Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"

Автор книги: Тиаверра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Коста замирает.

Я тороплюсь объяснить, пока смелость не закончилась:

Слова толкаются, цепляются друг за друга. Я слышу собственное заикание и ненавижу его, потому что именно сейчас хочется говорить красиво и чётко. Потом понимаю: Коста не отводит глаз. Ему не нужна красивая речь. Он ждёт правду, даже если я буду собирать её по одному дрожащему слогу.

– Не потому, что я тебя не люблю. Я люблю. Очень. И не хочу делать из тебя другого мужчину. Мне нравится, что ты громкий, что ты ругаешься, что говоришь ужасные вещи и почему-то умеешь после них быть самым надёжным человеком в комнате. Я не прошу тебя стать тихим, романтичным или перестать нравиться женщинам. Но я не могу быть соседкой, с которой ты спишь, пока тебе удобно. Не могу быть тайной, временной женщиной или… бонусом к служебной квартире. Я не смогу каждый день ждать, когда тебе снова захочется прежней жизни.

Говорю всё быстрее, запинаюсь, переставляю слова, но не останавливаюсь.

– Я не требую свадьбу. Не прошу обещать мне всю жизнь прямо сейчас. Мне нужно знать, что пока мы вместе, других нет. Не только сегодня. Не только потому, что ты несколько недель никого не захотел. А потому, что ты выбрал. Если ты не можешь, я пойму. Правда. Только тогда я останусь в гостинице и буду учиться жить без тебя, потому что рядом я так не смогу.

Коста молчит.

Впервые за всё время нашего знакомства Коста Эхсарович Котаев молчит не ради эффекта.

Ему действительно нечего ответить – пока.

Я делаю шаг назад. Автоматическая дверь начинает закрываться и зажимает край моего халата.

Меня дёргает назад.

– Да ёб твою… дверь!

Коридор замирает вместе с Костой.

Я тоже замираю.

Дверь послушно открывается, выпуская халат.

– Я не хотела, – шепчу я. – То есть двери я хотела сказать что-нибудь неприятное, но не именно это. Она меня зажала.

Коста смотрит на меня так, будто только что увидел восьмое чудо света.

– Повтори.

– Нет.

– Хотя бы последнее слово.

– Дверь?

Он закрывает глаза и смеётся. Не громко. Устало и почти счастливо.

– Господи, котёнок. Ты признаёшься мне в любви, выставляешь условия, посылаешь больничную дверь – и думаешь, что я сейчас способен принять решение.

– Я не выставляю условия. Я объясняю, на что могу согласиться.

Коста перестаёт смеяться.

– Знаю.

Он подходит, освобождает окончательно смятый край халата и разглаживает ткань ладонью. Не касается тела, хотя пальцы проходят совсем рядом.

– И впервые не стану отвечать быстрее, чем понял вопрос.

– Хорошо.

– Но и ты пойми одну вещь. Я не отпускаю тебя потому, что мне похуй. Я отпускаю, потому что если сейчас прижму к этой ебучей двери, ты скажешь «да» раньше, чем решишь. А мне нужно твоё настоящее.

В глазах начинает щипать от слёз.

Он всё понял. Не пообещал немедленно всё, чего я хочу, не попытался заговорить меня и даже не воспользовался тем, что рядом с ним у меня плохо работают колени. Просто услышал. Наверное, именно поэтому сейчас хочется нарушить собственное решение сильнее всего.

– Оно у тебя уже есть.

– Нет, Гера. Пока у меня есть женщина, которая любит меня и всё равно уходит. Остальное я проебал сам.

Он наклоняется, касается губами моего лба и сразу отступает.

– Иди в гостиницу, котёнок.

– А ты?

– А я впервые в жизни попробую стать мужчиной, к которому ты вернёшься не после хорошего секса и красивой речи. А потому, что рядом со мной тебе больше не придётся бояться следующего утра.

Коста уходит по коридору, не оборачиваясь.

Я остаюсь возле двери, прижимаю ладонь ко лбу и понимаю: моё «нет» ничего между нами не уничтожило. Оно впервые оставило место для правильного «да».

Глава 16. Выбор Котаева

Коста

Котёнок сказал мне «нет».

