Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Он поворачивается ко мне.
Я знаю текст. Сама исправляла. Там всего три предложения.
Коста кладёт два пальца мне под подбородок и чуть поднимает лицо.
– Глазами сюда, Гера.
– Я смотрю.
– На меня – да. Объектив левее.
– Я не на тебя смотрела. То есть смотрела, потому что ты ко мне обратился. Это нормальная реакция на имя. Если человека зовут, он обычно…
– Котёнок.
– Что?
– Ты сейчас объяснишь зрителям, почему повернула голову, или всё-таки расскажешь про приступ?
За камерой кто-то смеётся.
Коста тоже улыбается, не убирая пальцев с моего подбородка.
– Я расскажу.
– Умница. Давай, неврологиня, спасай ролик.
– Невролог.
– А я реаниматолог. Сейчас оба займёмся тем, что умеем.
Он убирает руку. Я поворачиваюсь к объективу.
– Врачам важно знать, с чего начался приступ, сколько он длился, были ли раньше похожие эпизоды, травма, температура, новые лекарства или другие необычные симптомы. Не пытайтесь сами поставить диагноз. Просто запомните или запишите то, что видели.
– Стоп. Отлично, – говорит оператор. – Ещё один дубль. И в конце посмотрите друг на друга. Так вы живее смотритесь.
Живее мне уже некуда. Скоро кардиомонитор понадобится мне.
На втором дубле я не забываю текст, но Коста меняет первую фразу. На третьем он спорит за «силу авторитета». На четвёртом я отодвигаю ногу от его колена, задеваю провод кольцевой лампы и гашу свет во всей нашей маленькой медийной медицине.
Три человека одновременно говорят:
– Не трогай!
Я уже соскользнула со стула и наклонилась к вилке. Медленно выпрямляюсь.
– Я хотела вставить обратно.
– Именно этого все и испугались, – говорит Коста. – Стой. Я сам.
Он подключает лампу, выпрямляется передо мной и берёт меня за талию. Просто поднимает и ставит на полшага дальше от провода. Вместе с халатом, достоинством и остатками способности мыслить.
– Вот здесь безопасно, – произносит сверху. – Для техники. За тебя пока не ручаюсь.
– Я не собиралась ничего ломать.
– Ты и вчера не собиралась. Стенд до сих пор приходит в себя.
Он отпускает. Я возвращаюсь на стул, Коста садится рядом и смотрит на мои пальцы, вцепившиеся в край халата.
– Готова?
– Да.
– Ты всегда говоришь «да» раньше, чем понимаешь вопрос?
– Нет. Сейчас я поняла. Ты спросил про дубль.
– Сейчас – да. А утром тебе предложили один пробный ролик, и через минуту получилось шесть.
– Я согласилась временно.
– Удобное слово. Особенно для людей, которые уже составили тебе расписание.
В голове открывается пустая папка с доказательствами того, что я умею отказывать.
Оператор уже тянется включить запись, когда дверь распахивается.
– Коста, в приёмном пациент с повторными судорогами. Между приступами в сознание не пришёл. Дежурный врач просит тебя срочно. Невролог тоже нужен.
Улыбка исчезает с лица Косты ещё до конца фразы.
– Сколько длится этот?
– Подёргивания справа начались минуты три назад. В дороге был генерализованный, бригада ввела препарат первой линии.
Он уже идёт к двери.
– Гера, со мной.
Мне не нужно соглашаться. Я просто иду.
Телефон со сценарием успеваю сунуть в карман халата.
В приёмном шумно ровно до дверей противошоковой палаты. Возле каталки голоса становятся короче, движения – точнее.
Мужчина лет тридцати пяти лежит с закрытыми глазами. Голова повёрнута вправо, правая рука ритмично подёргивается. На обращение не реагирует. Монитор уже подключают.
Фельдшер передаёт на ходу:
– Первый приступ на работе, с генерализацией, закончился до нашего приезда. В дороге повторился, около двух минут. После препарата судороги прекратились, но в сознание не пришёл. Пять минут назад снова началось с правой руки.
Коста становится у изголовья. Дальше – ни одного лишнего слова.
– Повторные приступы без восстановления сознания – работаем как со статусом. Время отмечаем. Дыхательные пути свободны?
