Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"

Автор книги: Тиаверра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Я не торгуюсь за секс. Слишком дохуя женщин говорят мне «да», чтобы делать вид, будто её «нет» – начало переговоров.

Дверь открывается. Возвращаются Рита и оператор.

– По местам. Второй ролик – и отпускаю вас, – объявляет Рита.

Встаём на метки.

Красный индикатор загорается.

Только тогда возвращаю ладонь Гере на талию – ровно туда, куда она разрешила.

Она вздрагивает, но не отходит. Набирает воздух и смотрит в объектив.

Умная голова невролога только что объявила меня абсолютным противопоказанием.

Мягкое тело под моей ладонью заключение явно не читало.

Её решение оставалось решением.

Мои правила – моими.

Но когда красный огонёк снова погаснет, между нами останутся её правильное решение и моё охуенно неправильное желание.

Тесно им будет, блядь.

Глава 6. Дубль без камеры

Коста

Красный огонёк горит.

Гера смотрит в объектив и говорит о доверии между врачом и пациентом. Голос ровный, спокойный, профессиональный. От него мне ещё в приёмном стало тесно в брюках. А пять минут назад этим же голосом она совершенно разумно объяснила, почему между нами ничего не будет.

Моя ладонь лежит у неё на талии поверх халата.

Только для кадра. Только пока снимают.

Я услышал.

Поэтому держу пальцы неподвижно и не проверяю, насколько мягче станет её бок, если сжать. Не веду большой палец к животу. Не притягиваю ближе, хотя Гера стоит так, что одного движения хватит, чтобы прижать её к себе от плеча до бедра.

У меня, оказывается, дохуя выдержки.

Жаль, члену об этом никто не сообщил.

– Когда пациент и врач слышат друг друга, решение принимается быстрее и становится понятнее, – заканчивает Гера.

Я произношу свою фразу следом. Без импровизации, мата и подробного рассказа о том, что ещё можно сделать быстрее, если котёнок перестанет считать Котаева абсолютным противопоказанием.

– Снято, – говорит оператор.

Огонёк гаснет.

Руку убираю сразу.

Гера на секунду задерживает вдох. Потом поправляет халат у талии, хотя там ничего не сбилось, и отходит к краю площадки.

Правильное решение снова на месте.

Моё желание – тоже.

– Хорошо, – объявляет Рита, просматривая запись. – Финальную фразу доснимем крупнее, потом две перебивки – и всё. Переставляем свет.

Съёмочная группа начинает двигаться. Один ассистент снимает рассеиватель, второй отклеивает от пола чёрный кабель, оператор тащит штатив к другой стене. За последние два часа мы успели снять один ролик, половину второго и отдельный сериал о том, как пресс-служба пытается удержать Котаева в утверждённом тексте.

Гера стоит возле стены и никому не мешает.

Секунд десять.

Потом замечает кабель.

Его только что освободили от скотча, чтобы передвинуть стойку. Толстая петля лежит поперёк прохода, а парень со светом идёт к ней спиной и из-за огромного чёрного рассеивателя собственных ног не видит.

Гера подхватывает петлю и тянет к стене.

Действие само по себе разумное. Просто на другом конце кабеля второй ассистент в ту же секунду начинает катить стойку.

Петля вырывается у Геры из пальцев, скользит по полу и захлёстывает левую щиколотку. Она пытается освободить ногу, отступает правой и попадает пяткой на кабель. Равновесие заканчивается. Локтем Гера цепляет узкий рекламный стенд на колёсах, тот послушно едет от стены и начинает заваливаться прямо на неё.

Я стою справа, у монитора. До Геры два шага.

На первый успеваю поймать стенд левой рукой за металлическую раму. На втором захожу ей за спину и обхватываю правой поперёк живота. Геру по инерции отбрасывает назад – ровно мне на грудь. Стенд зависает над нами под углом, кабель всё ещё держит её левую щиколотку, правая пятка прижимает свободный конец к полу, а моя рука держит мягкое тёплое тело так крепко, как пять минут назад было нельзя.

– Не двигайся. Сначала ноги освободим.

Она замирает. Ассистент оставляет стойку со светом, освобождает кабель и отводит его к стене. Только когда обе ноги Геры снова стоят на полу нормально, я выпрямляю рекламный стенд и убираю руку с её живота.

