Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11. Котёнка увидели все
Коста
Печатный Котаев, сука, продвинулся в отношениях дальше настоящего.
На фасаде напротив он уже во всём разобрался. Держит Геру так, будто имеет на неё все права, которые я в жизни старательно не оформляю. Ладонь лежит на талии, она прижата к боку, а моя физиономия размером с половину здания сообщает городу: эта женщина со мной.
Настоящий я только что вслух восхитился нашей красотой и теперь смотрю не на плакат – на Геру.
Она молчит дольше, чем нужно для оценки удачного кадра. Лицо спокойное, но пальцы сжали ремень сумки, а в глазах появилось то выражение, после которого котёнок обычно начинает объяснять, что всё хорошо, ещё до того, как его спросили.
Вчера я объяснил ей, что ничего не обещаю. Ночью проснулся от её ладони у себя на груди. Утром увидел нас размером с дом и первым делом сказал «мы».
Очень последовательный мужчина. Самому приятно.
– Тебе не нравится фотография?
Гера наконец переводит взгляд с плаката на меня.
– Там кажется, что мы…
Она замолкает.
– Что мы?
– Что мы в-вместе.
На плакате действительно кажется.
В жизни мы живём в одной квартире, впервые проснулись в одной постели, я отказался от женщины, с которой годами не было ни одного сложного вопроса, и пока не готов назвать всё это словом, после которого у людей появляются права на моё завтра.
Зато уже готов разбить ебало любому, кто посмотрит на Геру дольше, чем требуется для чтения слогана.
Очень удобная система. Главное – не пытаться искать в ней логику.
– Рекламщики старались, – отвечаю я. – Им платили за убедительность.
Гера кивает и снова поднимает лицо к плакату.
Ей не нравится ответ.
Мне тоже.
У входа в больницу нас догоняет санитар из приёмного. Сначала смотрит на меня, потом на Геру, потом разворачивается к билборду и расплывается в такой улыбке, будто лично застал нас голыми.
– Коста Эхсарович, удачная фотография.
– Иди работай, Руслан.
– Я иду. Просто город должен знать своих героев.
– Город узнал. Теперь пусть не пялится на моего невролога.
Гера спотыкается на ровном асфальте.
Я ловлю её за локоть, санитар исчезает за дверями, а слово «моего» остаётся между нами.
Выпустил случайно. Возвращать невролога в общую собственность больницы почему-то не хочется.
Гера поднимает на меня глаза. Улыбка у неё тихая, слишком понимающая и совершенно беззащитная перед моим желанием снова сделать что-нибудь, чего я себе не объясню.
– Ты сейчас ничего не скажешь? – интересуюсь я.
– А что я должна сказать?
– Обычно после одного моего слова ты строишь семь предложений, два уточнения и запасной выход. А тут молчишь. Развращаешься рядом со мной, котёнок.
Она всё-таки краснеет до ушей.
Теперь порядок.
• • •
К обеду у нас одновременно освобождается несколько часов. У меня заканчивается плановая работа, вечером дежурство. У Геры после обхода нет консультаций. Мы встречаемся у лифта уже переодетые: она собирается домой, я – к родителям.
В этот момент звонит мать.
– Ты приедешь?
– Приеду.
– Один?
Смотрю на Геру.
Она стоит рядом, прижимает к груди сумку и поправляет сползающий ремешок. Моя соседка. Мой невролог. Женщина, которой я вчера сказал, что не собираюсь становиться её мужчиной, а потом полночи не выпускал из своих рук.
– Нас двое, – отвечаю я.
Мать молчит секунду.
– Привози.
И отключается раньше, чем я успеваю понять, какого хуя только что сказал «нас».
Решения в этом не было. Никакого торжественного желания познакомить Геру с семьёй – тоже. Просто в моей квартире теперь жил котёнок. Не мой, ничего мне не обещавший и уже объяснивший, почему мои правила ему не подходят. Но уехать туда, где мать накрывает стол на половину республики, а его оставить одного, мой внутренний долбоёб почему-то счёл жестоким обращением с животными.
И самая неприятная часть – секс здесь вообще ни при чём. Трахнуть Геру я хотел всегда, в любой обстановке и желательно несколько раз. Но даже если бы она больше никогда меня к себе не подпустила, я всё равно только что сказал матери: «Нас двое».