Слово до сих пор звучит в голове отдельно от всего остального. Не тихое. Не жалкое. Не то, которое можно обойти улыбкой, поцелуем или правильно поставленной ладонью. Маленькое Герино «нет» каким-то образом оказалось размером с мою охуевшую жизнь.

Не испугалась. Не перепутала. Не заикнулась на половине и не согласилась, потому что я стоял слишком близко.

Посмотрел своими огромными голубыми глазами и сказал:

«Нет».

Я должен злиться.

Вместо этого со вчерашнего вечера хожу по больнице с ощущением, что Гера впервые доверила мне что-то действительно ценное. Не тело – его она уже отдавала. Не удовольствие – с ним мы разобрались настолько подробно, что некоторые стены служебной квартиры до сих пор можно опрашивать как свидетелей.

Она доверила мне границу.

И теперь всё зависит от того, что я с ней сделаю.

Можно обидеться, назвать это несовместимостью и вернуться туда, где ни одна женщина не задавала вопросов о послезавтра. Телефон полон простых решений. Только от одной мысли о них внутри не свобода, а брезгливое раздражение. Будто мне предлагают обменять живую Геру – со всеми её страхами, заиканием, тремя носками и нежностью – на аккуратную пустоту, которая раньше считалась идеальной.

Раньше было проще. Женщина хочет большего – я повторяю правила. Не устраивает – дверь никто не запирал. Удобная система: честная, чистая и совершенно безопасная для человека, который никогда не оставался один в квартире с тремя женскими носками и кастрюлей супа.

Гера не потребовала от меня стать другим.

Она просто отказалась ломать себя об того, кем я был.

И вот это, сука, оказалось сильнее любого ультиматума.

Утром начинаю с Лики.

Её имя на экране не вызывает ни желания, ни привычного предвкушения. Только неприятную ясность: если оставлю хотя бы одну такую дверь приоткрытой, каждое обещание Гере будет красивым пиздежом. Не потому, что обязательно войду. Потому что заранее обеспечу себе возможность.

Звоню сам. Она отвечает после второго гудка.

– Что случилось?

– Ничего. Поэтому разговор будет коротким.

– У тебя коротких разговоров не бывает.

– Сегодня медицинское чудо. Я больше не позвоню тебе ради секса. Ни через неделю, ни через месяц, ни когда мне станет скучно или хуёво. И ты мне не звони в расчёте, что я передумаю.

На другом конце становится тихо.

– Та женщина?

– Гера.

– Значит, всё-таки она.

– Она.

– А если у вас не получится?

Хороший вопрос. Старый я обязательно оставил бы себе эту дверь. Не обещал, не закрыл, сохранил удобный запасной выход.

Именно так я жил: никогда не врал, зато очень внимательно формулировал правду, чтобы она ничего от меня не требовала. Удобная мужская магия. Формально чист, фактически всегда стоишь одной ногой за порогом.

– Тогда я останусь мужчиной, который проебал Геру. Но к тебе запасным вариантом не вернусь. Это будет нечестно и к тебе тоже.

Лика долго молчит, потом выдыхает:

– Ты впервые говоришь со мной как с человеком, а не как с красивым номером телефона.

– Не преувеличивай. Раньше нас обоих устраивало, что разговаривать необязательно.

Она смеётся.

– Иди к своему неврологу, Коста.

– Собираюсь.

– Надеюсь, она тебя помучает.

– Уже. Профессионально.

Заканчиваю разговор и пишу ещё двум женщинам. Без длинных прощаний, покаяния и внезапной любви ко всему человечеству. Просто сообщаю, что встреч больше не будет.

Удалять номера не обязательно. Я не подросток, которого контакт в телефоне способен затащить в постель против воли.

Но удаляю.

Экран на секунду становится непривычно пустым. Никакого трагического ощущения отрезанной свободы. Ни хера. Только облегчение – тяжёлое, взрослое и немного пугающее. Как будто наконец закрыл дверь не потому, что за мной гонятся, а потому, что выбрал, где хочу остаться.

Не для Геры. Она не станет проверять.

Для себя. Чтобы не оставлять собственным правилам лазейку, в которую потом можно будет красиво отползти.

На следующий день захожу к Наталье Андреевне с проектом нового порядка подтверждения смен и медийных задач. Проект подготовил отдел кадров после встречи. Я прочитал его ночью, добавил два пункта и шестнадцать комментариев, из которых половина содержала слова, не рекомендованные для внутренней документации.

