Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13. Парковка и плохая идея
Коста
До города ещё полчаса. До человека, который решил поставить Геру перед камерой после ночного дежурства, – немного больше. И это единственная причина, по которой он пока живёт спокойно.
Котёнок перечитывает сообщение так внимательно, будто между строк может появиться вопрос, который ей забыли задать. Хрен там. В сообщении есть её смена, время съёмки и чужое обещание отпустить её к десяти. Самой Геры в собственном расписании нет.
Она вытаскивает ладонь из моей, чтобы открыть переписку с Ритой. После вчерашнего звонка Лики я замечаю это сразу и злюсь на себя за то, что вообще заметил.
– Я отвечу, – говорит она.
Моя рука уже почти тянется за её телефоном. Останавливаю. В горах я один раз охуел, решив за неё. Второй подряд будет не характером, а тупостью.
– Отвечай, котёнок. Я пока представлю, как увольняю маркетинг в полном составе.
– И никому не позвонишь?
– Какая ты требовательная после знакомства с моей семьёй. Нет, не позвоню. Но если начнёшь сообщение с извинения, телефон всё-таки отберу.
Гера тихо фыркает, печатает, стирает половину и показывает мне экран:
«Рита, я буду после ночного дежурства и не подтверждала участие в одиннадцать. Давайте обсудим другое время».
– Нормально?
– Ужасно. Ни одного мата, ни одной угрозы, человек после такого может даже не испугаться. Отправляй.
Она краснеет и нажимает кнопку. Рита почти сразу отвечает: «Поняла. Перенесём на половину двенадцатого».
– Это на тридцать минут позже, – растерянно произносит Гера.
– Не придирайся. Маркетинг совершил временной прорыв.
До дома она снова кладёт ладонь в мою. Я веду машину, держу её пальцы и думаю совсем не о съёмке.
До котёнка моя жизнь была устроена охуительно удобно. Захотел женщину – позвонил. Не захотел – не позвонил. Никого не ждал, ни по кому не скучал и уж точно не считал, сколько раз за дорогу мягкий большой палец погладил мне костяшку.
Теперь я не обещал Гере ни хрена, от прежней жизни официально не отказался и всё равно уже который день не хочу в ней никого, кроме неё.
Вот эта самодеятельность собственного организма бесит особенно.
До четверга остаётся три дня. Я не возвращаюсь к сообщению и не решаю за неё ничего; просто вижу Геру в больничных коридорах, слышу её тихое «доброе утро» и каждый раз замечаю, как моя рука сама тянется поправить ей воротник.
В четверг в одиннадцать двадцать семь я жду у служебного лифта с батончиком в кармане и членом, который за последние недели окончательно решил, что голубой медицинский костюм придумали лично для его морального разложения.
В половине двенадцатого двери лифта разъезжаются, и из него выходит моя персональная причина ненавидеть рабочую форму. Голубой костюм, белый халат, собранные волосы, огромные глаза. Под глазами усталость, которую гримёр замазал, но не победил.
Гера видит меня, улыбается, делает шаг – и её чуть ведёт в сторону. Я успеваю перехватить её за талию прежде, чем пальцы коснутся стены.
– Полегче, котёнок. Ты после ночного дежурства или решила эффектно войти?
– Я нормально. Просто лифт… Коста, отпусти, на нас смотрят.
– Пусть смотрят. Может, кто-нибудь догадается принести врачу завтрак. Что ты ела?
Она отводит глаза, и я уже знаю ответ.
– Большой кофе. С молоком, поэтому не совсем натощак. И ещё у медсестры была конфета, но я не помню, съела её или положила в карман.
– Охуенный рацион. Особенно неизвестная конфета. С такой доказательной базой тебе только медицинскую рекламу снимать.
Достаю батончик, который сунул в карман утром. Не из предусмотрительности – просто я уже знаю, с кем живу. Протягиваю, и именно в этот момент оператор включает камеру.