– Цела?

– Да. Я просто хотела убрать провод, потому что Артём шёл спиной и мог не заметить. Я не видела, что стойку уже начали двигать, поэтому кабель натянулся. Это не из-за того, что я опять полезла куда не надо. То есть я полезла, но в этот раз там действительно мог упасть человек.

Всё. Разговаривает много. Значит, цела.

Рита смотрит на нас так, будто перед ней только что сам собрался весь рекламный бюджет.

– Вот это мне и нужно, – говорит она оператору. – Он ловит её, она ему доверяет, всё живое. Идеальная естественная химия.

Гера разворачивается к ней всем телом. Кабель уже убран, стенд стоит, но неврологическое достоинство лежит где-то на полу и требует срочной реабилитации.

– Я не успела ему довериться. Я падала. Коста оказался ближе всех и поймал меня автоматически. Это скорее хороший двигательный ответ и нормальная скорость реакции. Химия предполагает взаимное притяжение, а здесь была потеря равновесия из-за внешнего механического фактора. Если вы оставите только момент, где он меня держит, без кабеля, причина будет выглядеть совсем другой.

– Именно, – довольно говорит Рита.

Гера хмурится. Начинает сначала – теперь медленнее, с определений и, кажется, готова добраться до законов Ньютона.

Я слушаю секунд двадцать. Потом забираю у ассистента бутылку воды, вкладываю Гере в ладонь и киваю на дверь.

– Пойдём, доктор Чудо. Пока ты не доказала пресс-службе, что между нами действует исключительно сила тяжести.

– Но они неправильно поняли.

– Они зарабатывают на неправильном понимании. Ты им сейчас ещё график нарисуешь, они поставят его на обложку и подпишут: «Любовь по законам физики».

За спиной смеются. Гера снова вспыхивает, но идёт рядом. Рита даёт нам пять минут, а котёнку действительно надо отдышаться подальше от людей, которые уже монтируют её падение в естественную химию.

В конце коридора есть маленькая комната персонала. В воскресенье эта часть этажа закрыта для пациентов, а комнату временно превратили в склад: у стены стоят коробки с водой, на шкафу лежат запасные плакаты, возле окна сложены чехлы от света. Посередине – стол и три стула.

Пропускаю Геру внутрь, захожу следом и прикрываю дверь. Замок не трогаю.

– Сядь. Выпей.

Она садится на край стула и делает несколько глотков. Я остаюсь у двери. Между нами метра два, стол и всё её здравомыслие.

– Я могла остаться там. Со мной всё нормально.

– Могла. Ещё немного – и ты бы поставила диагноз кабелю, выдала Рите заключение и извинилась перед стендом за недостоверную причинно-следственную связь. Здесь хотя бы оборудования меньше.

У неё дёргаются губы, но улыбка не получается. Она крутит крышку бутылки и смотрит на мои руки.

Не на лицо.

На руки.

Правая пять минут назад лежала у неё на талии. Потом убралась, как было велено. Левая удержала стойку. Обе сейчас спокойно висят вдоль тела и ведут себя приличнее хозяина.

– Я тебя сюда не целоваться привёл, котёнок.

Голубые глаза поднимаются мгновенно.

– Я не думала, что ты…

– Думала. Просто надеялась, что я сам не замечу. Не повезло: наблюдательность у меня профессиональная. Но ты сказала «не начинать». Я услышал. Сейчас отдышишься, перестанешь краснеть за всю съёмочную группу – и вернёмся.

Она закручивает крышку до хруста пластика.

– Ты очень легко это говоришь.

– А должен был упасть рядом со стендом и потребовать пересмотра решения? Гера, я не торгуюсь за секс. Тем более с женщиной, которая хочет меня и всё равно говорит «нет». Там не кокетство, там нормальная причина.

– Я знаю.

– Тогда почему смотришь так, будто я недостаточно расстроился?

Гера опускает бутылку на колени и долго подбирает слова.