В чистовой версии мат убрали.

Смысл оставили.

– Коста Эхсарович, – начинает Наталья Андреевна, – мы уже договорились, что всё изменим. Необязательно было приходить лично.

– Обязательно. Потому что «изменим» в больнице иногда означает «повесим новый лист рядом со старым и продолжим как привыкли». Мне нужен приказ, отдельное подтверждение замен и нормальный интервал между ночным дежурством и съёмкой.

– Гера Александровна просила не это.

– Правильно. Она просила уважать её ответ. Об остальном прошу я – как врач, которого тоже снимают, и как человек, которому надоело смотреть, как хороший специалист превращается в бесплатную заплатку для дыр в расписании.

– Вы сейчас говорите за неё?

Вот он, вопрос, на котором старый Коста уверенно бы поскользнулся.

– Нет. За себя она вчера сказала сама. Я говорю за себя и подписываюсь под правилами, которые будут одинаковыми для всех. Гера мне не подчиняется. Я не буду решать, когда она может работать, отдыхать или сниматься. Но если её имя снова появится в графике без подтверждения, у вас появлюсь я. Очень громко.

Наталья Андреевна снимает очки.

– Вы умеете сформулировать нормальное предложение без угрозы?

– Умею. Но тогда люди не чувствуют серьёзность момента.

Она прячет улыбку и ставит подпись.

К обеду порядок уходит заведующим отделениями и PR-службе. Гера получит его общей рассылкой. Моего имени в документе нет.

Так и должно быть.

Ещё сутки уходят на жилищный отдел.

Смешно: с женщинами я годами решал всё одной честной фразой, а чтобы официально закрепить за Герой её собственное место в квартире, нужны подписи, печати и сотрудница, которая трижды спрашивает, точно ли мы не родственники. На четвёртый раз отвечаю, что собираюсь исправить этот недостаток, и она перестаёт задавать вопросы.

Служебную квартиру выделяли сначала мне, потом туда подселили Геру на основании нового договора, который почему-то всё ещё лежал «на оформлении». Фактически она имела право жить там, но комплект ключей числился один, а все бытовые вопросы проходили через меня.

Очень удобная территория Котаева.

Очень хуёвая основа для общего дома.

Я провожу в кабинете сорок минут, спорю с администратором, нахожу подпись руководителя и получаю два официальных экземпляра договора плюс новый комплект ключей.

Теперь Гера не живёт у меня.

Мы оба живём там.

Остаётся самое сложное – не документы, не женщины и не правила. Слова.

С ними у меня обычно проблем нет. Я могу говорить во время интубации, семейного ужина, секса и собственной казни. Иногда одновременно.

Но речь, от которой зависит, вернётся ли Гера, не складывается.

Пишу три варианта в заметках. Первый похож на административный приказ. Второй – на признание человека, которому недавно провели лоботомию. В третьем слово «котёнок» встречается девять раз, а смысл не встречается вообще.

Больше всего бесит не отсутствие слов. Бесит страх. Я могу спокойно держать чужую жизнь на ладонях, когда монитор орёт и времени на решение несколько секунд. А перед дверью гостиничного номера боюсь, что Гера посмотрит своими голубыми глазами и скажет ещё одно «нет». Правильное. Заслуженное. Такое, после которого придётся уйти и жить с пониманием, что выбрал женщину слишком поздно.

Удаляю всё.

Покупаю цветы.

Просил у девушки в магазине что-нибудь нежное, но не похоронное, красивое, но не такое, будто я украл клумбу возле ресторана, и достаточно серьёзное для женщины, которая послала автоматическую дверь.

Она собрала огромную композицию с белыми розами, какой-то зеленью и двумя длинными ветками, торчащими вверх как антенны.

Выглядит так, будто я несу украшение для торжественного открытия нового корпуса.

Идеально.

К гостинице приезжаю после восьми. Сижу в машине пять минут, смотрю на свет в её окне и понимаю мужчин, которые репетируют предложение перед зеркалом. Ебать, вот откуда такие мысли.

