Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"

Автор книги: Тиаверра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9. Коготочки

Коста

История изменений отвечает на один вопрос и подкидывает три новых.

Строку с субботней сменой добавили в понедельник утром. Просьбу о подмене отправили во вторник. В графе редактора вместо фамилии стоит общая учётная запись отделения.

Охуительно.

Кто-то не просто решил, что Гера согласится. Кто-то заранее вписал её согласие, а потом задал вопрос, на который ответ уже не требовался.

Открываю наш диалог и отправляю ей два снимка экрана. Следом пишу:

«Ты это согласовывала?»

Ответ приходит почти сразу.

«Нет. Я впервые увидела просьбу вчера. Возможно, Наталья Андреевна перенесла дату по ошибке, когда исправляла график. Я сейчас уточню. Только, пожалуйста, не звони никому раньше меня. Я сама».

Последние два слова Гера ставит отдельным сообщением.

Сама.

Убираю телефон на стол и не звоню.

Очень хочется. У меня уже готова прекрасная речь про календарь, причинно-следственные связи и ебучую машину времени, которой, судя по графику, обеспечили одну неврологию. Но вчера Гера сама выбрала смену, сама обозначила границы и только потом разрешила мне открыть ебало.

Сегодня разрешения нет.

Значит, молчу.

Через несколько минут в рабочем чате появляется её сообщение. Не извинение. Не осторожное «возможно, произошла путаница». Гера пишет, что устного согласия на субботнюю ночь не давала, просит убрать её фамилию до обсуждения подмены и отдельно просит больше не указывать согласование до её ответа.

Три предложения. Ни одного «простите».

Котёнок, блядь, отрастил когти.

Я ставлю под сообщением короткое «принято», чтобы у любого желающего снова переписать прошлое остался свидетель с прекрасной памятью и отвратительным характером. Больше ничего не добавляю.

Уже подвиг.

К обеду спускаюсь на этаж ниже передать заключение по пациенту и нахожу Геру в смотровой. Дверь открыта. Внутри сидит молодая женщина, ладонью придерживает левую сторону шеи. Рядом Сергей Павлович, один из самых опытных врачей отделения, листает результаты обследований с лицом человека, который уже всё решил.

Гера стоит у выключателя и просит приглушить свет.

– У неё обычная мигрень, – говорит Сергей Павлович. – Боль, тошнота, свет раздражает. Зрачки у людей бывают разными.

– Бывают, – спокойно отвечает Гера. – Но слева зрачок уже, и в полумраке разница стала заметнее. Левое веко немного опущено. Вместе с новой односторонней болью в шее это похоже на частичный синдром Горнера.

Ни одного лишнего движения. Ни одного сломанного слога.

– Неврологического дефицита сейчас нет.

– Сейчас нет. Утром у неё на несколько минут онемела правая кисть, и она не смогла удержать чашку. Я не утверждаю, что это диссекция внутренней сонной артерии. Я говорю, что мы не можем закончить осмотр, пока её не исключили. Нужна срочная КТ-ангиография сосудов головы и шеи.

Сергей Павлович смотрит на неё поверх очков.

Гера не повышает голос и не отводит глаз.

Вот эта женщина вчера краснела, потому что положила руки мне на грудь. Сейчас она мягким голосом не оставляет более опытному врачу ни одной приличной возможности отмахнуться от опасного сочетания симптомов.

И я, оказывается, горжусь.

Не просто хочу снова раздвинуть ей ноги. Не просто помню, как она стонала, прижимая пятки к моей спине. Стою в коридоре с папкой под мышкой и горжусь чужой, вообще-то, женщиной так, будто имею к её упрямству хоть какое-то отношение.

Вот ещё одна хуета, которой не было в моих планах.

Сергей Павлович перечитывает запись, ещё раз смотрит на пациентку и кивает медсестре:

– Оформляйте ангиографию.

Только когда женщину увозят, Гера замечает меня в дверях.

Профессиональная уверенность остаётся на месте. Краснеют только щёки.

– Ты давно здесь?