Вот с этой хуйнёй предстояло как-то жить.
– Поехали, – говорю Гере.
Она идёт за мной так доверчиво, будто я не везу её прямо в следующий приступ собственного охуевания.
До меня окончательно доходит уже в машине. Вчера – «я не обещаю, что стану твоим». Сегодня – родительский дом и семейный обед. Если бы такую хуйню исполнял кто-нибудь из моих друзей, я бы первый объяснил ему, что именно он делает и каким местом думает.
Себе объяснить не получается.
– Куда мы едем?
Она успела пристегнуться, сложить сумку на колени и открыть навигатор, хотя адреса ещё не знает. Телефон в её руках строит маршрут к последней точке – нашей квартире.
– Обедать.
– Я поняла, что не в операционную. Где?
– У моих.
Навигатор выскальзывает у неё из пальцев и падает в сумку.
– У твоих кого?
– Котёнок, если сейчас скажешь «родителей», я начну волноваться за неврологию.
– Коста, ты не говорил, что мы едем знакомиться с твоей семьёй.
– Потому что мы не едем знакомиться. Мы едем есть. Мать позвонила, спросила, заеду ли я между сменами, а я какого-то хуя сказал, что буду не один. Она теперь приготовит столько еды, будто нас не двое, а отделение после суточного дежурства. Всё. Никаких смотров, свадебных платков и комиссии по твоей пригодности.
– Я не думала про комиссию.
Думала.
По тому, как она выпрямляет спину и проверяет волосы в отражении окна, там уже заседает комиссия, составляет протокол и голосует против неё единогласно.
– На тебе чистый скраб, сверху пальто, на лице написано, что ты хороший человек. Моя мать примет тебя быстрее, чем меня после первого класса с разбитым окном.
– Ты разбил окно?
– Нет. Оно не выдержало моего темперамента.
– Чем именно ты в него бросил?
– Мячом. Но версия про темперамент лучше объясняет дальнейшую жизнь.
Гера смотрит на меня ещё несколько секунд, потом начинает расстёгивать пальто.
– Ты давно знал?
– Что у меня есть родители? Лет двадцать восемь.
– Что повезёшь меня.
– Минут пятнадцать.
– И решил, что этого достаточно, чтобы я подготовилась?
– Ты невролог, а не делегация Министерства здравоохранения. Тебе не нужен доклад. Сядешь. Поешь. Если отец будет молчать и смотреть – он не против тебя, он так думает. Если сестра начнёт улыбаться, не верь ни одному слову. Если мать положит ещё еды, сопротивление бесполезно. Я пробовал с детства.
Гера прижимает ладонь к щеке, будто проверяет температуру.
– Я красная?
– Пока умеренно. У тебя ещё есть запас до двери.
– Очень смешно.
– Мне – да.
Она отворачивается к окну, но я вижу улыбку в отражении.
У родителей дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок второй раз.
Мать сначала целует меня в щёку, потом отодвигает в сторону, чтобы рассмотреть Геру.
– Ты Гера? Проходи, девочка. Он сказал: «Нас двое» – и отключился. Я ещё на экран посмотрела, вдруг чужой мужчина с номера моего сына звонит.
Из комнаты доносится голос отца:
– Номер был его. Манеры тоже.
– Очень смешно, – сообщаю обоим.
– Мы пока только начали, – обещает мать и уже снимает с Геры пальто. – Замёрзла? Руки холодные. Коста, не стой в дверях, дай человеку пройти. Ты её привёз или собой загородить решил?
– Спасибо. Я Гера. То есть Гера Александровна, но дома, наверное, просто Гера. Если вам удобно. Мне всё удобно. Не в смысле, что обязательно должно быть удобно, я…
– Мама, – перебиваю я, пока котёнок не представился ещё по паспорту и СНИЛСу. – Это Гера. Гера, это моя мать. Она уже решила, что ты мёрзнешь, волнуешься и нуждаешься в двух тарелках супа. Обжалованию не подлежит.
– Не слушай его, – говорит мать. – Раздевайся.
Из комнаты выглядывает сестра.
Смотрит на Геру.
На мою руку, всё ещё лежащую у Геры на локте.
На меня.
И улыбается.