Гера автоматически поворачивается к объективу. На её ладони лежит батончик. Рита показывает начинать, и мой невролог, не успев понять, откуда в сценарии появилась еда, честно произносит:
– Даже при напряжённом графике важно помнить о регулярном питании. Но медицинская организация не должна создавать впечатление, что сладкий батончик заменяет полноценный приём пищи или подходит всем без ограничений. Поэтому мы не будем рекламировать конкретный продукт.
Оператор медленно опускает камеру. Рита закрывает лицо планшетом, а я смотрю на котёнка и понимаю, что люблю её за профессию совершенно отдельной частью организма.
– Это не реквизит, – говорю я. – Это твой завтрак, который опоздал часов на пятнадцать.
Гера переводит взгляд на батончик, словно впервые его видит.
– А почему ты дал его во время дубля?
– Потому что надеялся незаметно спасти невролога от голодной смерти. Не учёл, что невролог начнёт защищать население от моего батончика.
Рита выглядывает из-за планшета и осторожно спрашивает:
– Можно мы это оставим?
– Нет, – отвечаем мы с Герой одновременно.
Съёмку останавливают на десять минут. Увожу Геру в пустой кабинет рядом со студией, усаживаю на стул и ставлю перед ней чай, бутерброд и опороченный батончик.
– Я не упаду, – предупреждает она, разворачивая салфетку. – У меня просто голова немного закружилась, когда лифт остановился. Там душно, я быстро встала, а потом сразу свет… В общем, это не обязательно из-за еды.
– Конечно. Еда вообще ни при чём. Бутерброд сейчас здесь как независимый консультант. Откуси и дай ему высказаться.
Гера краснеет до ушей, но кусает. Я сажусь напротив и смотрю, как она ест: медленно, аккуратно, будто хлеб тоже нужно убедить, что она никому не доставляет неудобств.
Я мог бы сказать «я предупреждал», но это будет звучать как победа в споре, которого не было. Котёнку сейчас нужен чай, еда и тишина, а не мой комментарий к её самочувствию.
Гера доедает половину и протягивает бутерброд мне.
– Даже не думай. Я тебя не для обмена кормлю.
– Он большой.
– Я тоже. Справляйся с обоими обстоятельствами.
Она давится смешком, откусывает снова – и в этот момент дверь распахивается. На пороге появляется медсестра послеоперационной.
– Коста Эхсарович, извините. Пациент из второй послеоперационной стал хуже. Давление держится, сатурация нормальная, но он как-то странно отвечает.
Шутки заканчиваются раньше, чем она договаривает.
Через минуту мы уже у второй койки послеоперационной. Мужчину привезли после эндопротезирования коленного сустава меньше часа назад.
Я видел его сразу после пробуждения: он назвал имя, пожаловался на пересохшие губы, одинаково сжал мне обе руки и спросил, когда сможет позвонить жене. Теперь лежит с открытыми глазами и ничего не спрашивает. Дышит сам, но на обращение поворачивает голову с задержкой. Правая рука остаётся на простыне, левая двигается; когда медсестра просит улыбнуться, один угол губ почти не поднимается.
Гера оказывается у второй стороны кровати. Не мешает, не забирает у меня пространство. Просто смотрит на пациента – и вся её домашняя мягкость исчезает из движений, оставляя точность.
– Когда он последний раз был таким, как обычно? – спрашивает она.
– Двенадцать восемнадцать, – отвечаю я. – Выполнял команды, двигал обеими руками, речь была ясная.
На часах двенадцать сорок семь. Проверяю проходимость дыхательных путей, частоту дыхания и монитор: сатурация девяносто три, давление сто семьдесят два на девяносто шесть, ритм неровный. Даю кислород, прошу экспресс-глюкозу, второй венозный доступ и анализы. Медсестра повторяет назначения вслух.
– Сергей Павлович, посмотрите на меня, – говорит Гера. – Поднимите обе руки.