– Достаточно, чтобы понять: мягкая ты ровно до тех пор, пока кто-нибудь не пытается выписать пациентку, не проверив сосуды.

– Я не была жёсткой. Я просто… там сочетание признаков. Если боль новая и с этой же стороны птоз и миоз, это нельзя объяснить только мигренью.

– Чудо, я тебя хвалю. Не надо срочно выдавать мне клиническое обоснование собственной охуенности.

Она поправляет край халата и всё-таки улыбается.

Позже ангиография подтверждает её подозрение. Пациентку госпитализируют, а Гера выходит из ординаторской с тем же лицом, с каким утром написала в чат своё первое нормальное «нет».

Я встречаю её у окна.

– График исправили, – говорит она первой. – Наталья Андреевна сказала, что строку перенесли из старого черновика и не проверили дату. Я попросила показать, откуда она появилась. Старого черновика с моей фамилией не нашли.

– Потому что его, скорее всего, не было.

– Скорее всего. Она убрала смену и обещала выяснить, кто правил файл. И я справилась сама.

Последнюю фразу Гера произносит мягко, но мне она предназначена точнее любого укола.

– Справилась.

– Поэтому не спасай меня каждый раз, пожалуйста. Я знаю, что иногда долго объясняю и что мне трудно отказать. Но если ты всё время будешь входить раньше, чем я успею сказать сама, я так и не научусь. И ещё… помощь – это почти единственное место, где я обычно не чувствую себя неловкой. Когда человеку что-то нужно, я понимаю, что делать. Посмотреть пациента. Выйти на смену. Подменить. Ответить. А когда нужно сказать, что я не буду, мне кажется, будто я делаю человеку хуже специально. Я понимаю, что это не совсем разумно. Просто у меня это не выключается от одной хорошей речи, даже если речь была очень громкая и с большим количеством… слов.

Мат она не произносит даже в пересказе моего мата.

Вместо этого стоит передо мной с огромными голубыми глазами и объясняет, почему собственное удобство для неё звучит почти как чужая боль.

– Я не собираюсь делать из тебя женщину, которая посылает всех нахуй до завтрака, – отвечаю я. – Во-первых, больница не переживёт двух таких сотрудников. Во-вторых, я не собираюсь тебя переделывать. Мне нравится, что ты помогаешь. Не нравится, когда чужие люди называют твою помощь своей до того, как ты открыла рот. Хочешь – согласишься. Хочешь – откажешься. Но вписать твоё «да» до вопроса – уже не доброта, а охуевшая попытка распоряжаться тобой. Меня такое бесит независимо от того, чья фамилия стоит в строке.

Гера слушает внимательно. Потом чуть наклоняет голову.

– Независимо?

– Не цепляйся к редким благородным формулировкам, котёнок. Конечно, с твоей фамилией бесит сильнее.

Она краснеет, но не прячет улыбку.

– Хорошо. Тогда в следующий раз сначала дай мне попробовать самой.

– Уже дал. Я полчаса молчал. У меня, возможно, начались необратимые изменения личности.

– Двадцать три минуты.

– Ты считала?

– Я отправила тебе сообщение в девять двенадцать, а график исправили в девять тридцать пять.

– Вот поэтому с неврологами нельзя красиво преувеличить. Сразу достают точное время и портят мужчине легенду.

Гера смеётся. Тихо, тепло, совершенно не похоже на женщину, которая несколько часов назад заставила опытного врача изменить решение одним спокойным «мы не можем закончить осмотр».

Контраст действует на меня хуже серых шорт.

Я хочу её в халате, без халата, уверенную у постели пациента и всю красную на моём члене. Хочу услышать, как этот спокойный голос снова ломается на моём имени. Хочу закончить то, что вчера остановила операционная.

А ещё вечером ко мне должна приехать Лика.

Я написал ей после утреннего сообщения. Коротко: «Сегодня после десяти. Если не передумала».

Лика ответила: «Не передумала. Но ты мне должен очень убедительное объяснение».