Вот этой улыбке я только что просил не верить.
– Так это котёнок?
В прихожей становится тихо.
Гера вспыхивает целиком.
Я убираю руку с её локтя.
Поздно, конечно. Но человеческий организм в опасной ситуации сначала совершает бессмысленное действие и только потом включает мозг.
– Это Гера. И я никого не заводил.
Из комнаты доносится голос отца:
– А кто сказал, что завёл?
Сестра складывает руки на груди.
– Я спросила, это тот самый котёнок или в больнице есть второй.
– В больнице много людей. Некоторых даже можно называть по имени.
– А ты, значит, никого не заводил.
– Именно.
– Хорошо, Коста. Мы все поверили. Особенно после того, как ты сказал маме «нас двое», привёз её к обеду и до сих пор держишь за локоть.
Гера опускает лицо, но прячет не смущение.
Она смеётся.
Тихо, зараза.
Мать уводит её к столу. Сестра идёт следом, уже печатая что-то в телефоне. Я остаюсь в прихожей на секунду дольше, снимаю куртку и встречаюсь взглядом с отцом.
Эхсар сидит во главе стола, опираясь предплечьями о подлокотники. На меня смотрит спокойно. Именно так он смотрел, когда я в семнадцать вернулся под утро и попытался пройти мимо, держа ботинки в руках.
– Что? – спрашиваю я.
– Ничего.
– Отлично. Я тоже ничего.
– Ты уже всем рассказал.
– Я сказал, что не заводил.
– Громко сказал.
И отворачивается к Гере.
Охуенная у меня семья. Даже отец умеет устроить допрос двумя словами, одно из которых «ничего».
За столом мать кормит Геру с той решительностью, которую в нашей семье принимают за любовь и не обсуждают. Перед котёнком появляются суп, мясо, салат, пирог и ещё одна тарелка, назначение которой не успевает выяснить даже она.
– Так ты невролог? – спрашивает мать, передавая ей хлеб.
– Да. Я недавно приехала, поэтому пока только привыкаю к отделению и к городу. Но мне очень нравится. То есть работать нравится. Город тоже. Я просто его почти не видела, кроме дороги до больницы и…
– И квартиры Косты, – заканчивает сестра.
Гера так резко опускает ложку, что та звякает о край тарелки.
– С-служебной квартиры. Она не его. В смысле он там жил раньше, но больница поселила меня туда из-за путаницы с жильём. Мы не планировали жить вместе.
– Особенно я, – подтверждаю я. – Прихожу со смены, а у меня на кухне невролог. Ещё и босиком.
– Почему босиком? – спрашивает мать.
– Обувь сняла, – говорит отец. – Воспитанная.
Сестра кивает с совершенно серьёзным лицом:
– Повезло. Мог попасться невролог в сапогах.
– Родные, сука, – говорю я.
Гера зажимает губы, но всё равно смеётся. Уже второй раз за сегодня моя семья доводит её до смеха быстрее, чем я, и мне это почему-то нравится сильнее, чем должно.
Мать пользуется моментом и подкладывает ей ещё мяса.
– Спасибо, правда. Мне уже достаточно.
– Она так говорит, когда врёт, – сообщаю я.
Гера поворачивается ко мне.
– Я не вру.
– Вчера тоже говорила, что тебе достаточно. История показала обратное.
Пауза длится ровно столько, чтобы смысл добрался до всех.
Мать поджимает губы.
Сестра давится водой.
Отец медленно опускает вилку.
Гера становится цвета гранатового сока.
Я понимаю, что произнёс это за семейным столом, только когда исправлять уже нечего.
– Я имел в виду еду, – говорю я.
– Конечно, – отвечает отец.
Сестра уходит смеяться в салфетку.
Гера смотрит на меня с таким потрясением, будто вчера я не делал с ней ничего неприличнее совместного заполнения документов.
Наклоняюсь к её уху.
– Ешь, котёнок. Хуже уже не будет.
– Для тебя, возможно.
Вот теперь я улыбаюсь.
В присутствии моей семьи Гера заикается сильнее. Не потому, что её давят. Наоборот. Мать спрашивает о работе, отец – о переезде, сестра хочет знать, правда ли я в больнице такой же невыносимый, как дома. Никто не устраивает проверку. Никто не намекает на свадьбу и не ищет в Гере подвох. Её просто включают в разговор так быстро, что она не успевает построить привычную стену из вежливых формулировок.