– Да.
– Сатурация?
– Девяносто один.
– Кислород через маску. Мониторинг продолжаем. Аспиратор рядом. Венозный доступ есть?
– Есть.
– Глюкоза?
Медсестра называет показатель. Критического снижения нет. Коста оценивает дыхание, уровень сознания, положение головы и готовность оборудования на случай, если пациент перестанет самостоятельно защищать дыхательные пути. По его команде сверяют уже введённую дозу и готовят следующий противосудорожный препарат по протоколу.
Я становлюсь с другой стороны каталки.
– Кто видел начало первого приступа?
Мужчина у двери поднимает руку.
– Я. Мы вместе работаем.
– Подойдите ко мне. До падения он жаловался на головную боль, тошноту, слабость? Говорил или двигался необычно?
– Сказал, что сильно болит голова. Потом замолчал посреди фразы и посмотрел вправо. Голова повернулась, правая рука задёргалась, а дальше уже весь…
– Я поняла. При падении ударился?
– Мы успели подхватить.
– Раньше приступы были? Эпилепсия, травмы головы, инсульт, диабет? Новые лекарства? Алкоголь или другие вещества за последние сутки?
– Приступов точно не было. Остального не знаю. Жена уже едет.
Подёргивания прекращаются. Медсестра называет время. Сатурация на кислороде поднимается. Мужчина не открывает глаза, на боль реагирует, но двигательный ответ справа заметно слабее. Я оцениваю зрачки, положение глаз, реакцию лица и конечностей.
Коста смотрит на меня через каталку.
– Что у тебя?
– Первый приступ начался очагово: остановка речи, поворот глаз и головы вправо, потом правая рука и генерализация. Сейчас двигательный ответ справа слабее. Это может быть постприступный парез, но списывать на него дебют с сильной головной болью и очаговой симптоматикой нельзя. Нужна срочная КТ головы и параллельно лабораторный поиск причины.
– Согласен. На КТ сейчас. Рентгенолога предупредите. Гера, передай дежурному неврологу, что везём.
Он не повторяет мою мысль громче, чтобы она стала его. Просто принимает информацию и сразу ведёт команду дальше.
Я коротко передаю дежурному неврологу обстоятельства начала, повторные приступы, отсутствие восстановления сознания и очаговые признаки. Рядом Коста следит за дыханием, сатурацией, давлением и ритмом. Каждый делает своё, и время не уходит на лишние объяснения.
– На КТ идём вместе, – говорит Коста. – Я контролирую дыхание и гемодинамику. Ты отслеживаешь неврологическую динамику. Любое изменение – сразу мне. Остальные не устраивают экскурсию вокруг каталки. Поехали.
И все начинают двигаться одновременно.
Я снова смотрю на Косту и вижу не рост, не красивое лицо, не мужчину, который развлекается моими щеками. Врача. Он замечает всю комнату сразу: монитор, руки медсестры, свободный проход, положение головы пациента, готовый аспиратор. Рядом с ним никто не гадает, кто принимает решение, но и никто не превращается в мебель.
Вчера я успела это заметить. Сегодня – рассмотреть.
После КТ пациента переводят в реанимацию, неврологи продолжают диагностический поиск. Окончательного диагноза ещё нет. Есть дыхание под контролем, прекращённые судороги, срочное исследование и не потерянное время.
Когда двери за каталкой закрываются, я вспоминаю про телефон в кармане. Достаю его. На экране всё ещё открыт сценарий – три предложения о судорогах, которые внезапно перестали быть роликом.
Коста кивает на экран.
– Полезная вещь. Если забудем, что делать при судорогах, дочитаем.
Я смеюсь. Слишком громко для коридора и слишком легко после напряжения.
Он прислоняется плечом к стене. Усталость возвращается к его лицу, но медовые глаза остаются внимательными.
– А заикание куда делось?
– Я не заикаюсь с пациентами.
– Значит, это всё-таки я на тебя так действую.