Левая поднимается. Правая едва отрывается и снова ложится.
– Улыбнитесь.
Асимметрия становится отчётливее.
– Скажите, где вы сейчас.
Он пытается ответить. Получается несколько смазанных звуков.
Гера переводит взгляд на меня:
– Новая правосторонняя слабость, асимметрия лица и нарушение речи. Это не замедленное пробуждение.
Я набираю внутренний номер.
– Активируем инсультный маршрут. КТ готовить сейчас. Последнее нормальное состояние – двенадцать восемнадцать. Сообщите ответственному неврологу и заведующему, поднимите данные по антикоагулянтам.
Глюкоза – шесть и восемь. Не гипогликемия.
Зрачки равные, судорог не было. Дыхание пока держит, но сознание меняется, поэтому я остаюсь у головы, слежу за вентиляцией и не позволяю кровати двинуться раньше, чем всё необходимое будет рядом.
Гера коротко передаёт картину по телефону. Без лишнего слова, без своей обычной попытки смягчить голос, чтобы никого не побеспокоить. Называет время, динамику, сторону дефицита и то, что пациент уже успел полностью проснуться после анестезии.
Мы не заканчиваем друг за друга фразы. Нам не нужно.
Когда каталка идёт к выходу, Гера движется справа, удерживая контакт с пациентом. Я – у головы. В дверях нас встречает дежурный невролог, принимает информацию, и дальше пациент уходит по срочному маршруту на нейровизуализацию.
Только после закрывшихся дверей замечаю, что держу Геру за локоть. Не потому, что она сейчас упадёт. Мне нужно убедиться: она рядом.
Она переводит взгляд на мою руку, потом на меня:
– Я доем, – говорит тихо.
В другое время я бы нашёл, что ответить. Сейчас просто киваю.
С женщинами у меня всегда было просто. С Герой, сука, простого не осталось. Только самое важное.
Пациента принимает инсультная команда. Дальше всё будут решать снимки, время и противопоказания, а мы возвращаемся за остывшим чаем и половиной бутерброда.
Телефон Геры на столе вспыхивает три раза подряд. Наталья Андреевна просит после съёмки «ненадолго» зайти в хирургию. Рита сообщает, что уличные кадры получится доснять только в семь. Ира благодарит за ночь.
Гера читает, прикрывает глаза и несколько секунд просто сидит.
Она дочитывает сообщения и поднимает на меня глаза.
– Я сейчас отвечу сама, – говорит она, даже не глядя на меня.
– Уже понял. У меня лицо такое громкое?
– Очень. И ещё ты сжал кулак.
Разжимаю кулак и откидываюсь на спинку стула.
Гера пишет Наталье Андреевне, что в хирургию не придёт без срочной консультации. Рите отвечает, что будет готова к семи только после сна и еды. Потом перечитывает оба сообщения, краснеет, добавляет к первому «пожалуйста» и отправляет.
– Всё, – выдыхает она и смотрит на меня. – Можешь разжать челюсть. Я слышу, как у тебя зубы трутся.
– Неправда. Это больница трещит под давлением моей выдержки.
– Ты очень выдержанный.
– Издеваешься над уставшим мужчиной. Отлично. Значит, жить будешь.
Через десять минут укладываю её в комнате отдыха, ставлю рядом воду и еду, закрываю шторы. Гера сама включает на телефоне беззвучный режим, но потом ловит меня за рукав.
– Если будет что-то срочное, разбуди.
– Если будет срочное, разбудит вся больница. А если не будет – попробуй хотя бы три часа не спасать человечество. Оно переживёт. Я проверю.
– А ты куда?
– Работать. Иногда я здесь не только красивый.
– Я знаю.
Сказано сонно, без привычной паники после комплимента. Я наклоняюсь, целую её в лоб и ухожу раньше, чем решу, что три часа сна котёнку совершенно не нужны, если запереть дверь.