– Не недостаточно. Я вообще не хочу, чтобы ты расстраивался. Просто… Вчера утром ты сказал, что хочешь меня. Потом в коридоре говорил всё это про мой голос. На съёмке держал меня так, что я действительно почти не слышала текст. А когда я объяснила, почему ничего не получится, ты сразу согласился. Это правильно. Я именно этого и хотела. Наверное. Но теперь кажется, что всё было очень серьёзно только для моего организма, а ты просто переключился на следующий дубль.

Вот она где, настоящая проблема.

Не в кабеле. Не в стенде. Даже не в моих женщинах, которые никуда не делись.

Котёнок испугался не того, что я полезу дальше. Того, что мне слишком легко не лезть.

Отталкиваюсь от двери и подхожу к столу. Не к ней – пока только чуть ближе. Опираюсь ладонями о край напротив её колен.

– Посмотри на меня. Я согласился не потому, что мне всё равно. Ты сказала правду: тебе одного вечера будет мало, а я больше не обещал. Если после этого начну тебя уговаривать, получится, что мне важнее нырнуть под твои шорты, чем то, как ты себя будешь чувствовать утром. Я много чего о себе хорошего думаю, но мудаком себя пока не считаю.

– Я тоже не считаю.

– Спасибо. Заключение невролога приобщим к личному делу.

Она всё-таки улыбается. Совсем чуть-чуть. Потом снова становится серьёзной.

– А если я не передумала насчёт всего остального, но всё равно хочу тебя поцеловать?

Вот теперь член получает официальное подтверждение, что насчёт котёнка был прав, и пытается встать ещё сильнее. Некуда, блядь, но он старается.

Я выпрямляюсь.

Гера тоже встаёт. Между нами остаётся столешница – последний медицинский барьер. Она обходит угол и останавливается напротив. Близко, но не касается. Взгляд несколько раз срывается на мои губы и возвращается к глазам.

– Тогда не называй это проверкой или способом разобраться. Ты и так знаешь, что хочешь меня. Мои правила поцелуй тоже не изменит. Всё останется таким же неудобным, как было.

– Я понимаю.

– Хорошо. Тогда скажи нормально, чего хочешь. Ты сама сказала «мне лучше не начинать», поэтому первый шаг сегодня за тобой.

Гера набирает воздух. Щёки горят, пальцы сжимают пояс халата, но взгляд она не прячет.

– Поцелуй меня. Я просто попробую...

Тихо. Без заикания.

Охуенно.

Подхожу вплотную. Провожу костяшками по горячей щеке и запускаю пальцы под волосы на затылке.

– Только не обманывай себя, котёнок. Я не умею сосаться для галочки. Если станет слишком – остановишь меня. До этого веду я.

– Я попросила один поцелуй, а не инструктаж на три страницы.

Господи.

У неё всё-таки есть когти. Просто выпускает по одному и строго после внутреннего согласования.

Наклоняюсь и прижимаюсь к её губам.

На первом вдохе Гера замирает. Потом ладони ложатся мне на грудь, сминают ткань халата, и котёнок поднимается на носочки навстречу. Что за милота, охуеть.

Этого движения хватает, чтобы всё аккуратное во мне закончилось.

Второй рукой обхватываю её за талию и притягиваю к себе. Провожу языком по нижней губе. Она резко вдыхает, приоткрывается – и отвечает так, что идея об одном поцелуе сразу становится самой смешной медицинской ошибкой за сегодня.

Гера целуется не робко. Не выверенно и не особенно опытно, зато так честно и невинно, ёбнуться можно. Цепляется за плечи, тянется выше, прижимается грудью и забывает, что между нами должна оставаться хоть какая-то разумная дистанция. Я меняю наклон её головы, углубляю поцелуй, чувствую тихий звук, она что мяукнула?

Я окончательно понимаю: спокойной жизни за соседней стеной больше не будет.

Я ещё на кухне хотел её поцеловать. Поймать тот самый мяу видимо, на котором она каждый раз теряла объяснение, и узнать, что сделает её язык, когда разумная речь наконец перестанет помогать.

Теперь знаю.

Её язык касается моего неуверенно только в первый раз. Потом Гера обнимает меня за шею, запускает пальцы в волосы и сама делает поцелуй глубже.

Блядь.

Поворачиваю нас и веду к столу. Два коротких шага – её бёдра упираются в край. Подхватываю за талию и усаживаю на столешницу. Теперь её лицо почти на уровне моего. Ей приходится развести колени, чтобы я встал ближе. Эх блядь, терпение – друг мой чудесный.