Свет горит. Значит, она там. В нескольких этажах от меня ходит по маленькой комнате, наверняка цепляется пижамой за мебель, ставит чайник и пытается не думать обо мне. От этой картинки грудную клетку стягивает сильнее, чем от любой ревности. Чужой мужчина рядом с ней когда-нибудь – мысль неприятная. Гера одна из-за меня сегодня – невыносимая.

Не предложение.

Пока.

Просто обещание, которое я обязан выдержать.

Поднимаюсь на этаж и стучу.

Гера открывает не сразу. На ней серые домашние шорты и широкая футболка.

И у меня на секунду заканчивается вся взрослая речь. Я пришёл обсуждать верность, дом и будущее, а смотрю на голые ноги и думаю, что Вселенная – бессовестная сука. Она могла выдать котёнку длинные домашние штаны. Могла хотя бы не напоминать мне в решающий момент, насколько сильно я хочу эту женщину во всех доступных положениях.

Те самые шорты.

Мой организм мгновенно вспоминает, с чего началась его самостоятельная жизнь, и предлагает решить конфликт старым надёжным способом.

– Даже не начинай, – предупреждаю собственный член.

Гера моргает.

– Я н-ничего не сказала.

– Ты – нет. Это у меня организм решил, что серые шорты означают амнистию.

Она опускает взгляд, понимает, с кем именно я веду переговоры, и вспыхивает до ушей.

– Коста…

– Всё, договорился. До конца разговора ведёт себя прилично. Можно войти?

Гера замечает букет. Глаза становятся ещё больше.

– Это мне?

– Нет, котёнок. Я обычно хожу по гостинице с цветами и жду, кто откроет мне в коротких шортах. Конечно, тебе.

– Он очень… большой.

– Я просил нежный. У флориста своё представление о моей личности.

Гера отступает, впуская меня.

Комната слишком маленькая для меня, неё и букета. Ставлю цветы в ведёрко для охлаждения напитков, потому что ваза гостиничного номера сдаётся первой.

Гера остаётся возле двери.

– Ты зачем приехал?

– Сделать то, что ты просила.

– Я просила не приезжать.

– Три дня назад. Я выдержал. Можешь отметить в календаре: Коста Котаев способен выполнять просьбы дольше одного полового акта.

Она краснеет, но не улыбается.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Достаю из внутреннего кармана договор и кладу на стол. Рядом – ключи.

– Что это?

– Твоё право жить в квартире без моего разрешения. Отдельный комплект. Договор оформлен на нас обоих. Ты больше не подселённая ко мне женщина и не гостья на моей территории.

Гера подходит, берёт бумаги и читает первую страницу. Пальцы начинают дрожать.

– Ты сделал это сегодня?

– Да.

– Зачем?

– Потому что ты права. Я поселил тебя в своей жизни так же, как в квартире: дал место, кормил, ловил, трахал, защищал – и всё равно оставил за собой право однажды сказать, что это была временная договорённость. Очень удобно для меня. Очень хуёво для тебя.

Она поднимает глаза.

В них нет прежней готовности поверить мне только потому, что я говорю уверенно. Гера слушает. Хочет поверить – вижу. Но больше не отдаёт мне решение за нас двоих. И, сука, именно сейчас я понимаю, насколько красивой она становится, когда остаётся мягкой и всё равно не сдаёт себя.

– Коста…

– Не перебивай. Я долго молчал. Сейчас имею законное право на большой объём речи.

Гера прижимает договор к груди и кивает.

Я становлюсь напротив. Не касаюсь. Если начну с прикосновения, дальше говорить будет значительно труднее, а член опять решит, что его назначили заведующим переговорами.

– Когда ты появилась в больнице, я действительно не увидел женщину. Увидел странного маленького врача, который разговаривает с пациентами спокойно, а со мной – как будто я внезапная проверка на профпригодность. Ты всё роняла, краснела и соглашалась на любую просьбу. Я решил, что завёл котёнка. Покормить, защитить, снять с верхней полки. Никакой трагедии.

Уголки её губ дрогнули.

– Потом ты вышла в этих ёбаных серых шортах, и у котёнка внезапно обнаружилась задница. Моя спокойная благотворительная деятельность закончилась в ту же секунду.

– Коста.

– Это важная часть хронологии. Не мешай.

Она закрывает ладонью пылающую щёку.