Объяснение у меня простое. Несколько дней я не трахался вообще, потому что вместо привычных женщин зациклился на одной мягкой неврологической катастрофе. Сегодня эта хуета закончится. Я проведу вечер с Ликой, верну жизнь в нормальный рабочий режим и перестану смотреть на дверь Гериной комнаты как на единственный вход в рай.

План прекрасный.

Он разваливается ещё до конца смены.

Возле общего принтера лежит лист, исписанный знакомым аккуратным почерком. Я беру его только потому, что сверху крупно написано: «После смены».

Чтобы не передумать

Дождаться конца его смены.

Найти Косту одного и закрыть дверь.

Сказать сразу: «Сегодня я хочу сама».

Не объяснять про благодарность и его правила.

Опуститься перед ним на колени раньше, чем испугаюсь.

Если он замолчит – не пугаться и не убегать.

Внизу: «Не извиняться».

– Коста!

Гера появляется из-за угла, видит лист в моей руке и застывает.

Краснеет не постепенно. Сразу вся – щёки, уши, шея, даже полоска кожи над воротом скраба.

Подходит, выдёргивает бумагу и складывает пополам.

– Это не то, что ты подумал.

– Я дочитал до «опуститься перед ним на колени». Версий у меня осталось немного.

– Это был личный список.

– Моё имя стоит во второй строке, котёнок. Я заинтересованная сторона.

Она выдёргивает лист из моей руки и складывает пополам.

– Ты не должен был читать.

– Ты не должна была оставлять его на крышке общего принтера. Ещё немного – и неврология провела бы утреннее обсуждение твоих планов на мои штаны.

Она закрывает глаза.

– Забудь.

– Уже поздно. Я представил.

Гера открывает губы, закрывает и уходит так быстро, что край халата цепляется за ручку двери. Она дёргается назад, тихо извиняется перед ручкой и только потом скрывается в коридоре.

Представил, блядь, слишком хорошо.

Лика приезжает в десять.

До десяти ещё четыре часа.

После строчки про колени – пиздец каких длинных.

• • •

В резервную раздевалку за операционным блоком захожу уже после передачи смены. Здесь два ряда узких шкафчиков, длинная лавка и дверь с обычной защёлкой. Вечером помещение пустует: дежурные давно переоделись, дневные ушли, следующий поток появится только утром.

Я успеваю снять халат и открыть шкафчик.

Дверь за спиной закрывается.

Щёлкает защёлка.

Оборачиваюсь.

Гера стоит у двери без халата, в тёмно-синем скрабе. В одной руке смятый лист. В другой – сложенное вдвое чистое полотенце из комнаты отдыха.

Подготовилась. Даже о собственных коленях подумала.

Щёки уже розовые, дыхание чуть быстрее обычного, но не уходит.

– Значит, не передумала.

Гера качает головой.

– Нет.

– Тогда скажи, зачем пришла. Не по списку. Своими словами.

Она подходит. На полпути едва не разворачивается, но останавливается передо мной и поднимает лицо.

– То, что я сейчас хочу сделать, не означает, что мне стали подходить твои правила. И не означает, что я возвращаю тебе… то, что было вчера. Это не благодарность и не обязанность. Я просто всё время принимаю твоё желание как что-то огромное, готовое и уверенное, а своё – как ошибку, которую нужно долго проверять. Мне хочется хотя бы один раз не ждать, пока ты решишь, что будет дальше. И понять, могу ли я тоже… повлиять на тебя. Не только случайно задеть или остаться в лифте, а специально.

Господи, блядь.

Я собирался трахнуть Лику, чтобы доказать себе, что прежняя жизнь никуда не делась. А котёнок пришёл в закрытую раздевалку с полотенцем и намерением проверить, способен ли Коста Котаев потерять контроль.

Способен.

Уже.

– Посмотри на меня, Гера.

Она смотрит.

– Если пришла расплачиваться за вчерашнее – разворачивайся и открывай дверь. Мне оплата не нужна. Если сама хочешь – вставай на колени. Не знаешь как – научу. Проверять тебя я не буду.

Гера сглатывает. Потом кладёт полотенце на лавку и обеими ладонями берётся за край моего скраба.

– Я хочу сама.

Вот теперь можно перестать быть хорошим человеком.