– Не только ты. То есть рядом с тобой чаще, но не потому, что ты… Не лично из-за тебя. Ты просто говоришь так, что я сначала пытаюсь понять, серьёзно ты спрашиваешь или опять издеваешься, а пока я понимаю, ты уже задаёшь следующий вопрос. И ещё всё время трогаешь меня и подходишь слишком близко. Это тоже мешает думать. Не всем. Мне. Иногда. Да.
Он улыбается медленно, с откровенным удовольствием человека, которому только что добровольно выдали больше информации, чем он просил.
– Я задал один вопрос.
– Я знаю.
– А в ответ ты успела признаться, что из-за меня заикаешься, сбиваешься и забываешь, как думать, когда я тебя трогаю. Один вопрос, Гера. Всего один.
– Ты специально это делаешь.
– Конечно. Мне нравится смотреть, как ты пытаешься ничего не сказать и рассказываешь вообще всё.
Бабочки, которые в приёмном благоразумно соблюдали тишину, снова оживают.
– Я не говорила, что так реагирую на твои руки, – возражаю я и сразу понимаю, что именно это сейчас и подтвердила.
Взгляд Косты опускается на мои пальцы, сжавшие телефон, потом возвращается к лицу.
– Не говорила. Ты просто вцепляешься во всё, что рядом, и начинаешь объяснять мне, что не дрожишь. Мне хватает. Я наблюдательный, котёнок.
– Не называй меня так.
– А ты не дрожи у меня под руками так убедительно. Я могу неправильно понять.
Сердце ударяется о рёбра. Он видит реакцию и усмехается – довольный, нахальный, совершенно не смущённый.
Вот и всё: ему весело. Он бросает искру и смотрит, загорелась ли. На моих щеках можно проверять без приборов.
А моё тело не умеет отличать его обычный флирт от события государственного масштаба.
– Нам нужно вернуться в студию, – говорю я.
– Вот. Коротко, уверенно, без экскурсии по собственной голове. Работа делает с тобой чудеса, Чудо.
– Мы закончили работу.
– Тогда держись. Сейчас опять начнёшь объяснять.
Он идёт по коридору. Я смотрю ему в спину секунду. Потом ещё половину – исключительно чтобы контролировать состояние коллеги после ночной смены.
Возможно, мама сегодня права подозрительно часто. Это начинает раздражать.
Первое рабочее «мы» случилось не перед камерой. Коста принял мои выводы без лишних вопросов, я поняла его с полуслова, а на КТ мы уже повезли пациента одной командой.
Это ничего не значит.
Его руки тоже ничего не значат. Ладонь на животе – чтобы я не влетела в штатив. Пальцы под подбородком и голос возле уха – работа с кадром. Коста флиртует так же естественно, как дышит, и ничего не обещает.
Мне обещания не нужны. Отношения тоже. Я приехала работать, у меня чемодан не разобран, ну частично, футболка живёт на чайнике, а личная жизнь последние несколько лет прекрасно обходилась без моего участия.
Организм, к сожалению, не спросили.
Телефон вибрирует.
В служебном приложении больницы – уведомление отдела кадров:
«Гера Александровна, вам предоставлено жилое помещение в двухкомнатной служебной квартире для сотрудников больницы. Получение ключей и заселение – через два дня. Просим подтвердить ознакомление и открыть вложение с условиями размещения».
Я читаю дважды.
Жилое помещение. В двухкомнатной квартире.
Формулировка не говорит, что вся квартира моя. Почему тогда не написано просто «комната»? Может быть, у больницы нет однокомнатных. Может быть, вторую используют как гостевую. А если там уже кто-то живёт, об этом ведь сообщают крупно, а не прячут человека во вложении. Надо открыть его, спокойно прочитать и только потом нажать кнопку.
Я нажимаю «Подтвердить».
Кнопка исчезает. Вложение начинает загружаться.
Ну и хорошо. Не гостиница, не чемодан на кровати, не одежда рядом с чайником. Своё жилое помещение, настоящая дверь и шкаф.
Я всё ещё не понимаю, зачем в уведомлении подчёркивают две комнаты.
Но что вообще может быть не так с двухкомнатной служебной квартирой?
Глава 3. Котёнка назначили мне
Коста
За три часа сна телефон успевает нагреться от женского внимания сильнее, чем я – под одеялом.