Гера замечает положение. Замирает.

Я тоже не двигаюсь. Держу её за талию, смотрю в потемневшие глаза и даю вспомнить всё, что она решила пять минут назад.

Она не отстраняется.

Наоборот, сжимает ткань у меня на плечах и сама тянет обратно.

Вот теперь поцелуй становится жадным.

Моя ладонь скользит по её боку под распахнутым халатом. Под тонкой тёмно-синей кофтой – тепло. Большой палец проходит по краю ткани, задевает полоску голой кожи. Гера вздрагивает, но не закрывается. Я задерживаю пальцы у самого подола.

Она отрывается от моих губ только затем, чтобы поймать запястье. Смотрит на собственную руку так, будто не вполне верит, что та сейчас делает, и сама заводит мою ладонь под кофту.

Ну всё, пиздец приплыли.

Консилиум закончен. Организм Геры Александровны принял решение без особого мнения лечащего невролога.

Голая кожа горячая. Провожу ладонью по мягкому боку, медленно веду к животу и накрываю его целиком. Гера сразу пытается втянуть.

Сжимаю пальцы.

– Даже не начинай. Я всё это время думаю именно о твоём миленьком животике. Ты втягиваешь его, будто мне нужна картинка из рекламы, а я хочу держать тебя мягкую, всю. Вот так. Ты прячешься под халатами, потом выходишь в этих ебучих шортах и ещё удивляешься, почему я тебя трахнуть хочу.

Она смеётся прямо в поцелуй. Дыхание сбивается, живот под рукой расслабляется. Я провожу большим пальцем по маленькой складке над поясом брюк и чувствую, как по ней проходит дрожь.

– Коста…

– Хочешь ещё – скажи.

Она краснеет ещё сильнее. Пальцы на моей шее сжимаются.

– Хочу...

– Умница котёнок.

Вот на этом слове её колени обхватывают мои бёдра.

Я целую её очень жадно и веду ладонь выше. Край бюстгальтера встречает пальцы раньше, чем заканчивается моя выдержка. Останавливаюсь под грудью. Не потому, что не знаю дорогу. Хочу почувствовать, что она сделает дальше.

И Гера блядь делает.

Накрывает мою руку своей и двигает вверх.

Какой же мягкий сука котёнок к меня.

Полная грудь ложится в ладонь поверх тонкой чашки. Тяжёлая, мягкая, ровно такая, какой я представлял её с утра, только горячее. Обхватываю, сжимаю, провожу большим пальцем по соску. Он твердеет под тканью сразу. Гера всхлипывает, запрокидывает голову и прижимается сильнее, будто ей самой мало одного прикосновения.

Целую шею под ушком. Медленно спускаюсь к ключице, чувствуя, как её дыхание бьётся.

– Я сегодня уже представлял тебя без этой кофты. Как вытащу грудь из лифчика и возьму обеими руками. Как проведу языком по соску, потом сильнее обхвачу его губами, а ты сначала попробуешь молчать, потому что мы в больнице и ты очень разумная. Ненадолго попробуешь. Я бы всё равно добился, чтобы ты забыла, за какой дверью мы спрятались.

– Коста…

Теперь имя звучит иначе. Ни предупреждения, ни попытки остановить.

Только моё.

Прижимаюсь бёдрами. Она чувствует через одежду, насколько именно мне понравилось её решение, и резко втягивает воздух. Она пытается отвернуться, да хуй там, размечталась.

И я снова её целую, медленно двигаю большим пальцем по затвердевшему соску. Её ноги обхватывают меня крепче.

Одного поцелуя, значит.

У невролога очень широкое определение единицы.

Свободной рукой провожу от колена вверх по внутренней стороне бедра поверх брюк. Не добираюсь до самого горячего места – пока. Гера всё равно подаётся навстречу и тихо стонет. Что за мур-мур.

– Шире раздвинь свои ножки, котёнок.

Колени расходятся ещё немного. Подтягиваю её к самому краю стола и вжимаюсь между бёдер. Теперь она чувствует мой член очень отчетливо. Гера вздрагивает, а потом сама обхватывает меня ногами и тянет ближе.