– Коста на работе очень… профессиональный, – осторожно говорит она.
– Ты сейчас выбирала слово? – спрашивает сестра.
– Да.
– И не выбрала «громкий»?
– Я хотела быть вежливой.
– Котёнок, ты живёшь со мной. Поздно беречь репутацию.
– Я не берегу твою репутацию. Я берегу семейный обед.
Сестра хлопает ладонью по столу.
Мать смеётся первой. Потом отец. Гера пугается собственного ответа и тут же пытается объяснить, что не хотела меня обидеть.
Я не слушаю объяснение.
Смотрю на неё среди моих людей и не могу понять, какого хуя всё выглядит настолько естественно.
Она сидит на краю стула, всё ещё держит спину слишком ровно, краснеет каждый раз, когда сестра произносит «котёнок», и уже второй раз незаметно откладывает мне кусок пирога, потому что решила, будто я мало ел.
Я привёз её сюда первый раз. Но мать уже спорит, сколько ей положить, отец слушает про работу, сестра ржёт над нами обоими – и никто не ведёт себя так, будто за столом появился чужой человек.
Вот эта нормальность и бьёт сильнее всего.
Поебались. Отлично поебались. На этом взрослые люди с моей системой ценностей обычно расходятся по своим делам, а не проверяют, передали ли женщине салат, не слишком ли жирное мясо и почему она моргает дольше обычного.
Мои руки помнят её голой. Мать уже заворачивает ей пирог домой. Отец слушает её рассказ о работе. Сестра называет котёнком и явно собирает материал против меня.
А я сижу посреди всего этого и охуеваю не от них.
От себя.
– Всё, – говорю, забирая у матери ложку, которой та собирается положить Гере ещё. – Хватит. Она сейчас уснёт лицом в пироге, а мне потом нести её в машину.
Гера выпрямляется с таким достоинством, какое вообще возможно после третьего куска пирога.
– Я не усну. И моргаю нормально. Можно я хотя бы помогу убрать со стола? Я понимаю, что вы меня не для этого позвали, и я не пытаюсь заслужить обед мытьём посуды. Просто мне правда неудобно сидеть, пока вы всё делаете.
Мать открывает рот, но я успеваю раньше:
– Сиди, – говорю я раньше, чем мать успевает ответить. – Ты уже пережила знакомство с моей семьёй и даже никого не лечила. На сегодня общественная нагрузка выполнена.
Гера хмурит брови. Не грозно – у котёнка это пока выглядит так, будто он вспомнил о неоплаченном счёте.
– Коста, я не настолько устала, чтобы не донести две тарелки. И я только что сказала, что не пытаюсь ничего заслужить. Я просто хочу помочь твоей маме.
– А я только что видел, как ты собиралась положить вилку в стакан и остановилась исключительно потому, что там была вода. Поэтому сейчас ты сидишь, мать командует кухней, а я изображаю единственного человека в доме, который ещё понимает масштаб угрозы.
Она бросает взгляд на вилку, словно та может выступить свидетелем защиты.
– Я просто задумалась.
– Именно это меня и пугает. Когда ты не думаешь, у меня хотя бы есть шанс угадать направление падения.
Она, конечно, встаёт.
Потому что отказать чужому человеку Гере сложно, а позволить чужой матери убрать за ней тарелку – вообще почти невозможно.
Я отвлекаюсь на отца. Всего на несколько секунд.
Этого хватает.
Гера собирает две тарелки и поворачивает к кухне. У дверного проёма стоит раскрытый складной стул, который доставали к столу, но не понадобился. Она обходит его боком, делает шаг назад, пропуская мать, и цепляется икрой за нижнюю перекладину.
Стул со скрежетом едет по полу.
Гера дёргается, верхняя тарелка соскальзывает. Сестра успевает подхватить её обеими руками. Гера от неожиданности отступает в другую сторону и локтем задевает блюдо с остатками пирога. Отец ловит блюдо у самого края стола.
Я ловлю Геру.
Одной рукой за талию, второй за плечо. Разворачиваю на себя раньше, чем она успевает упасть на стул или попытаться спасти ещё что-нибудь ценой собственной головы.