К семи Гера появляется на улице уже поевшей, выспавшейся и снова розовеет каждый раз, когда я поправляю на ней воротник дольше необходимого. Последний кадр Рита снимает с пятого дубля: два раза Гера сбивается под моим взглядом, один раз я честно сообщаю оператору, что виноват, ещё один портит ветер.
В семь сорок вечера финальная съёмка заканчивается.
Гера выглядит живой. Всё ещё уставшей, но уже не прозрачной. На последнем дубле не путает текст, не извиняется перед камерой и даже не падает ни на один предмет больничного имущества.
Лично я считаю это сильным финалом кампании.
Рита обнимает её, благодарит нас обоих и обещает больше никогда не ставить съёмку после дежурства.
Я обещаю запомнить.
На парковке темно. Основной поток уже разъехался, дальний ряд у хозяйственного корпуса почти пустой. Моя машина стоит под фонарём, который перегорел ещё на прошлой неделе и впервые принёс обществу реальную пользу.
Гера садится рядом, закрывает дверь и не пристёгивается. Я завожу двигатель, но она накрывает мою руку на коробке передач.
– Сначала пристегнись, котёнок.
– П-подожди. Я хотела… сначала сказать спасибо.
Она поворачивается ко мне всем телом. Щёки уже розовые, хотя я ещё ничего не сделал. В этом и проблема: я действительно ничего не сделал, а последние десять часов хотел её так, что белый халат можно было признать формой издевательства.
– За еду, сон или за то, что я весь день никого не послал нахуй при свидетелях? Уточняй, котёнок. Подвиги должны быть зафиксированы.
– За всё, – выговаривает она и вместо ремня кладёт ладонь мне на бедро. Пока невысоко.
– Тогда благодарность большая. Дома разверну полностью.
– Я не хочу ждать до дома.
Член реагирует раньше мозга. Мозг следом сообщает, что мы стоим на больничной парковке, вокруг камеры, окна и как минимум один охранник, которому совершенно незачем знать, насколько благодарен мне невролог.
– Котёнок.
– Что?
– Ты сейчас очень уставшая, сидишь в машине на территории больницы и гладишь мужчину, который весь день держался исключительно из уважения к твоей профессии. Подумай, прежде чем двигать руку выше.
Она думает ровно секунду. Потом медленно ведёт ладонь по внутренней стороне бедра и накрывает напряжённую ткань брюк.
– Я поспала. Поела. И думаю уже несколько часов.
Вот тебе и мягкий котёнок. Вырастил когти и сразу полез ими мне в ширинку. Выключаю двигатель прежде, чем от благодарности мы въедем в стену родной больницы.
– Перебирайся на заднее сиденье, котёнок. Домой я в таком состоянии по городу не поеду: либо въедем в стену, либо будем объяснять охране, почему у водителя расстёгнуты брюки.
– А на заднем сиденье, значит, всё можно? – заикается она и тут же краснеет от собственной смелости.
– Там хотя бы я не отвечаю за рулевое управление. Двигайся.
Выхожу, обхожу машину и открываю заднюю дверь со стороны Геры. Она выбирается из переднего пассажирского кресла и на секунду задерживается рядом со мной. Вокруг тихо, лишь издалека светятся окна приёмного; кладу ладонь ей на поясницу.
– Последний шанс сесть вперёд, пристегнуться и всю дорогу рассказывать, что имела в виду невинную благодарность.
– Н-не невинную, – выговаривает она, снова краснея.
Залезаю в салон через заднюю дверь со стороны водителя и устраиваюсь спиной к спинке, сдвинувшись к центру. Гера медлит секунду, потом забирается следом и закрывает дверь. Теперь между моими бёдрами ей есть место.
Гера сидит рядом, колени вместе, руки на них. Только дыхание выдаёт, что минуту назад эта скромная женщина проверяла ладонью мою способность водить машину.
– Иди сюда.
Она придвигается, оставляя между нами ещё слишком много воздуха.
– Ближе.
– Там почти не осталось места.