Открываю один глаз. На часах без четверти семь. Среда. На мне ничего, кроме простыни, а в сообщениях уже собралась вполне приличная программа на вечер.
Лика прислала фотографию из примерочной. Чёрное платье заканчивается ровно там, где у приличных платьев обычно начинается совесть. В зеркале видно голое бедро и её ладонь под грудью.
«Завтра надеть?»
Пишу:
«Надень. Я проверю, сколько оно на тебе продержится».
Следом голосовое от Дианы:
– Ты живой вообще? Я тебе два часа назад написала.
Отвечаю тоже голосом, потому что пальцы ещё не проснулись:
– Я спал. Врачи иногда делают эту странную вещь – ложатся и закрывают глаза. Не сердись. К девяти оживу окончательно и позвоню. Извинюсь голосом, он у меня убедительный.
Она присылает смеющийся смайлик и велит не забыть. Без обиды, допроса и попытки выяснить, кому я ответил раньше.
Вот за это я люблю взрослую жизнь. Никто никого не тащит к алтарю за член и не требует поклясться в вечности до завтрака. Я не обещаю женщинам то, чего не собираюсь давать, не изображаю целомудренную жертву обстоятельств и не проверяю, кому они пишут кроме меня. Им со мной хорошо. Мне с ними – охуенно. Если перестаёт устраивать формат, мы разговариваем ртом, а не устраиваем археологические раскопки в переписке.
В третьем диалоге как раз лежит вопрос посерьёзнее.
«Коста, я хочу встречаться нормально. Не только когда у обоих есть время».
Я сажусь, провожу ладонью по лицу и перечитываю. С этой девушкой мы виделись четыре раза: трахались громко, расходились спокойно и не дали друг другу ни единой причины делать вид, что пятый закончится общей ипотекой.
Печатаю честно:
«Ты мне нравишься. Но “нормально” в твоём смысле я не предложу. Если тебе уже мало того, о чём мы договорились, я пойму. Уговаривать остаться не буду».
Ответ приходит почти сразу:
«Хоть не врёшь».
«Я вообще удобный. Просто не для семейной жизни».
Она ставит сердечко и пишет, что подумает. Пусть думает. Я свой ответ знаю.
Мне двадцать девять, я отлично живу, отлично трахаюсь и ещё лучше работаю. В свободные вечера у меня женщины. В несвободные – реанимация. Иногда реанимация отжирает и свободные, женщины ругаются, я приезжаю позже и быстро возвращаю миру гармонию. Система годами работает без единого желания её чинить.
Телефон снова вибрирует. На этот раз рабочий чат.
Тридцать семь непрочитанных сообщений за три часа – больница тоже скучала, просто выражает чувства значительно хуже.
Листаю объявления о переводах, консультациях и сломанном принтере, пока не вижу знакомую фамилию.
«Коллеги, изменения на пятницу. Гера Александровна Чудо после утреннего приёма консультирует пациента в терапии, с 16:00 подменяет Людмилу Сергеевну на дежурстве в неврологии. В 12:00 пресс-служба ждёт её на съёмку оставшихся роликов. Гера согласилась».
Ниже Рита из пресс-службы уточняет: оставшихся роликов пять. Ей отвечают, что в терапии консультация срочная и займёт всего полчаса. Людмила Сергеевна благодарит Герочку за спасение. Кто-то ставит сердечко.
Я читаю ещё раз. Утренний приём. Съёмка. Консультация. Чужая ночь.
И между всем этим аккуратное «Гера согласилась», которое снимает ответственность со всех сразу.
Охуительно устроились.
Нахожу её номер и звоню.
Она отвечает на четвёртом гудке:
– Да, Коста? Прости, я телефон в сумке не сразу нашла. Он был в боковом кармане, а я почему-то искала в основном, хотя сама туда положила, чтобы как раз быстро достать. Ты что-то хотел?
Проснулся окончательно.
– Добрый вечер, Чудо. Ты в пятницу решила проверить, сколько часов в сутках можно отработать до того, как организм подаст на тебя в суд?
Небольшая пауза. Она явно открывает внутренний архив и пытается понять, о какой именно просьбе я узнал.