Вот так. Умничка, надо будет её потом за ушком погладить.

Именно такой я хотел увидеть её с тех пор, как заметил эти ебучие шорты: не растерянной, не послушной по привычке, а голодной. Той, которая сама держит меня ногами, сама ведёт руку под одежду и всё равно умудряется краснеть, будто это не она сейчас собирается откровенно выебать меня.

Провожу пальцами выше по бедру. Под ладонью горячо даже через ткань. До застёжки брюк остаётся несколько сантиметров. Я уже знаю, что найду под ней: мокрую киску и окончательно сдохший здравый смысл.

Ещё минута – и я уложу её на этот стол. Расстегну брюки, отодвину бельё и заставлю кончить раньше, чем пресс-служба успеет переставить свет.

Гера отрывается от поцелуя, тяжело дышит и прижимается лбом к моему виску.

– Коста, пожалуйста…

На этот раз мне не нужно уточнять. Хотя хер знает, что именно она просит.

В дверь стучат.

Заебись – спасибо.

– Коста! – за дверью прекрасно слышно Риту. – Пять минут закончились. У нас свет выставлен и один невролог исчез вместе с главным героем кампании.

Гера дёргается. Я придерживаю её за талию, чтобы она не попыталась соскочить со стола прямо на коробки.

– Две минуты, – отвечаю через дверь.

– Одну. Потом захожу.

– Тогда увидишь больше естественной химии, чем планировала.

За дверью становится тихо.

– Полторы, – решает Рита и уходит.

Гера закрывает лицо ладонями.

– Она всё поняла.

– Рита всё поняла ещё на первом стенде. Сейчас у неё просто появились клинические подтверждения.

Осторожно убираю руку из-под кофты, расправляю ткань и помогаю Гере встать. Ноги держат. Не идеально, но до съёмочной дойдёт.

Она поправляет халат, приглаживает волосы и смотрит на меня так, будто пытается одновременно запомнить поцелуй и отменить его задним числом.

– Я не передумала.

– Знаю.

– Это ничего не изменило.

– Изменило. Теперь ты знаешь, как я целуюсь, и тебе точно зашло, а я знаю – как твоя грудь, охуительно ложится мне в ладонь. Но правила остались прежними.

Гера снова краснеет, но не спорит.

Я открываю дверь первым и проверяю коридор. Пусто. Пропускаю её вперёд, и мы возвращаемся к камере двумя взрослыми врачами, которые совершенно точно не провели последние десять минут на столе в комнате персонала.

Рита осматривает Геру, потом меня.

– Даже спрашивать не буду.

– Правильное решение. Береги психику пресс-службы.

– На метки, Котаев.

Гера занимает свою. Я встаю рядом, руки держу при себе. Оператор поправляет кадр и просит меня начать первым.

Красный огонёк загорается.

– При внезапной асимметрии лица, нарушении речи или слабости в руке немедленно вызовите скорую помощь, – говорю я.

Всё правильно. Кроме того, что смотрю не в объектив.

Гера прижала губы друг к другу, стараясь вернуть им обычный вид. На шее под ухом розовеет мой засос. Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову – и забывает свою следующую фразу.

– Стоп, – говорит Рита. – Вы оба текст знаете. Что именно сейчас произошло?

– Невролог задумалась. Это профессиональное.

– Невролог ждала свою реплику, – возражает Гера. – Просто Коста смотрел не туда, и я решила, что он хочет что-то сказать.

– Хотел. Но пока хотел передумал.

Рита медленно выдыхает.

– Ещё дубль. Оба смотрят в камеру. Никто ничего не хочет хотя бы двадцать секунд.

Невыполнимые требования в этой больнице любят формулировать уверенно.

Оператор снова включает запись.

Я смотрю строго в объектив и произношу:

– При внезапной аси́мметрии лица…

– Асимметри́и, – автоматически поправляет Гера. – Ударение на второй «и», после «р». И «симметри́я» произносится так же. Я понимаю, что смысл от ударения не меняется, но ролик будут пересматривать, и потом неправильный вариант начнут повторять, поэтому лучше сразу…

Она замечает красный огонёк.

Замолкает.