– На мне осталось.
Гера смотрит вниз, наконец понимая, куда именно я предложил ей сесть.
– Коста, я не знаю, как…
– Сейчас узнаешь. Колени по обе стороны от моих бёдер. Сама, котёнок. Я хочу увидеть, как сильно ты на самом деле не хотела ждать до дома.
Кладу ладони ей на талию, но не тяну. Гера краснеет так, будто я приказал раздеться посреди парковки, набирает воздух и всё-таки ставит колени по обе стороны от моих бёдер. Рабочие брюки натягиваются, мешая развести ноги удобнее.
– Вот теперь плохая идея стала организационно сложной, – сообщаю я.
Гера тихо смеётся мне в шею, уже устраиваясь удобнее.
– Ты сам сказал сесть сверху.
– Я не знал, что больница одела тебя против разврата.
– Больница меня не одевала.
– Не защищай её. У нас с ней сегодня сложные отношения.
Она поднимает лицо. Голубые глаза огромные, щёки горят, губы приоткрыты. Моя мягкая, невозможная женщина прижимается ко мне через одежду и всё ещё выглядит так, будто случайно зашла не в ту машину.
Хватаю её за затылок и целую так, как хотел весь ебучий день: жадно, глубоко, без пробного касания. Нахожу её губы, прикусываю нижнюю, провожу языком по её языку – и Гера отвечает сразу, цепляется за мои плечи, прижимается грудью и двигает бёдрами, будто натянутой ткани между нами вообще нет.
– Вот так, – отрываюсь на полвдоха и снова кусаю её нижнюю губу. – Весь день краснела, глаза прятала, хорошего врача изображала. А сама уже решила залезть на меня прямо под окнами отделения.
– Я не решила именно под окнами.
– Место не согласовала? Какая безответственность.
Она снова целует меня, явно рассчитывая заткнуть. Херово меня знает: позволяю ей несколько секунд целовать меня молча, а потом шепчу прямо в поцелуй – медленно, грязно, почти не отрываясь. Рассказываю, как хотел запереть дверь кабинета, когда она сидела передо мной с бутербродом; как считал минуты, пока она спала за стеной; как на финальном кадре смотрел не в камеру, а на её грудь под голубой тканью и прикидывал, сколько секунд понадобится, чтобы снять с неё дома эти ебучие брюки.
– А потом ты решила залезть ко мне на колени посреди парковки, – заканчиваю я. – Умная женщина. Приоритеты наконец-то на месте.
Гера прячет лицо у меня на плече.
– Не прячься. Сама начала.
– Ты это каждой говоришь?
– Нет. Другим не приходится объяснять, что после твоих серых шортиков я ни с кем не трахался. Даже Лике отказал, хотя она позвонила первой.
Она замирает и поднимает голову.
– То есть совсем ни с кем?
Блядь. Одно слово – и её ладони уже лежат не так. Она не отстраняется, но тело становится осторожнее.
– Ни с кем. До тебя была Лика. После – тишина, злость и я, который не понимает, какого хрена ему больше никто не нужен.
– А ты хотел?
– Я хотел понять, какого хуя не хочу. Потом ты влезла мне под кожу, в кровать, в семью и теперь в машину. На исследования времени не осталось.
Гера смотрит ещё секунду, потом тихо произносит «хорошо», снова прижимается ко мне и целует.
Вот это её «хорошо» сносит мне крышу сильнее любой грязной фразы.
Просовываю руки под край халата, добираюсь до мягких боков, веду ладонями выше. Она выгибается, когда накрываю грудь через тонкую ткань. Соски уже твёрдые.
– Котёнок пришёл благодарить подготовленным.
– Я ничего не готовила.
– Тем хуже. Значит, ты всегда такая под моей рукой.
Расстёгиваю верхние кнопки, сдвигаю чашку бюстгальтера и провожу большим пальцем по соску. Гера вздрагивает всем телом. Смотрит на затемнённое окно, на далёкие фонари, потом снова на меня.