Не двигаюсь.

Это сложнее, чем кажется. Вся моя нормальная мужская природа требует прижать её к шкафчикам, забраться руками под форму и показать, что именно она сделала одним тихим «хочу». Но сегодня её план. Её закрытая дверь. Её пальцы, которые поднимают край моего скраба и на секунду останавливаются на животе.

Гера проводит ладонями выше, по груди. Дыхание у неё сбивается так, будто раздевают сейчас её.

Пытается снять мой бейдж. Зажим выскальзывает, карточка падает, ударяется о лавку и уезжает под соседний шкафчик.

Она закрывает глаза.

– Я потом достану.

– По хуй. Продолжай уничтожать врача.

– Я не уничтожаю.

– Котёнок, ты пришла сюда по письменному плану. Не обесценивай организационную работу.

Она смеётся одним коротким нервным выдохом. Напряжение отпускает плечи, но не пальцы. Стягивает с меня верх, складывает на край лавки и смотрит на голую грудь так внимательно, что кожа под её взглядом становится чувствительнее.

Потом касается губами ключицы.

Осторожно. Почти невесомо.

Следующий поцелуй ложится ниже. Я упираюсь ладонями в край шкафчика за спиной, чтобы не схватить её раньше времени.

– Ты всегда такой… напряжённый? – спрашивает она, проводя пальцами по животу.

– Нет. Это ты меня довела. Руку ниже, котёночек.

Гера вспыхивает до самых ушей.

Но руку ведёт.

Медленно проходит кончиками пальцев по животу, добирается до шнурка и принимается развязывать. Со второй попытки. На первой пальцы путаются, и она сердито поджимает губы, будто это узел виноват в том, что руки у неё дрожат.

Я не помогаю.

Стою, смотрю и охуеваю от того, что моя тихая, краснеющая от одного грязного слова Гера сама стягивает узел на моих брюках. Не потому, что я прижал, уговорил или довёл поцелуями до состояния, в котором думать уже нечем. Она весь день собиралась с духом, заперла дверь и теперь делает именно то, за чем пришла.

Шнурок наконец поддаётся.

Её ладонь ложится на член поверх белья.

– Блядь.

Вылетает вслух, громко и совершенно бездарно. Никакого тебе остроумия, Котаев. Одна честная реакция организма.

Несколько дней я какого-то хуя вообще не трахался. Впервые не из-за дежурств, температуры или отсутствия желающих. Просто ни одна женщина не вызывала желания снять штаны, и я ещё умудрялся не задавать себе очевидный вопрос.

Теперь ответ стоит передо мной, красный до ушей, и осторожно проводит ладонью от основания вверх.

Вот же пиздец.

Котёнок лишил меня секса, ни разу не попросив об этом, а теперь одним прикосновением возвращает всё желание разом.

Гера вздрагивает от моего мата, но ладонь не убирает. Только поднимает глаза.

– Т-так?

– Ещё два таких движения – и на колени ты встать не успеешь.

Щёки у неё становятся ещё ярче, зато во взгляде появляется что-то новое. Маленькое, тёплое, почти неверящее удовольствие.

Ей понравилось.

Понравилось, что это я выругался из-за её руки. Что у меня напрягся живот, сбилось дыхание и закончились красивые слова. Понравилось увидеть, что она может сделать со мной намеренно.

Гера повторяет движение.

Сука.

Накрываю её запястье ладонью, останавливаю.

– Полотенце на пол.

Она послушно расстилает его между моих ног. Я сажусь на лавку, спиной к шкафчикам, развожу колени и смотрю на неё.

– Иди сюда.

Гера сглатывает.

Не спорит, не принимается снова объяснять, что это ничего не меняет, и не прячет испуганные глаза. Просто опускается коленями на сложенное полотенце и оказывается передо мной – в тёмно-синем скрабе, со сбившимся дыханием и таким румянцем, будто мы не заперты в пустой раздевалке, а всё отделение собралось посмотреть, как она исполняет собственный план.

Я видел женщин на коленях. Много раз.