– Если ты про дежурство, там правда сложная ситуация. У Людмилы Сергеевны заболел сын, муж в командировке, а бабушка сможет приехать только послезавтра. Она не могла оставить его одного с температурой, и я сказала, что подменю. Я всё равно хотела быстрее познакомиться с работой отделения ночью. Днём и ночью поступают разные пациенты. То есть болезни те же, конечно, но маршрут и нагрузка…
– Стоп. Дежурство я понял. Утренний приём перед ним ты тоже решила изучить научно?
– Это мой приём.
– Съёмка в двенадцать?
– Рита сказала, что займёт сорок минут.
– Пять роликов за сорок минут? Вчера вы один снимали дольше, чем некоторые люди строят брак.
– Мы уже знаем текст.
– А консультация в терапии?
– Там пациент с онемением, лечащий врач попросил посмотреть после приёма. Это может оказаться срочно.
– Может. Поэтому консультацию ты проведёшь. Свою работу – тоже. А всё остальное какого хера собралось на тебе одним праздничным набором?
Она вздыхает. Не обиженно – терпеливо. Так разговаривают с человеком, который не понимает очевидного.
– Потому что это разные люди просили. Рита не знала про дежурство. Людмила Сергеевна не знала про съёмку. Врач из терапии вообще ни при чём. Я сама должна была посмотреть время и сразу сказать, что не смогу всё. Но я уже согласилась, а теперь неудобно отменять. Я справлюсь, правда. Если ты думаешь, что я не выдержу ночь…
– Не перекладывай на меня чужую хитрожопость, котёнок. Я видел, как ты работаешь. Ты выдержишь и ночь, и день после неё, и ещё полбольницы на себе унесёшь, если они будут достаточно жалобно смотреть. Вопрос не в том, справишься ли ты. Вопрос – с какого хера ты должна доказывать это на графике, который три разных человека собрали из твоих кусков.
– Они не специально.
– Это меня прямо успокоило. Значит, тебя разъебали по времени нечаянно.
– Коста.
– Что?
– Не надо ничего делать.
Вот со мной «не надо» у неё получается быстро, чисто и без консилиума.
– Зачем ты вообще это делаешь?
Отличный вопрос. Сон окончательно сдох.
– Да хер его знает. Увидел твою пятницу и подумал: они здесь все охуели или решили проверить, сколько просьб помещается в одном неврологе? А ещё я не люблю, когда котят обижают толпой. Я котят люблю, Гера.
– Я не котёнок.
– Тогда всё хуже. Получается, я полез в это исключительно потому, что они охуели.
– Я задам один вопрос человеку, который составляет дежурный график.
– Один?
– Смотря как ответит.
– Пожалуйста, не ругайся.
– Поздно просишь. Я уже проснулся.
Она начинает объяснять, почему действительно может выйти.
– Я перезвоню.
– Коста, не надо…
Завершаю вызов и открываю рабочий чат. Сонный палец попадает не в карточку дежурного администратора, а в значок трубки над общей перепиской.
Экран показывает: «Групповой аудиовызов начат».
Блядь.
Я хотел позвонить одному человеку. Телефон решил собрать свидетелей.
Первой подключается Рита.
– Коста? Это общий звонок.
– Вижу.
Подключаются ещё двое. Потом пять. В кружочках появляются заведующая неврологическим отделением, Людмила Сергеевна, дежурный администратор и Гера. Отлично. За десять секунд я случайно созвал комиссию, которую обычно пришлось бы собирать неделю.
– Раз уж все здесь, слушайте внимательно. Я сейчас не обсуждаю, способна ли Гера отработать ночь. Способна. Я обсуждаю, почему каждый откусил от её пятницы по удобному кусочку, а потом в чате появилась фраза «Гера согласилась» – и ни одной живой души, которая посмотрела бы на весь график целиком. Одни повесили на неё консультацию. Другая отдала своё дежурство. Пресс-служба забрала обед и решила, что пять роликов рождаются за сорок минут. Теперь у нового врача нет ни перерыва, ни дороги домой, ни времени поспать перед ночью, зато у всех всё закрыто. Согласие, выжатое из человека усталостью, – не расписание. Это коллективная наглость с красивой формулировкой.
В звонке повисает тишина.