– Нас могут увидеть?
– Если кто-нибудь подойдёт вплотную и очень захочет умереть.
– Коста.
– Стёкла тёмные. Дальний ряд пустой. Но мы всё равно в больнице. Поэтому брюки останутся на тебе, а вести себя тихо будет твоей задачей.
– Почему моей?
– Потому что я в себе уверен.
Она смотрит с таким недоверием, будто совсем недавно не провела со мной ночь под одной крышей с моей семьёй.
– Ты не был тихим.
– Клевета. Я был эмоционально убедительным.
Гера смеётся, и я ловлю смех поцелуем. Одновременно расстёгиваю пуговицу на её брюках. Она приподнимается на коленях, сама тянет молнию вниз. Снять брюки здесь не получится, зато моя ладонь проходит внутрь.
Под бельём горячо и мокро. Веду пальцами по влажным складочкам снизу вверх, раздвигаю их и возвращаюсь к клитору. Смех у Геры ломается на резком вдохе, бёдра сами подаются мне навстречу.
Большой палец находит клитор. Я прижимаю его, веду коротко, жёстко – и Гера дёргается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо.
– Вот так, котёнок. Не убегай от того, чего сама захотела.
Она пытается спрятать лицо, но я ловлю подбородок.
– Не прячься в моё плечо. Я хочу видеть, как ты сама двигаешься под моей рукой.
– Я не могу одновременно.
– Можешь. В горах ты сама закрыла дверь. Сегодня сама полезла ко мне. Не заставляй меня самое интересное додумывать.
Гера заставляет себя открыть глаза. Дышит часто, губы искусаны, щёки пылают. Двигается навстречу моим пальцам сначала едва заметно, потом смелее.
Господи, какая же она красивая, когда перестаёт думать, как выглядит, и просто движется навстречу.
Её ладонь опускается между нами и находит ремень.
– Что делаешь?
– Благодарю убедительно.
Чуть не смеюсь, но она расстёгивает ремень, справляется с пуговицей и проводит рукой по члену поверх белья. Теперь уже я замолкаю.
– Вот, – шепчет Гера. – Тебе всё-таки иногда полезно.
– Что именно?
– Молчать.
Котёнок окончательно охуел, и мне это нравится до потери остатков разума.
Оттягиваю бельё, освобождая член. Гера обхватывает ладонью осторожно, но не робко. Она уже знает, как мне нравится. Медленно ведёт вверх, большим пальцем собирает влагу на головке и повторяет движение.
Движение моих пальцев сбивается. Она, конечно, замечает. Не прячет глаза и делает ещё раз – намеренно, сильнее.
– Не играй со мной, котёнок.
– Ты первый начал.
– Я всегда начинаю. Это не повод пытаться меня убить.
– Я не пытаюсь.
– Тогда у тебя природный талант.
Сдвигаю мокрое бельё в сторону и медленно ввожу в неё два пальца. Даю привыкнуть, потом начинаю двигать глубже и жёстче, а большим пальцем не отпускаю клитор. Гера всхлипывает и сжимает меня ладонью так, что перед глазами на секунду темнеет.
– Осторожнее.
– Больно?
– Нет. Заебись. Именно поэтому осторожнее.
Она краснеет ещё сильнее, но руку не убирает. Начинает двигать в одном ритме с моими пальцами. В машине жарко, тесно, стёкла медленно запотевают.
– Дома я бы уже стащил с тебя всё, – говорю у её виска. – Сначала поставил бы на колени. Потом уложил. Потом посадил сверху и держал за бёдра, пока ты не перестала бы краснеть от каждого собственного движения. Но здесь нельзя. Поэтому сейчас будешь кончать от моих рук в своих ебучих рабочих брюках и запомнишь, чья это была плохая идея.
– Моя, – выдыхает она.
– Умница.