Казалось бы, организм давно должен был перестать воспринимать эту картину как отдельное событие.

Нихуя.

Потому что ни одна из них не была Герой.

Она берётся за край белья, освобождает член и замирает всего на секунду. Этой секунды хватает, чтобы я успел представить её губы там, куда сейчас смотрят огромные голубые глаза, и окончательно перестал быть человеком, способным принимать разумные решения.

Касаюсь пальцами её подбородка, поднимаю лицо.

– На меня смотри.

Гера кивает.

– И делай то, ради чего закрыла дверь.

Она осторожно сжимает меня у основания. Вторую ладонь кладёт на бедро, словно ей всё-таки нужна опора, и касается языком головки.

У меня каменеют мышцы живота.

Не от техники. Никакой отточенной техники у неё пока нет. Первое движение слишком осторожное, второе – чуть увереннее. Она пробует, прислушивается, поднимает на меня глаза после каждого сбившегося вдоха и запоминает.

Вот это и убивает.

Она учится не вообще. Не по своему ебучему листику и не по тому, как должно быть правильно.

Она учится мне.

Обхватывает головку губами, медленно втягивает глубже – и пальцы на моём бедре тут же сжимаются, когда из груди у меня вырывается низкий хрип.

Запускаю ладонь в её волосы, собираю пряди на затылке. Не толкаю. Просто держу, открывая её лицо, и смотрю, как Гера краснеет ещё сильнее от одного этого жеста.

– Медленнее, – говорю хрипло. – Да. Вот так. И глаза не прячь.

Она слушается.

Проводит языком снизу вверх, снова обхватывает губами, а рукой начинает двигаться навстречу. Неловкость никуда не исчезает. Гера всё ещё волнуется, иногда сбивается, слишком сильно думает и едва заметно хмурится, когда ей кажется, что она делает что-то не так.

Но каждый раз, когда у меня напрягаются пальцы в её волосах, повторяет именно это движение.

Умница.

Мягкая, стеснительная, красная до ушей умница, которая сейчас доведёт меня до совершенно позорного состояния и сама ещё не понимает, насколько быстро.

Она берёт немного глубже.

– Блядь, Гера…

Замирает и сразу отстраняется.

– Я… я что-то не т-так?

Удерживаю её за подбородок, не позволяя спрятать лицо.

– Если бы ты делала что-то не так, я бы сказал. А сейчас я держусь за лавку, потому что иначе уложу тебя на неё и забуду, что сегодня ты сюда пришла со своим планом. Больше глупых вопросов не задавай.

Она смотрит на мою руку, вцепившуюся в край лавки.

Потом – на меня.

И улыбается.

Совсем чуть-чуть. Смущённо, неверяще, но уже без прежнего страха.

– Продолжай, котёнок.

На этот раз она наклоняется сама.

Берёт увереннее, плотнее обхватывает губами и повторяет всё, на что я уже отреагировал. Медленно проводит рукой, скользит языком, снова смотрит снизу вверх – и у меня перед глазами на секунду темнеет.

Какого хуя эта женщина вообще считала, что не мой формат?

Она мой персональный пиздец.

Я хотел трахнуть её с того утра, когда увидел серые шорты. Потом хотел в лифте, на съёмке, дома, в каждом пустом кабинете, мимо которого она проходила в своём свободном халате. Но даже в самых подробных фантазиях не представлял, что Гера будет смотреть на меня вот так: стесняться до дрожащих ресниц и всё равно не отводить глаз, потому что я приказал.

Волосы у неё мягкие. Губы горячие. Ладонь уже не дрожит.

А я, блядь, дрожу.

Едва заметно, от напряжения в бёдрах, но Гера чувствует. Её пальцы сжимаются сильнее, язык снова проходит там, где меня особенно ведёт, и остатки выдержки разлетаются к хуям.

– Котёнок, сейчас кончу. Если не хочешь – отстранись.

Она не отстраняется.

Только крепче упирается ладонью в моё бедро и поднимает глаза.

Уточняет без единого слова.

– Тогда до конца, – говорю я. – Не останавливайся.

Гера снова обхватывает меня губами.