Оператор опускает голову к камере. Плечи трясутся. Рита смотрит на потолок, будто там можно обменять нас на двух менее естественных врачей.

– Спасибо, доктор Чудо. Неврологические функции сохранены. У анестезиолога после закрытой комнаты временно пострадало ударение.

Гера издаёт звук, для которого в неврологии ещё не придумали названия.

Третий дубль мы снимаем с первого раза.

Потому что профессионалы.

И потому что Рита обещает в следующий раз приклеить к полу уже нас.

• • •

Дома Гера первой занимает ванную и выходит почти через час. Из коридора сразу проскальзывает к себе, даже головы не поднимает.

Пока она прячется в комнате, я успеваю принять душ, переодеться, сварить кофе и несколько раз вспомнить, как она сама положила мою ладонь себе на грудь.

Не лучший способ успокоить член.

Он с моим решением остановиться не согласен и весь вечер подаёт апелляцию. Я объясняю, что право голоса у него совещательное. Помогает хуёво.

Гера выходит на кухню с мокрыми волосами, в широкой футболке и домашних брюках. Садится напротив, кладёт ладони на стол и ничего не берёт. Ни чай, ни воду, ни спасительную кружку, за которую обычно можно держаться во время сложных разговоров.

Значит, пришла подготовленной.

– Ты со всеми так?

На этот раз не заикается. Только сцепляет пальцы.

Я мог бы заставить её уточнять. Про поцелуй, про руки, про стол, про то, как она до сих пор краснеет, когда вспоминает хоть один пункт. Но вопрос и так понятный.

– Нет. Со всеми по-разному. Женщины, представь себе, тоже разные. Сегодня я хотел именно тебя – не любую, которая оказалась рядом и сказала «да». Твои губы, твою грудь, твои пальцы у меня в волосах. В той комнате я думал только о тебе.

Гера выдыхает. Не с облегчением – скорее потому, что услышала то, за чем пришла.

Я не даю ей превратить половину правды в целую.

– Но не путай «я хотел именно тебя» с «теперь я хочу только тебя». Поцелуй не переписал мою жизнь. Я люблю женщин, люблю секс и не считаю свободу болезнью, которую надо срочно вылечить правильной девушкой. У меня будут другие, если я захочу. У тебя могут быть другие мужчины. Я не потребую верности и не пообещаю свою.

Она кивает. Смотрит на собственные пальцы, потом снова на меня.

– Я помню. Я не надеялась, что ты выйдешь из комнаты другим человеком. Мне просто показалось… – Гера делает паузу, но не уходит от фразы. – Показалось, что ты хотел не просто женщину, которая оказалась рядом. Что дело было во мне. Я понимаю, что рановато так расуждать, но так устроен – мой мир.

– Не показалось. Я с тех пор хочу тебя так, что в собственной кухне потерял сахар. Для меня это уже чрезвычайное происшествие. И после стука в дверь я не продолжил не из-за недостатка интереса. Ещё минута – и я бы расстегнул на тебе брюки. Ещё две – и вся ваша съёмочная группа выучила бы, как звучит их тихий невролог, когда ей очень хорошо.

Щёки у неё становятся пунцовыми. Она не отводит глаз.

Храбрый котёнок.

– Почему не продолжил?

– Потому что ты пришла за поцелуем, а не за тем, чтобы я выиграл спор у твоего здравого смысла, пока у тебя дрожат ноги. Ты меня хотела. Я видел. Но утром всё равно проснулась бы рядом с тем же мужчиной, от которого решила отказаться. Только после многочисленных оргазмов и с ещё большим количеством мыслей, от которых тебе хреново.

Гера закрывает глаза на последней фразе, потом снова открывает.

– Вот поэтому я не могу повторять. Я не умею… отделять. Сегодня ты целуешь меня так, будто я у тебя одна... ну или я хочу так думать, а завтра из твоей спальни может выйти другая женщина. Ты ничего плохого не сделаешь, потому что честно предупредил. Но мне всё равно будет плохо. Я не хочу следить, кто тебе пишет, ждать, когда ты придёшь, или надеяться, что однажды стану единственной. И тем более не хочу просить тебя стать тем, кем ты быть не собираешься.

Говорит тихо, но твёрдо. Не пытается продать мне отношения. Наоборот – отказывается от единственного формата, который я сейчас могу дать.