– Я захотел тебя. Сначала именно так – просто трахнуть. Красиво, долго, с удовольствием, потом объяснить, что никто никому ничего не должен. Рабочая схема. Только ты почему-то не поместилась в неё. Я видел тебя с пациентами. Видел, как ты замечаешь то, что другие пропускают. Как боишься заговорить со мной в коридоре и не боишься спорить, когда человеку опасно. Как моя семья за один вечер решила, что ты наша, а я вместо того, чтобы охуеть и сбежать, сидел рядом и думал, куда поставить твою чашку дома.

Гера уже не прячет глаза.

– Я говорил, что ничего не обещаю, потому что считал это честностью. На самом деле это была страховка. Я мог делать всё, что делает мужчина в отношениях, получать от тебя всё, что получает мужчина в отношениях, и в любой неудобный момент напоминать: мы же не договаривались. Я не врал тебе. Но устроился, сука, очень выгодно.

– Ты не пользовался мной.

– Не специально. От этого не легче.

Подхожу ближе. Между нами остаётся один шаг.

– Ты спросила, что будет послезавтра. Теперь отвечаю. Послезавтра других женщин не будет. Через неделю не будет. Пока мы вместе – не будет вообще. Не потому, что ты запретила. Не потому, что мне временно никто не нравится. Потому что я выбрал тебя и закрыл остальные двери сам.

Она втягивает воздух.

Пальцы сильнее сжимают бумаги. Её выдаёт всё: быстрый пульс на шее, дрогнувшие губы, колени, которые она едва заметно сводит вместе. Но мне уже мало знать, что тело согласно. Я жду, пока согласится вся Гера – со страхом, разумом и тем будущим утром, которого она больше не хочет бояться.

– А если мы поссоримся?

– Будем орать. Ты, скорее всего, тихо и с пояснениями. Я – громко, талантливо и с матом. Потом разберёмся. Но я не пойду трахать другую женщину, чтобы доказать себе свободу.

– Если тебе станет скучно?

– С тобой? Котёнок, я за две недели нашёл носок в холодильнике и чайный пакетик в аптечке. Я мечтаю хотя бы об одном скучном дне.

– Носок был не в холодильнике.

– Значит, у нас ещё и неизвестный диверсант. Тем более не уйду.

Она улыбается сквозь слёзы.

– Я не стану тихим, Гера. Не перестану материться, смотреть на красивых женщин и говорить вещи, от которых ты краснеешь до ключиц. Не стану идеальным мужчиной из твоей головы.

– У меня нет идеального мужчины в голове.

– Теперь есть. Просто у него сложный характер.

Смех у неё срывается вместе со слезами.

– Но я стану твоим, – заканчиваю я. – Не на ночь. Не пока удобно. Не до следующего звонка. Твоим мужчиной. И ты будешь моей женщиной – не тайной, не временной и не бесплатным приложением к квартире. Если всё ещё захочешь.

Гера смотрит на меня долго. Потом на ключи. Снова на меня.

– Ты "удалил" женщин из своей жизни ради меня?

– Нет. Я прекратил связи ради себя. Потому что больше их не хочу. Ради тебя я приехал сюда и честно говорю, чего хочу вместо них.

– Чего?

– Тебя. Дома. Утром. После дежурства. Злую на дверь. Сонную на кухне. Голую в моей постели. Врачом рядом со мной. Женщиной, которую я выбрал. Всю.

Гера роняет ключи.

Звон металла режет тишину, и напряжение наконец трескается. Я смотрю на ключи у наших ног и думаю, что это, пожалуй, самое точное признание от Геры Чудо: женщина только что услышала, как я закрыл прежнюю жизнь и отдал ей ключ от общей, – и немедленно уронила доказательство.

Они ударяются о пол с громким звоном.

Мы оба смотрим вниз.

– Я волновалась, – шепчет она.

– Конечно. Ключи напали первыми.

Наклоняемся одновременно, сталкиваемся лбами. Она охает, я матерюсь, потом мы оба начинаем смеяться.

Поднимаю ключи и вкладываю ей в ладонь.

– Так что, Гера Александровна? Вернёшься домой?

Она закрывает пальцы вокруг кольца с ключами.

– Д-да.

Одно слово.

Правильное.

Настоящее.

Беру её лицо в ладони и всё равно не целую.