Гера первая пытается её спасти:
– Я не была уставшей, когда соглашалась. То есть уже была немного, но я всё понимала и никому не жаловалась.
– Вот это и есть самая неудобная часть, – отвечаю. – Ты не жаловалась.
Заведующая неврологией кашляет.
– Коста, ты не имеешь отношения к нашему графику.
– Слава богу. Иначе я бы сейчас ещё объяснял, почему новый специалист за двое суток не обязан стать универсальной затычкой во все свободные клетки.
– Выражения выбирай.
– Я уже выбрал. Остальные были хуже.
Рита вмешивается прежде, чем заведующая успевает ответить:
– Съёмку перенесу. Мы поставили время до сообщения о дежурстве и не знали, что оно изменилось.
– Спасибо. Один взрослый человек найден.
– Не за что, – сухо говорит Рита. – Иди дальше искать, желательно молча.
– Молча я плохо ищу.
Людмила Сергеевна говорит тихо:
– Я правда не знала про остальное. Гера, если заведующая найдёт другого человека, я не буду настаивать.
– Я могу выйти, – сразу отвечает Гера.
Господи. Даже после публичного освобождения котёнок пытается добровольно вернуться в капкан и прикрыть за собой дверцу.
Заведующая вздыхает:
– Дежурство пока оставляем за Герой, потому что замены действительно нет. Утренний приём после него передам другому врачу, отсыпной оформим. Консультацию в терапии проведёт дежурный невролог, если она не требует именно Геру. Так вас устроит, Коста Эхсарович?
– Меня устраивает, когда врачи работают, а не проверяют на себе, через сколько часов без сна начинается медицина по вдохновению.
– Значит, договорились. И в следующий раз звони лично.
– Я и собирался. Но получилось эффективнее.
Кто-то фыркает. Рита отключается. За ней остальные.
Последней остаётся Гера.
– Ты обещал один вопрос.
– Я задал. Просто его услышали двадцать три человека.
– В чате тридцать один участник.
– Восемь прогульщиков. Разберёмся позже.
– Теперь все подумают, что я попросила тебя вмешаться.
– Все только что слышали, как ты просила меня не вмешиваться.
– Это не лучше.
– Для меня – значительно. Наконец-то ты при свидетелях сказала «не надо». Правда, не тому человеку, но прогресс ебать какой красивый.
Она молчит секунду.
– Я не слабая, Коста.
Веселье во мне выключается сразу.
– Знаю.
– Тогда не нужно меня спасать.
– Я тебя не спасал. Я заставил людей открыть график и воспользоваться глазами. Это разные вещи.
– Мне всё равно неприятно.
Вот теперь «нет» звучит не смешно. И я его слышу.
– Понял. Общий звонок был лишним.
– Очень.
– Но расписание всё равно было охуевшим.
– Коста.
– Всё, молчу. До завтра, Чудо.
Она отключается.
Под общей перепиской висит наше вчерашнее видео. Гера в белом халате стоит рядом со мной и спокойно объясняет, что нужно запомнить о начале приступа. Комментарии уже уверены, что между нами химия, судьба и тайный больничный роман.
У меня между нами новый невролог, которого я уважаю, и двадцать три свидетеля того, как она на меня обиделась.
Очень, блядь, перспективное начало.
• • •
На следующий день я вижу Геру в приёмном раньше, чем успеваю поздороваться.
Она стоит у каталки, собрав волосы в низкий хвост, и светит пациенту в глаза маленьким фонариком. Не заикается. Не рассыпает вещи. Не рассказывает всей комнате, почему выбрала именно этот карман халата.
Невролог у неё включается без разминки.
Меня вызвали из реанимации из-за снижения уровня сознания. Мужчину привезли после первого в жизни судорожного приступа. Судороги прекратились ещё до поступления, глюкоза в допустимых пределах, на нативной КТ свежей крови не увидели. В карте уже стоит удобная версия: затянувшееся постприступное состояние.
Удобные версии вообще охуенно живучие. Особенно когда пациент не может с ними поспорить.
– Что изменилось? – спрашиваю, становясь у изголовья.
Дежурный врач отвечает:
– В машине скорой открывал глаза и называл имя. Здесь стал сонливее, команды выполняет через раз. Дыхание самостоятельное, гемодинамика стабильная. Температура тридцать восемь и два.
