напряжение в животе затягивается тугим узлом. Ноги дрожат. Пальцы соскальзывают с его груди.
– К-коста…
– Знаю. Ещё, котёнок. На меня смотри.
Его большой палец сильнее прижимается к самой чувствительной точке.
– Вот так. Кончай моя сладкая.
Я смотрю.
Медовые глаза почти тёмные. Челюсть напряжена. Он сам давно уже не спокоен, но держит меня так уверенно, будто во всём мире сейчас есть только моё удовольствие и его руки.
Оргазм накрывает так резко, что я теряю опору.
Тело сжимается вокруг него, дрожь проходит от живота до коленей, а Коста не останавливает мои бёдра, пока последняя волна не отпускает меня.
Я ещё не успеваю вернуться в тело, когда Коста садится, прижимает меня к груди и целует долго, жадно, почти грубо.
– Теперь моя очередь.
Он обхватывает меня за талию и переворачивает на спину, всё ещё оставаясь внутри. Одной рукой собирает мои запястья над головой, вторую подводит под бедро и входит сильнее.
После оргазма каждый толчок отзывается острее. Жёстче. Глубже. Меня ещё трясёт, а Коста уже больше не сдерживается.
Он матерится мне в губы, удерживает там, где ему нужно, и двигается так, как сначала только обещал его голос. Под моими ладонями напрягается его спина, дыхание рвётся, контроль трещит вместе с кроватью. Коста ведёт меня, но его самого уже тоже несёт.
– Гера. Глаза.
Я открываю глаза.
Коста смотрит прямо. Без улыбки, без привычной насмешки – с таким желанием, что у меня снова сводит живот.
От этого мне не страшно.
Мне хорошо.
Его движения сбиваются. Ещё два глубоких толчка – и Коста напрягается всем телом, кончая с моим именем на выдохе.
Несколько секунд мы лежим неподвижно.
Его вес распределён на руках, но я всё равно чувствую его всем телом. Не хочу, чтобы он отстранялся.
Обхватываю его крепче.
Коста открывает глаза.
– Вот теперь можешь составить список замечаний. Только учти: повторная проверка обязательна.
Я начинаю смеяться. Тихо, прямо ему в плечо.
Смех после секса кажется вещью, про которую мне раньше никто не рассказал.
Коста целует меня в висок, осторожно выходит и уходит в ванную. Возвращается быстро – уже без презерватива, с влажным полотенцем и стаканом воды. Помогает мне привести себя в порядок так естественно, что я не успеваю смутиться до конца. Потом ложится рядом и притягивает к себе.
Я пью воду, положив голову ему на грудь.
Сердце всё ещё бьётся быстро.
– Значит, я не… – начинаю и останавливаюсь.
Коста гладит ладонью мою спину.
– Не заканчивай эту фразу. И не тащи в мою постель чужой приговор. Его здесь не было. Здесь были мы с тобой. Мне этого достаточно.
В его «достаточно» нет лжи.
Моё тело ещё помнит каждое движение, и впервые мне не хочется смотреть на себя чужими глазами.
Со мной ничего не произошло внезапно. Я не починилась и не стала другой женщиной.
Я просто хотела Косту.
И он услышал.
• • •
Подушка лежит у стены.
Я замечаю её, когда Коста возвращается с кухни с тарелкой нарезанного сыра, поднимаю и расправляю примятый угол.
– Даже не начинай, – предупреждает Коста. – В этой квартире мебель получает от тебя больше уважения, чем мужчина, который, между прочим, только что очень старался.
– Я сказала тебе спасибо.
– Один раз. А подушку ты уже гладишь. Начинаю ревновать к предметам интерьера.
Я укладываю подушку на место и снова забираюсь под покрывало. Коста садится рядом и кормит меня сыром, потому что тарелку почему-то держит у себя.
После близости я ожидала неловкой тишины. Или торопливого сна. Или необходимости доказать, что всё прошло хорошо и я не жалею.
Коста не даёт ни одному ожиданию сбыться.
Он говорит.
О том, что моя кровать скрипит на честном слове. О том, что коробки у стены пора разобрать, иначе однажды он в темноте погибнет под книгами по неврологии. О том, что большой футболке придётся оформить официальный отпуск, потому что свою функцию она окончательно провалила.
Я слушаю, касаюсь пальцами его груди и постепенно понимаю: он тоже остаётся.
Не навсегда.
Сегодня.
Телефон на тумбе подаёт сигнал рабочего чата. На экране успевает появиться: «Коллеги, кто сможет взять пятничную ночь?»
Я автоматически тянусь к аппарату.
– Я могу. У меня в субботу только…
Коста перехватывает телефон раньше.