– Ещё один вопрос. Ты возвращаешься потому, что поверила мне, или потому, что я стою близко и у тебя снова закончился кислород?

– Я поверила. Но кислород тоже заканчивается.

– Отлично. Значит, документы подействовали.

Она прижимается щекой к моей ладони.

– Коста.

– Что?

– Поцелуй меня.

Теперь можно.

Целую её медленно. Без жадности первых разов, без попытки доказать, кто ведёт. Просто прижимаюсь губами, чувствую, как она выдыхает, как пальцы цепляются за мою рубашку. Провожу языком по её нижней губе, она открывается мне и сама подаётся ближе.

В этом поцелуе нет привычной победы. Я не добился своего, не переиграл её, не заставил забыть отказ. Она сама вернулась ко мне – и от этой простой мысли внутри поднимается такое дикое, почти злое облегчение, что хочется прижать сильнее и одновременно держать осторожно, как единственное, что я однажды уже умудрился выпустить из рук.

Терпения хватает на несколько секунд. Потом оно заканчивается.

Подхватываю Геру под бёдра и усаживаю на край стола. Бумаги съезжают, ведёрко с цветами опасно качается.

Ловлю его одной рукой.

– Я знала, что они упадут, – шепчет она мне в губы.

– Это ты на них плохо влияешь.

Ставлю ведёрко на пол и возвращаюсь между её коленей.

Гера обхватывает меня ногами.

– Мы в гостинице, – напоминает она.

– Я заметил. Кровать маленькая, стены тонкие, цветы похожи на похороны моей свободы. Очень символично.

Она смеётся, но ладони уже тянут рубашку из брюк.

Перехватываю запястья.

– Домой.

– Что?

– Первый секс после того, как ты стала моей женщиной, будет дома. В нашей квартире. Не в номере, куда ты сбежала от меня.

Гера краснеет от слов «моя женщина». Я чувствую, как её колени сильнее сжимают мои бока.

– А до дома?

– Будешь терпеть.

– Это далеко.

– Двадцать минут.

– С пробками тридцать.

– Котёнок внезапно разбирается в дорожной обстановке.

– Я просто уточняю.

– Уточнила. Слезай.

Она не двигается.

– Гера.

– Я три дня тебя не видела.

Вот и вся её инициатива: тихая, красная, с глазами опустившимися на мою грудь – котёнок способный снести мне остатки контроля.

Отпускаю её запястья, провожу ладонями по бёдрам под шортами и сжимаю мягкую задницу.

– Я тоже, котёнок. Поэтому если сейчас не слезешь, домой мы уедем нескоро.

Она медленно разжимает ноги.

В машине Гера сидит рядом и держит ладонь на моём бедре. Не двигает выше. Просто держит.

Этого хватает, чтобы дорога превратилась в персональный круг ада.

– Ты специально?

– Что?

– Положила руку туда, где я не могу её снять, потому что пообещал довезти тебя домой.

– Я просто соскучилась.

– Если ладонь поднимется ещё на два сантиметра, соскучится уже дорожная полиция.

Гера прячет улыбку и оставляет руку на месте.

Дом встречает нас тишиной.

Она входит первой. Останавливается в прихожей, замечает свой шарф на крючке, домашнюю футболку на спинке стула и голубую чашку на кухонном столе.

Поворачивается ко мне.

– Ты ничего не убрал.

– Три носка убрал. Они жили слишком независимо.

Гера ставит сумку на пол.

– Я дома?

Закрываю дверь на замок.

– Да.

– И ты… мой?

– Полностью. Но сейчас тебе придётся проверить качество передачи имущества.

Она краснеет, улыбается и делает шаг ко мне сама.

Ловлю за талию, прижимаю к двери и наконец целую так, как держал в себе все эти дни. Жадно. Глубоко. Сминаю её губы, веду языком навстречу, чувствую, как она цепляется пальцами за волосы и тянется всем телом.

Вот теперь сдерживаться незачем. Её мягкий живот прижат к моему, грудь сминается о торс, бёдра раздвигаются, принимая меня ближе. Я чувствую её всю через тонкую одежду и охуеваю от того, насколько сильно соскучился не только по сексу. По весу её тела. По тёплым пальцам в волосах. По тихому звуку, который она издаёт перед тем, как окончательно перестаёт думать.