Проверяю проходимость дыхательных путей, характер дыхания, сатурацию, пульс и давление. Во рту слюна, но сейчас он справляется. Кислород уже идёт через маску, аспиратор рядом.
– Доступы?
– Два периферических. Кровь взяли.
– Мониторинг продолжаем. Всё для защиты дыхательных путей приготовить сейчас, не после ухудшения.
Гера убирает фонарик.
– Коста, он не просто сонный после приступа. Посмотри на динамику осмотров.
Она подаёт мне лист. В бригаде пациент правильно назвал себя, понял простую просьбу и двигал обеими руками. Двадцать минут назад уже путал слова. Сейчас на обращение открывает глаза ненадолго, назвать предмет не может, правая рука отвечает слабее.
– После приступа слабость может сохраняться, – замечает дежурный врач.
– Может, – спокойно соглашается Гера. – Но здесь углубляется нарушение сознания, а не идёт восстановление. И очаговые симптомы меняются. Это нельзя закрыть словом «постприступный» и ждать.
У двери появляется женщина, запыхавшаяся, с сумкой в руке.
– Я жена. Что с ним?
Гера сразу подходит к ней.
– Мы выясняем. Мне нужно очень быстро задать несколько вопросов. До приступа он болел? Была температура, головная боль, странное поведение, жалобы на запахи или вкус?
– Голова болела третий день. Вчера вечером его знобило, но он сказал, что устал. А сегодня утром всё спрашивал, не горит ли проводка. Ничего не горело. Потом забыл код от подъезда и разозлился. Он никогда… Я подумала, не выспался.
Гера поворачивается ко мне. Голос остаётся ровным, но в глазах уже собрана вся картина.
– Несколько дней головной боли и температуры, изменение поведения, обонятельные ощущения перед приступом, теперь нарастающее угнетение сознания и очаговая симптоматика. Нужно исключать энцефалит, в том числе герпетический. КТ без кровоизлияния этот вопрос не закрывает. Нужны инфекционист, исследование ликвора после оценки безопасности пункции, МРТ и ЭЭГ. И эмпирическую терапию при таком подозрении нельзя откладывать до всех результатов.
Никакого робкого «мне кажется». Она не ставит окончательный диагноз по одной красивой догадке. Она видит угрозу и открывает маршрут, который первая версия уже почти захлопнула.
– Слышали невролога, – говорю команде. – Инфекциониста сюда. Лабораторию предупредить. Готовим обследование по протоколу, лечение начинаем без ожидания полного комплекта ответов. Жене объясните, что происходит. Сейчас приоритет – сознание и дыхание.
Пациент внезапно напрягает правую руку. Пальцы начинают ритмично сокращаться, угол рта дёргается, глаза уходят вправо.
– Повторный фокальный приступ, – говорит Гера. – Время.
Дальше комната перестаёт разговаривать лишними словами.
По моей команде вводят противосудорожный препарат по протоколу. Подёргивания прекращаются, но сознание не восстанавливается. Дыхание становится шумнее, во рту скапливается слюна, защитная реакция слабеет.
– Сознание углубляется, защитные рефлексы слабеют. Дыхательные пути сам не защитит. Преоксигенация. Аспиратор. Готовим интубацию. Монитор и капнографию подключили?
– Да.
– Гера, динамика?
Она остаётся с другой стороны каталки, не мешая работать у изголовья.
– На голос глаза больше не открывает. На боль слева локализует, справа ответ слабее. Зрачки равные, реакция есть. Девиация взора уменьшилась после прекращения приступа.
– Принял.
Команда готовит оборудование и препараты. Я быстро проверяю всё сам: отсос работает, кислород идёт, трубка и резервный вариант под рукой. После введения препаратов выполняю интубацию, подтверждаю положение трубки по капнографии и аускультации, настраиваем вентиляцию. Сатурация держится, гемодинамика стабильна.
Теперь у диагностики есть время. Не бесконечное – нормальное медицинское время, которое мы только что не дали болезни сожрать.