Она двигается на пальцах, прижимается лбом к моему и продолжает ласкать меня. Щёки горят, пальцы дрожат, иногда она прячет звук у меня на плече – и всё равно не останавливает ни себя, ни меня.
И это, блядь, действует на меня сильнее всего. Ускоряю пальцы, сильнее прижимаю большой к клитору. Гера сжимается внутри, бёдра начинают дрожать.
– Коста…
– Знаю. Не тормози. Двигайся как хочется.
Она прикусывает губу, пытаясь удержать звук.
– Не прячь звук. Мне нравится слышать, что я с тобой делаю.
– Здесь больница.
– Пусть слышат, как хорошо я работаю. Только потише, котёнок.
Она кивает, хотя я не просил. Ладонь на члене теряет ритм, потом снова находит. Я чувствую, как она приближается, и не отвожу глаз.
– Давай, котёнок. Сама ко мне полезла – сама забирай.
Гера выгибается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо, тело сжимается вокруг моих пальцев. Оргазм накрывает её резко, от моих рук, прямо в тесной тёмной машине; стон она успевает спрятать у меня на шее.
Я продолжаю медленнее, пока дрожь не проходит.
Когда дрожь слабеет, я хочу убрать руку, но Гера ловит меня за запястье, тяжело дышит и шепчет:
– Не останавливайся, блядь.
Мы оба замираем; голубые глаза Геры становятся круглыми от собственного голоса.
– Я не хотела ругаться. То есть хотела, чтобы ты не останавливался, а это… само. Я почти никогда так не говорю.
– Котёнок.
– Что?
– Это было самое прекрасное, что я слышал за день. А я слышал, как ты отказала Наталье Андреевне.
Она прячет лицо у меня на шее:
– Не напоминай.
– Теперь буду добиваться повторения.
– Не надо.
– Поздно. У меня появилась цель в жизни.
Её плечи дрожат от смеха. Ладонь всё ещё держит мой член и снова начинает двигаться. Вот теперь смеяться перестаю я.
– Держись за мой взгляд, котёнок. Рукой продолжай.
Гера поднимает лицо и, всё ещё краснея, говорит:
– Не останавливайся. Ты уже знаешь, что делаешь. Доведи до конца.
Она глотает воздух, кивает и усиливает движение. Я убираю пальцы из её белья, обхватываю талию и прижимаю к себе. Целую грудь, шею, губы, матерюсь между поцелуями и рассказываю ей всё, что сделаю дома, если она после этой парковки ещё сможет смотреть мне в глаза.
Гера слушает, краснеет и не останавливается.
Когда понимаю, что долго не выдержу, накрываю её руку своей и задаю ритм.
– Вот так. Сильнее. Не вздумай жалеть меня сейчас.
Она добавляет нажим – и меня сносит.
Успеваю дотянуться до пачки салфеток в кармане двери, потому что доминантный мужчина обязан думать о последствиях хотя бы за три секунды до них. Гера доводит меня ладонью, не отводя глаз, и я кончаю с её именем сквозь зубы, прижав её к себе так крепко, что между нами не остаётся воздуха.
Несколько секунд слышно только наше дыхание.
Гера тихо говорит мне в шею:
– Это была очень плохая идея.
– Неправда. Идея была охуенная. Парковка плохая.
Она улыбается мне в шею, не торопясь слезать с колен.
Я привожу в порядок нас обоих, застёгиваю её брюки, поправляю бюстгальтер и не удерживаюсь – ещё раз провожу пальцем по соску.
Гера вздрагивает и негромко произносит:
– Коста.
– Проверяю качество выполненной работы.
– Ты говорил, что молчал у Натальи Андреевны героически.
– Запас закончился.
Она остаётся у меня на коленях. Не торопится пересаживаться, гладит пальцами мой затылок. Я целую её в висок и думаю, что именно так, наверное, выглядит всё, чего я никогда не хотел: одна женщина, её ладонь на моей шее, общее утро, моя семья, её вещи в квартире и абсолютное нежелание выпустить её из рук.