– Даже не думай.
– Я только отвечу, что могу.
– Нихуя ты сегодня больше не можешь. Если после меня у тебя остались силы на пятничную ночь, значит, я слишком рано остановился. Телефон сюда.
– Но там, возможно, действительно некому…
– Ты даже не знаешь, кого просят заменить.
Смотрю на погасший экран. Он прав. В сообщении нет ни фамилии, ни причины, ни отделения – только привычный призыв к тому, кто первым согласится.
– Я могла бы уточнить.
– Завтра уточнишь. А сегодня, когда ты не можешь, я буду тебя кормить, трахать и не давать тебе делать вид, будто сутки без сна – это нормальный способ провести пятницу.
Я всё равно начинаю объяснять, что дежурства составляются заранее, люди иногда заболевают внезапно, а врач не может просто выключить телефон, если коллегам нужна помощь.
Коста выслушивает до конца. Даже не перебивает. Потом спрашивает, кого именно я собралась подменить.
Я не знаю.
Спрашивает, почему я уже отвечаю за чужую проблему, даже не зная, в чём она.
На этом месте я замолкаю и устраиваюсь ближе.
Он переворачивает телефон экраном вниз и кладёт подальше. Ладонь снова скользит по моему бедру – лениво, без требования продолжения.
Через некоторое время загорается уже его экран.
Имя я узнаю сразу.
Лика.
«Вчера не сложилось. Если сегодня действительно хочешь меня – я свободна».
Коста читает сообщение. Экран не закрывает и телефон не прячет.
Печатает:
«Сегодня нет».
Два слова.
Не «больше не пиши».
Не «у меня Гера».
Не «я выбрал».
Сегодня нет.
Я знала его правила до того, как позвала в свою комнату. Повторила их себе за ужином. Сказала вслух, что не обвиню его потом.
От этого совсем не легче.
– Всё хорошо, – произношу слишком быстро.
Коста поворачивает голову.
Я уже встаю, нахожу футболку и натягиваю её через голову.
– Гера.
– Я хочу пить. Вода закончилась. И кружка на кухне осталась грязная.
– Ты её перед ужином вымыла.
– Всё равно проверю.
Он не удерживает.
На кухне я включаю воду и беру первую попавшуюся кружку. Она действительно чистая. Мою ещё раз.
Коста приходит не сразу. Останавливается в дверях уже в брюках. Несколько секунд смотрит, как я мою чистую кружку, потом подходит сзади и обнимает за талию. Не разворачивает, не требует разговора. Просто прижимается грудью к моей спине и кладёт подбородок мне на макушку.
– Я не скажу тебе сейчас, что Лики больше никогда не будет. Я пока этого не знаю. Но и делать вид, что ты для меня такая же, как она, не стану. Не такая, Гера. Уже нихуя не такая. И то, что сейчас было между нами, – не просто секс. Вот это я знаю точно.
Я закрываю кран.
– Это должно помогать?
– Не знаю, котёнок. Красиво напиздеть сейчас было бы проще. Я не буду.
Поворачиваюсь в его руках.
Вчера его молчание казалось мне победой.
Сейчас оно только болит.
Кладу щёку ему на грудь. Он обнимает крепче.
Этого недостаточно.
Но он не пытается сделать вид, что одной честности достаточно, чтобы мне перестало быть больно.
Возвращается со мной в комнату, ложится позади и просто держит. Не целует так, чтобы я забыла. Не предлагает продолжения. Не отпускает.
Этой ночью я всё равно остаюсь.
• • •
Утром мы едем в больницу вместе.
Коста ведёт одной рукой, второй время от времени касается моего колена. Снова и снова – проверяет, не исчезла ли я после ночи. Я смотрю в окно на влажные улицы, деревья и горы, которые прячутся в светлом тумане.
Возле больницы движение замедляется.
На фасаде здания напротив разворачивают новый рекламный баннер. Рабочие уже закрепили верхний край, и огромное полотно опускается вниз, открывая два знакомых лица.
Наших.
Коста на фотографии стоит позади меня. Одна ладонь лежит на талии, другая придерживает локоть. Я чуть повернула к нему голову и улыбаюсь не в камеру – ему. Под снимком крупно написано что-то о врачах, которым можно доверять.
– Ебать, – с уважением говорит настоящий Коста рядом. – Мы красивые.
Я смотрю на женщину со своим лицом.
На плакате она не сомневается. Не знает про Лику, правила и разницу между «сегодня нет» и «никогда». Стоит в его руках так спокойно, как я сама рядом с ним ещё не умею.
Весь город увидит нас именно такими.
И впервые я завидую женщине, которой никогда не существовало.