Гера передаёт неврологу и инфекционисту собранный анамнез, последовательность приступов и изменения осмотра. Никто уже не говорит «просто после приступа». Обсуждают МРТ, ЭЭГ, исследование ликвора, инфекционные и аутоиммунные причины. Правильный список шире одной версии и честнее одного быстрого диагноза.
Пациента переводят в реанимацию.
Я иду рядом с каталкой до дверей. Гера – с другой стороны. Мы не переглядываемся для камеры, не улыбаемся и не играем в больничную пару. Она следит за неврологической динамикой. Я – за вентиляцией, монитором и тем, чтобы на поворотах никто не выдернул ни одну линию.
Обычная работа. Только почему-то второй раз подряд мы в ней понимаем друг друга с полуслова.
• • •
После передачи пациента Гера догоняет меня в коридоре.
– Коста.
По голосу понимаю: благодарить не будет.
– Да, доктор Чудо?
– Я хочу договорить про вчера.
– А я надеялся, что ты бежала сообщить, какой я молодец.
– Ты молодец с пациентом. А вчера ты объявил всей больнице, что я не умею решать за себя.
Мимо нас вывозят пустую каталку. Беру Геру за плечи и переставляю ближе к стене, освобождая проход. Она позволяет – слишком занята своей обидой, чтобы испугаться рук.
– Нет. Я объявил, что они прекрасно умеют решать за тебя. Между этим и «ты не умеешь решать» – разница до хрена.
– Я сама согласилась.
– На каждую просьбу отдельно. Полного графика тебе не показал никто. И дело даже не в тебе. Я сам врач. Увидел эту пятницу и подумал: они здесь все охуели или решили проверить, через сколько часов врач перестаёт быть врачом?
– Но ты тоже не показал мне, что собираешься говорить. Просто позвонил всем и решил, что так будет лучше.
Попала. Отпускаю её и прислоняюсь плечом к стене.
– Общий звонок я начал случайно.
– А продолжил?
– С огромным удовольствием.
Она смотрит строго. На Гере строгость держится красиво секунд пять, потом голубые глаза становятся ещё больше, и человек начинает подозревать, что сейчас она сама извинится за правильную претензию.
– Я не хотела сказать, что ты сделал всё неправильно, – начинает она. – Расписание правда было тяжёлым, и сегодня я бы, наверное, уже пожалела, что согласилась. Просто я новая. Мне важно, чтобы коллеги понимали: на меня можно рассчитывать. А после твоего звонка получилось, что мне нужен мужчина из другого отделения, который придёт и громко объяснит за меня. Я благодарна, что ты заметил, но…
– Не извиняйся за слово «но». Оно у тебя единственное пытается выжить среди сплошных «да, конечно».
Она поджимает губы.
– Ты опять смеёшься.
– Нет. Слушаю. Просто у меня лицо красивое, на нём серьёзность долго не держится.
– Я серьёзно.
– Я тоже. Гера, если бы я считал тебя слабым врачом, не потребовал бы от всей команды действовать по твоему наблюдению. Ты за несколько минут вытащила из анамнеза то, что у всех лежало перед носом, и не дала удобной версии закрыть диагностику. Мне хватило пары дней, чтобы понять, чего ты стоишь как врач. Именно поэтому меня бесит, когда твоей готовностью помочь закрывают чужие дыры.
Она молчит. Не потому, что нечего ответить. У неё внутри сейчас готовится речь минут на семь, я почти вижу, как выстраивается очередь из уточнений.
– Я не считаю тебя слабой, – добавляю. – Я считаю тебя опасно вежливой. Это совсем другая проблема.
– И ты решил её криком на тридцать одного человека.
– Двадцать три. Восемь не явились.
Губы у неё всё-таки дрогнули.
– Не решай за меня в следующий раз. Пожалуйста.
Просьба нормальная. Я киваю.
– Если речь не о пациенте – сначала скажу тебе.
– Спасибо.
– А если после этого ты снова согласишься на трое суток без сна, я соберу уже очное совещание. С проектором. Пусть все видят график крупно.
– Коста.
– Предупредил заранее. Всё по правилам.
Она качает головой и уходит. Через три шага оборачивается:
– И я не котёнок.
– Вот видишь. Мне отказывать у тебя получается охуенно.