Очень похоже на отношения, хотя назвать это ими я пока не готов. Вопросов дохуя.
Я ещё не назвал её своей женщиной. Но другую рядом с собой уже не представляю.
Телефон звонит в кармане двери. Гера начинает слезать, но я придерживаю её за талию.
– Сиди, – говорю я. – Сейчас отключу.
Достаю телефон. На экране – Лика. Гера видит имя, и её ладонь замирает у меня на плече.
Можно сбросить. Сделать вид, что не заметил. Перезвонить позже, когда Гера не будет сидеть рядом и видеть имя на экране.
Я никогда не прятал от Геры правду и сейчас не начинаю.
Принимаю вызов.
– Да.
Лика говорит громко. Не настолько, чтобы разобрать каждое слово, но достаточно, чтобы услышать раздражение.
– Был занят.
– Нет, не заболел.
– Я не приеду. Ни сегодня, ни завтра.
Она спрашивает про две недели. Потом – про женщину. И наконец прямо: наши встречи закончились или я просто решил взять паузу?
Говорю спокойно, почти лениво – так, как всегда разговаривал с женщинами, которым ничего не обещал.
– Сейчас я тебя не хочу. Если когда-нибудь захочу увидеться – позвоню сам. А ты меня не жди.
Рядом щёлкает дверная ручка. Гера соскальзывает с моих колен и выбирается через заднюю пассажирскую дверь. Я не удерживаю её.
– Гера.
Сбрасываю звонок, не дослушав Лику, и выбираюсь следом.
– Подожди.
Гера стоит у задней пассажирской двери, но не поворачивается.
– Я не собирался к ней.
– Я знаю.
– Тогда какого хуя ты уходишь?
Она медленно оборачивается. Щёки ещё розовые после моих рук, губы припухли от поцелуев, одна пуговица на халате пропущена. Мой котёнок. Не злой, не холодный – просто растерянный и уже почти заплакавший.
– Потому что ты ей не отказал. Не совсем.
– Я, блядь, сказал, что не еду к ней. Ни сегодня, ни завтра.
– Вот именно, – тихо произносит Гера. – А послезавтра?
Ответ застревает где-то между горлом и моей охуенной честностью.
– Я не знаю, что будет послезавтра.
Она кивает, будто именно это и хотела услышать. Только глаза опускает.
– Я знаю. Ты ничего мне не обещал. Просто после твоей семьи, после нас, после того, как ты сказал, что больше ни с кем не был… я почему-то решила, что других уже не будет. Даже если мы это вслух не назвали.
Последние слова она выговаривает с трудом, запинаясь и краснея так, будто виновата в том, что поверила мне больше, чем я позволял.
И мне, сука, нечем от неё отбиться.
– Я отвезу тебя домой.
– Не надо. Я вызвала такси.
– Отмени.
– Нет.
Тихо, без объяснений. Я слышу её «нет» и не спорю. Котёнок уже вызвала такси.
Пока я слушал Лику, она успела вызвать такси. Машина уже сворачивает на парковку.
Я могу открыть дверь своей машины, посадить её, увезти домой и по дороге объяснить всё так убедительно, что она снова начнёт понимать меня лучше себя.
Поэтому остаюсь на месте.
Гера садится в такси. Перед тем как закрыть дверь, смотрит на меня.
– Я напишу маме и несколько дней поживу в гостинице. Мне нужно подумать.
– О чём?
– О том, смогу ли я дальше быть рядом и каждый вечер бояться следующего утра.
Дверь закрывается, машина уезжает.
Я стою на больничной парковке с её запахом на руках и впервые понимаю: честность не делает меня правым.
Домой возвращаюсь через час. В прихожей нет её мягкой сумки. На кухне нет голубой чашки. Дверь комнаты открыта, часть вещей исчезла вместе с чемоданом.
– Котёнок?
Никто не отвечает. В квартире впервые некого ловить.