Первый толчок вышибает из груди воздух. Я затягиваю её волосы в кулак, второй рукой хватаюсь за край лавки и матерюсь так, что кафель наверняка запоминает каждое слово.

Она не пугается.

Не отходит.

Продолжает двигать ладонью, пока член пульсирует у неё в пальцах, а живот сводит от резкой, почти болезненной разрядки. Доводит меня до конца – осторожно, упрямо, с тем самым тихим вниманием, от которого всё происходящее действует сильнее любой отработанной ласки.

Это чудо сглатывает весь мой белок до последней капли.

Потом медленно отстраняется.

В раздевалке остаются моё тяжёлое дыхание, гул вентиляции и абсолютная, невозможная тишина со стороны Косты Котаева.

Гера всё ещё стоит передо мной на коленях. Губы влажные, щёки пылают, глаза огромные и тревожные – но под тревогой уже прячется довольство.

Она добилась именно того, чего хотела.

Заставила меня замолчать.

Меня.

Женщина, которая заикается, когда я называю её красивой, только что лишила меня речи с первой попытки и теперь смотрит так, будто сама не верит в собственный талант.

Я начинаю смеяться.

Не над ней.

От чистого охуевания.

– Что? – сразу пугается она. – Я что-то сделала не так?

Поднимаю её с пола, усаживаю к себе на бёдра и целую, не давая закончить. Гера сначала замирает, потом обхватывает меня за шею и отвечает. Её мягкая грудь прижимается к моей, колени стоят по обе стороны от бёдер, а у меня после оргазма снова появляется совершенно нездоровый интерес к жизни.

– Ты сделала всё именно так, как хотела, – говорю у её губ. – Заставила меня замолчать. Поздравляю. Свидетелей нет, поэтому в больнице тебе всё равно не поверят.

Она прячет лицо у меня на плече. Но я чувствую улыбку кожей.

Телефон на полке коротко вибрирует.

Экран загорается.

«Лика: Буду в десять. Вино привезу сама».

Гера видит имя раньше, чем экран гаснет.

Её тело не отстраняется сразу. Сначала становится неподвижным. Потом она аккуратно убирает ладони с шеи и встаёт.

– Тебе нужно переодеваться, – говорит слишком ровно.

Я сам позвал Лику утром.

Не назло Гере, не ради великой проверки собственной свободы и не потому, что собирался что-то кому-то доказывать. Хотел знакомую женщину, хороший секс и вечер без единого сложного вопроса.

По крайней мере, утром был уверен, что хотел.

– Нужно, – отвечаю я.

Гера поднимает с пола мой скраб, кладёт рядом и начинает сворачивать полотенце. Очень внимательно. Будто ровные края сейчас спасут её от мысли, что через несколько часов в нашей квартире будет другая женщина.

– Не делай вид, что тебе всё равно.

Пальцы на полотенце замирают.

– Мне н-не всё равно. Но ты её пригласил.

Вот и весь разговор.

Не обвиняет. Не просит отменить. Не придумывает себе прав на мужчину, который несколько минут назад кончил от её губ, а до этого честно предупредил, что прав у неё нет.

Почему-то от этого становится только хуёвее.

Гера подхватывает полотенце.

– Я пойду первой. И бейдж под шкафчиком.

Дверь закрывается.

Несколько секунд сижу на лавке со спущенными брюками и смотрю на телефон.

Лику можно отменить одним сообщением.

Не отменяю.

Не из принципа. Не потому, что отменённая встреча внезапно превратит меня в верного мужчину или что-то пообещает Гере. Всё гораздо проще: утром я позвал Лику, потому что хотел её. Она красивая, знакомая, лёгкая. У нас никогда не было проблем ни с постелью, ни с выходом из неё.

С какого хуя один минет в раздевалке должен был переписать мне всю жизнь?

Вот и я думаю – ни с какого.

Натягиваю брюки, достаю из-под шкафчика бейдж и еду домой.

К десяти выясняется, что думал я хуёво.