Мне это не нравится.

Именно поэтому уважаю.

– Тогда больше не повторяем. Тебе нужно, чтобы после ночи со мной в нашем коридоре не появились чужие туфли. А я пока не собираюсь закрывать дверь перед всеми остальными. Значит, не дожимаю тебя до удобного мне «да» и не рассказываю сказки про то, что надо просто расслабиться.

Она смотрит удивлённо, будто ожидала длинного торга.

– Ты опять очень легко согласился.

– Гера, я могу два часа рассказывать, как хочу тебя. Начну с бёдер, к утру доберусь до груди, где именно тебя разложу и что именно я вылижу из твоего воспаленного разума и поверь, я ни разу не повторюсь. Но если после всей этой прекрасной речи тебе всё равно будет нужно другое, я просто зря охрипну. Я сплю с женщинами, которым подходят мои правила. Уламывать тебя до нужного ответа – херовая прелюдия.

Она опускает взгляд. На секунду. Потом кивает.

– Хорошо. Тогда мне ничего не нужно.

– Не ври хотя бы себе, котёнок. Тебе не нужны отношения, но если мы спим, тебе нужен мужчина без других женщин. А этого я не предлагаю.

Уголок её губ дёргается.

– И ещё одно. Я услышал и сам к тебе снова не полезу. Но смотреть буду. Хотеть – тоже. Если завтра выйдешь в шортах, не требуй от меня нейтрального лица. Я порядочный мужчина, а не слепой.

– Ты сам сказал, что не считаешь себя порядочным.

– Я сказал, что не мудак. Не путай редкое достижение с безупречной репутацией.

Она всё-таки смеётся. Напряжение не исчезает, но становится живым, нашим, а не аккуратной стеной из правильных слов.

Потом Гера поднимается.

– Завтра на съёмке мы просто работаем.

– Именно. Я встану на свою метку и буду смотреть в камеру. К тебе не полезу. А ты постарайся хотя бы раз не следить за моими руками.

– Я не буду смотреть.

Врёт уже увереннее.

Прогресс.

• • •

На следующий день Рита выцепляет нас ближе к вечеру. До этого больница успевает прожевать мою смену, выплюнуть обратно и потребовать бодро рассказать в камеру, почему профилактика лучше лечения.

Гера приходит в съёмочную на две минуты позже меня. Волосы собраны, халат застёгнут, лицо спокойное. Вчерашний след под ухом исчез. Я всё равно его вижу.

– Вставайте ближе, – просит оператор.

Подхожу ровно настолько, сколько нужно для кадра. Руки оставляю в карманах.

Гера замечает.

Во время первого дубля смотрит в объектив. Во время второго – в текст. Между ними трижды переводит взгляд на мой правый карман, будто ладонь может выбраться оттуда самостоятельно и нарушить вчерашнюю договорённость.

Я умею не трогать женщину. Просто обычно никогда не думал об этом каждую ебучую секунду.

Съёмка заканчивается за двадцать минут. Рита задерживает меня у монитора обсудить следующую дату. Гера уже собирает папку и может уйти. До дома дорогу знает, её отделение этажом ниже моего, сопровождение неврологу не назначено.

Она ждёт у двери.

Ничего не просит. На меня почти не смотрит. Просто стоит, пока я заканчиваю разговор, и выходит в коридор вместе со мной.

До служебного лифта идём молча. Впервые тишина между нами не кажется пустой. В ней слишком хорошо поместились вчерашний пиздец.

Лифт приходит пустой. Заходим. Гера встаёт у панели, нажимает свой этаж и зачем-то мой. Потом отходит к стене и прижимает папку к груди.

Я держу руки в карманах.

Она смотрит на них.

Лифт останавливается. Двери открываются в пустой коридор неврологии.

Гере нужно сделать два шага.

Она не делает ни одного.

Двери ждут. Потом начинают закрываться.

– Твой этаж, котёнок.

Гера смотрит на исчезающий коридор, потом на меня.

– Я знаю.

Двери сходятся.

Она остаётся.

Не для ролика. Не потому, что я держу. И уж точно не по ошибке.

Охуенно у котёнка получается ничего не хотеть.