Три дня назад я мог бы взять это без единого обещания. Она бы позволила. Сегодня каждое её движение принадлежит мне именно потому, что я сначала отдал ей выбор. От понимания собственничество внутри становится почти звериным: моя. Не потому, что не смогла уйти. Потому что ушла – и вернулась сама.

– Вот теперь, – говорю между поцелуями, – слушай внимательно. Я три дня не трогал тебя, не приезжал, не тащил обратно и даже позволил ебучему букету занять половину машины. Моё правильное поведение закончилось у этой двери.

– Я заметила.

– Ещё ничего не заметила.

Подхватываю её, она обнимает меня ногами. Несу в комнату, не отрываясь от губ. Гера смеётся, когда задеваю плечом косяк.

– Осторожно.

– Это квартира узкая. Я идеален.

– Ты ударился.

– Зато тебя не уронил. Приоритеты, котёнок.

Кладу её на кровать и остаюсь сверху, удерживая вес на руках. Волосы рассыпались по подушке, щёки горят, грудь быстро поднимается под футболкой.

Гера подо мной выглядит одновременно знакомой и совершенно новой. Та же мягкость, те же огромные глаза, та же привычка поджимать пальцы на ногах, когда волнуется. Только между нами больше нет недосказанного «пока». Я могу смотреть на неё и не считать минуты до утра, когда придётся снова объяснять собственные правила.

Несколько секунд просто смотрю.

– Что? – шепчет она.

– Запоминаю, как выглядит женщина, ради которой я добровольно закрыл все запасные выходы.

– И как?

– Очень довольная собой.

– Я не довольная. Я волнуюсь.

– Врёшь. Глаза счастливые.

Она пытается отвернуться. Беру за подбородок.

– Не прячь. Я слишком долго ждал именно этого взгляда.

Гера снова смотрит на меня.

– Ты точно не пожалеешь?

– О том, что выбрал тебя? Нет. О букете – возможно. Ни хуя он не нежный.

Она смеётся. Целую улыбку, потом спускаюсь к шее. Медленно провожу губами по коже, прикусываю там, где пульс бьётся быстрее всего. Гера выгибается и запускает пальцы мне под рубашку.

– Сними, – просит она.

– Что именно?

– Рубашку.

– Уточняй сразу. У меня большие планы.

Сажусь на колени, расстёгиваю пуговицы. Гера смотрит. Раньше обязательно отвернулась бы, а сейчас взгляд скользит по груди, животу, ремню и задерживается ниже.

– Нравится?

Она краснеет.

– Да.

– Громче.

– Мне нравится.

– Умница.

Сбрасываю рубашку и тяну с неё футболку. Под ней мягкий домашний бюстгальтер. Расстёгиваю, освобождаю грудь и накрываю ладонями.

Тяжёлая, тёплая, идеально ложится в руки. Большими пальцами обвожу напряжённые соски и наблюдаю, как по коже пробегает мелкая дрожь. Гера кусает нижнюю губу, будто пытается удержать звук, и это действует на меня грязнее любого крика. Слишком нежная снаружи. Слишком отзывчивая под моими ладонями. Моё персональное наказание за все годы, когда я считал, что любую женщину можно спокойно отпустить после ночи.

Гера закрывает глаза.

– Нет. Сегодня будешь смотреть, как я тебя хочу. Хватит прятаться внутри собственной головы.

Она открывает глаза, когда я провожу большими пальцами по соскам. Дыхание сбивается. Наклоняюсь, обхватываю один губами, ласкаю языком, второй перекатываю между пальцами. Она стонет тихо, всё ещё помня стены.

– Это наш дом, котёнок. Здесь можно не шептать.

– Соседи.

– Переживут. Они пережили меня до тебя – заслужили услышать улучшенную версию.

Гера смеётся и тут же всхлипывает, когда слегка прикусываю сосок.

– Коста.

– Да. Именно.

Спускаюсь ниже, целую мягкий живот. Она напрягается по привычке, пытается втянуть его.

Кладу ладонь сверху.

– Даже не думай. Я три недели мечтаю добраться до тебя, и твоей попытки уменьшиться. Лежи красиво.

– Я не умею красиво.

– Ты лежишь голая подо мной. Уже справилась.