• • •

Лика ждёт у двери квартиры, прислонившись к стене. На ней короткое тёмное пальто, в руке бутылка вина, на губах спокойная улыбка женщины, которая бывала здесь достаточно раз и не собирается изображать случайную гостью.

Гера пришла на несколько минут раньше. Она уже успела переодеться в широкую футболку и домашние брюки. Открывает дверь на звонок вместе со мной и, увидев Лику, замирает босиком посреди коридора.

Лика смотрит на неё, на меня, снова на неё.

– Добрый вечер, – говорит Гера. – Проходите. Я могу поставить чай. Или бокалы. То есть для вина, наверное, бокалы. Чай к вину не обязателен. Хотя если вы хотите…

– Гера, – останавливаю я.

– Да. Я у себя.

Она улыбается Лике – вежливо, мягко, до невозможности правильно – и уходит в комнату. Дверь закрывает тихо.

Лика снимает пальто и протягивает мне бутылку.

– Открыть сейчас или потом?

– Потом.

Она улыбается.

– Вот теперь узнаю Костаева.

Проходит в мою комнату без приглашения. Знает, где включается свет, куда положить сумку и на какой стороне кровати обычно оставляет одежду. Никаких неловких пауз, разговоров о том, что всё это значит, и утренних вопросов, которых я не заказывал.

Именно за этим я её и позвал.

Закрываю дверь, ставлю бутылку на стол.

Лика подходит сама. Кладёт ладони мне на грудь, проводит ими вверх, обхватывает шею и целует.

Знакомые духи. Знакомые губы. Знакомый тихий звук, который она издаёт, когда я притягиваю её за талию.

Ладонь сама проходит по спине и скользит под тонкую ткань. Лика прижимается ближе, закидывает руку мне на плечо, отвечает глубже. Всё начинается точно так же, как начиналось десятки раз.

Только меня не ведёт.

Не накрывает привычным голодом. Не хочется сжать её сильнее, опрокинуть на кровать, добраться до кожи. Я продолжаю целовать по памяти и с каждой секундой всё отчётливее понимаю, что тело рядом со мной – не то.

Блядь.

Лика касается губами шеи. Её пальцы спускаются по животу к ремню.

А я вспоминаю совсем другие пальцы.

Дрожащие. Осторожные. Сначала путающиеся в шнурке, потом сжимающиеся увереннее. Голубые глаза снизу вверх. Мягкие волосы, затянутые в кулаке. Красные щёки и тихое довольство женщины, которая впервые поняла, что способна заставить меня потерять контроль.

Пальцы Лики касаются пряжки.

Перехватываю её запястье.

Она останавливается.

– Что?

– Ничего.

– Тогда отпусти.

Не отпускаю.

Лика переводит взгляд с моей руки на лицо. Несколько секунд смотрит внимательно, потом сама высвобождает запястье и отступает.

– Ты меня сейчас не хочешь.

– Хотел, когда позвал.

– Возможно. Но я приехала сейчас.

Сказать нечего.

Лика поправляет задравшийся край кофты. Спокойно, без обиды и без попытки выяснить, кто виноват в том, что ещё минуту назад казалось гарантированным.

– Дело не в тебе, – произношу я.

– Я знаю, что со мной всё в порядке. Поэтому и не собираюсь помогать тебе закончить начатое из вежливости.

– Лика…

– Не надо, Коста. Я не спрашиваю почему. Сегодня ты не со мной – мне этого достаточно.

Вот так просто.

Она не называет имя Геры. Не устраивает мне разбор головы и не сообщает, что я чувствую. Только видит факт, который я сам ещё пытаюсь обойти: я привёл красивую женщину в спальню, закрыл дверь, начал её целовать – и не захотел продолжать.

Физически со мной всё охуительно.

Вот с желанием началась какая-то хуйня.

Я могу сейчас вернуть Лику, прижать к двери, провести ладонью там, где ей нравится, и тело в конце концов сделает всё, что умеет. Только от одной этой мысли становится мерзко.

Не из-за неё.

Из-за того, что я буду трахать одну женщину, а видеть перед собой другую.

Лика берёт с кровати сумку и надевает пальто.

– Прости.