Снимаю шорты вместе с бельём. Гера остаётся передо мной полностью открытой и всё равно не закрывается руками. Только колени пытаются сойтись.

На секунду меня накрывает не похоть – хуже. Гордость. Она лежит передо мной обнажённая, красная до груди, до сих пор смущённая собственным желанием, но больше не пытается стать меньше. Позволяет смотреть. Доверяет. И мой член от этого становится таким твёрдым, что собственные брюки начинают казаться орудием пытки.

Развожу их ладонями.

– Ты сама попросила показать, что я выбрал тебя. Смотри.

Провожу языком по внутренней стороне бедра, медленно приближаясь туда, где она уже влажная. Гера приподнимается на локтях.

– Коста, ты…

– Да.

– Но я хотела тоже…

– Успеешь. Сегодня у нас длинная программа.

Прижимаю её бёдра к постели и касаюсь языком клитора.

Вкус, тепло, первый резкий толчок её тела навстречу – всё сразу бьёт в голову. Гера тихо всхлипывает, и звук проходит по позвоночнику прямо вниз. Я держу её крепко, раскрываю шире и не даю спрятаться ни от ласки, ни от моего взгляда. Хочу видеть, как она теряет аккуратность. Как хорошая, стеснительная Гера перестаёт думать о стенах, соседях и правильных словах.

Гера резко втягивает воздух. Веду медленно, дразню, чередую язык и губы, пока её пальцы не находят мои волосы. Она сначала только держится, потом осторожно тянет меня ближе.

Вот так.

Не просьба из вежливости. Не согласие, потому что я начал.

Её собственное желание.

– Сильнее, – выговаривает она.

Поднимаю взгляд.

– Что сильнее?

Щёки вспыхивают до ушей.

– Ты понимаешь.

– Понимаю. Но хочу услышать.

– Л-ласкай сильнее.

– Где?

– Коста.

– Котёнок.

Она закрывает лицо ладонью.

– Я сейчас уйду.

– Голая?

Гера начинает смеяться, и я пользуюсь тем, что она перестала думать, возвращаюсь к клитору жёстче и быстрее. Смех обрывается. Бёдра дёргаются, пальцы снова вплетаются в волосы.

Добавляю два пальца, медленно ввожу, чувствую, как она принимает, как сжимается вокруг них. Нахожу ритм, от которого её спина выгибается над постелью.

Веду пальцы вверх, нащупывая место, от которого её бёдра сами приподнимаются к моей ладони. Язык не прекращает движения. Всё её тело отзывается на мои руки и голос – влажное, дрожащее, уже совсем не тихое. Это не последовательность ласк. Это охуительная власть: точно знать, где прикоснуться, как удержать, когда замедлиться, чтобы Гера перестала контролировать каждую реакцию раньше, чем успеет её испугаться.

И ещё более охуительная ответственность – не взять больше, чем она сама сейчас отдаёт.

– Вот здесь? – спрашиваю, усиливая движение.

– Да.

– Теперь умеешь отвечать.

– Н-не разговаривай.

– Поздно. Ты выбрала Костаева. В комплект входит голосовое сопровождение.

Довожу её почти до края и замедляюсь.

Гера открывает глаза, растерянная и возмущённая.

– Почему?

– Потому что я обещал длинную программу. И потому что хочу, чтобы первый раз сегодня ты кончила со мной внутри.

Поднимаюсь. Она тянется ко мне, целует сама – жадно, не смущаясь собственного вкуса на моих губах. Пальцы находят ремень.

Её внезапная жадность срывает во мне последний тонкий слой приличий. Гера целует неумело, зато честно: тянет ближе, ловит язык, дышит рвано и всё время касается, будто проверяет, действительно ли получила меня целиком. Я позволяю несколько секунд. Потом приходится оторваться, иначе длинная программа закончится, не пережив ремня.

– Сними всё, – просит она.

– Вот теперь узнаю свою женщину.

Раздеваюсь под её взглядом. Когда освобождаю член, Гера замирает, будто видит меня заново.

Её глаза медленно опускаются и становятся ещё больше. Щёки вспыхивают, но взгляд не убегает. Я чувствую себя последним самодовольным ублюдком – и мне ни капли не стыдно. Женщина, которая недавно боялась произнести лишнее слово, рассматривает меня так, что член дёргается у неё на глазах.