Она поднимает на меня брови.

– Ты сейчас серьёзно извинился?

– Не привыкай.

– Даже не собиралась.

Уголок её губ дёргается, но прежней лёгкости уже нет.

– Когда снова захочешь именно меня – можешь написать. Если мне к тому времени тоже захочется, отвечу.

Правильно.

И честно.

И почему-то окончательно хуёво.

Провожаю её до двери. Лика забирает со стола бутылку.

– Вино могла бы оставить. Мне тяжело.

– Переживёшь.

Целует меня в щёку и уходит.

Дверь закрывается.

Утром я хотел Лику. Сейчас – нет.

Между этими двумя фактами одна закрытая раздевалка, полотенце на кафеле и Гера, которая решила проверить, может ли на меня повлиять.

Проверила, блядь.

На кухне горит свет.

Гера стоит у раковины спиной ко мне и действительно моет кружку. Не третий раз – судя по горе пены, уже пятый.

Подхожу, перекрываю воду.

Она не оборачивается.

– Лика ушла.

– Я слышала дверь.

– Мы не трахались.

Гера резко оборачивается. Лицо вспыхивает целиком – от шеи до линии волос.

– Коста…

– Что?

– Не н-нужно мне это рассказывать.

– Нужно.

– Почему? Я не спрашивала. И ты не должен передо мной отчитываться. Мы всё заранее обсудили, я понимаю, что ты можешь приглашать женщин, и если сегодня…

– Котёнок.

Она замолкает.

– Я сказал, что мы не трахались. Не надо за две секунды устраивать вокруг этой фразы собрание.

Гера опускает глаза на мокрую кружку.

– З-зачем ты тогда мне это сказал?

Вот он, правильный вопрос.

Подхожу ближе, забираю кружку из её рук и ставлю в раковину. Пальцы у неё холодные и мокрые. Сама вся тёплая, красная и такая старательно разумная, что хочется встряхнуть.

– Потому что не хочу, чтобы ты сидела за стеной и представляла то, чего не было.

Она поднимает глаза.

Не улыбается. Но дыхание становится глубже, а напряжённые плечи едва заметно опускаются.

– Я не обещаю, что стану твоим, Гера. Не знаю, что будет через неделю, и не стану сейчас придумывать красивый ответ, чтобы тебе стало спокойно. Но сегодня Лика была в моей комнате. Она меня целовала. А я не смог её трахнуть.

Щёки Геры вспыхивают ещё ярче, но она не отводит взгляда.

– Не потому, что физически не смог, – добавляю я. – Потому что не захотел. После тебя – не захотел.

Она молчит.

Мне и самому не особенно нравится слышать это вслух. Несколько дней я какого-то хуя не трахался, хотя желающих вокруг меньше не стало. Сегодня получил от Геры всё, о чём фантазировал с момента появления серых шорт, привёл домой Лику – и обнаружил, что привычная, удобная, охуительно устроенная жизнь больше не работает как раньше.

Не сломалась.

Просто впервые дала сбой именно там, где я был уверен в себе больше всего.

– И что это значит? – тихо спрашивает Гера.

– Пока только то, что я сказал. Сегодня я не захотел другую женщину.

– Но завтра можешь захотеть.

Не обвинение. Обычная осторожность человека, который уже пытается понять, насколько сильно ему будет больно.

– Могу, – отвечаю честно. – А могу не захотеть. Завтра ещё не наступило. Я говорю тебе про сейчас.

Гера смотрит на меня долго. Потом кивает, словно получила результаты очень важного обследования и пока не решила, хорошие они или всё-таки опасные.

– Мне достаточно, – говорит она.

Врёт.

Во лжи котёнок тоже не специалист: слишком ровно держит спину, слишком тщательно выговаривает каждое слово и смотрит прямо на меня, потому что боится первой опустить глаза.

Ей нихуя не достаточно.

Но она не просит больше, чем я могу дать, а я не придумываю обещание, которое завтра придётся забрать.

Лика ушла.

Я стою на кухне перед Герой и впервые не хочу никакой другой женщины.

Для одного вечера это и так дохуя.