Несколько секунд никто не говорит.
Потом сестра начинает смеяться.
За ней мать. Отец ставит блюдо в центр стола и качает головой. Смеются не над Герой – от облегчения и от того, как за один вдох трое взрослых людей поймали две тарелки, пирог и одного невролога.
Но Гера этого ещё не понимает.
– Простите. Я… я не увидела стул. Тарелка целая? И блюдо? Я сейчас всё уберу, правда, только…
– Стоять, – говорю ей.
Она замирает у меня в руках.
– С тобой всё нормально?
– Да.
– Нога?
– Нормально. Я только зацепилась.
Провожу ладонью по её боку, проверяя, не ударилась ли. Гера начинает краснеть уже по другой причине. Под моими пальцами тёплая, мягкая, целая.
Только тогда отпускаю плечо. Ладонь с талии не убираю.
– Я же сказал сидеть.
– Я хотела помочь.
– Ты приехала сюда поесть и отдохнуть, а не обслуживать чужой дом. Тарелки переживут дорогу до кухни без невролога.
Мать забирает у неё посуду.
– И не чужой, – поправляет она. – Просто дом. А ты просто Гера. Садись, девочка.
У Геры меняется лицо.
Совсем немного. Исчезает напряжение вокруг губ, плечи опускаются. Для всех остальных мать сказала обычную добрую фразу. Я слышу, как точно она попала.
Гера всё ещё боится оказаться лишней в любом месте, куда её не пригласили официальным письмом.
А здесь ей просто разрешили сидеть за столом и ничего за это не отрабатывать.
Я веду её обратно, придерживая за локоть.
За спиной тихо щёлкает камера телефона.
Резко оборачиваюсь.
Сестра уже опустила руку.
– Удали.
– Что?
– Фотографию.
– Какую фотографию?
Телефон на столе у матери подаёт сигнал.
Почти одновременно вибрирует аппарат отца.
Потом мой.
Открываю семейный чат.
На экране я веду Геру к стулу, держа за локоть. Она смотрит на меня снизу вверх, я – на неё. По фотографии можно решить, что вокруг вообще никого нет.
Подпись сестры: «Коста никого не завёл. Просто новый домашний питомец».
Следом летят смеющиеся рожи, сердечки и вопрос тётки, почему о котёнке узнаёт последней.
– Дай телефон.
– У тебя свой есть.
– Мне нужен тот, с которого это отправили.
Сразу три телефона оказываются прижаты к груди тремя совершенно невиновными людьми.
Гера садится и закрывает лицо ладонями.
Уши у неё пылают.
Плечи дрожат.
Сначала я думаю, что она сейчас умрёт от стыда прямо у моих родителей. Потом слышу смех.
Котёнок смеётся так тихо, что почти не слышно за общим шумом.
И какого-то хуя я перестаю пытаться отобрать телефон.
• • •
После обеда мать выдаёт нам два контейнера еды, пакет с пирогом и указание приехать ещё раз, когда Гера «не будет так торопиться обратно».
Гера благодарит её у двери долго, сбивчиво и с таким количеством обещаний принести что-нибудь к следующему обеду, будто уже согласилась на него.
Я забираю пакеты и её пальто.
Надеваю на неё сам, потому что котёнок продолжает говорить и дважды промахивается рукой мимо рукава.
Отец смотрит.
Сестра смотрит.
Мать смотрит.
– Даже не начинайте, – предупреждаю я всех троих.
– Мы молчим, – отвечают все трое.
Хором, сука.
До моего дежурства ещё почти два часа. Навигатор предлагает короткую дорогу обратно к больнице.
Я еду в другую сторону.
– Мы пропустили поворот, – сообщает Гера, сверяясь с экраном. – Больница теперь сзади, эта дорога на девять минут дольше, а пробка у рынка всего три минуты. Я не спорю, просто навигатор считает иначе.
– Пусть твой навигатор посмотрит в окно и запомнит нормальную дорогу. Эта электронная женщина второй раз за день пытается испортить мне маршрут, а ты ещё предоставляешь ей слово в моей машине.
– Она не женщина. Это программа с женским голосом.
– Голос женский, характер мерзкий, в отношения лезет без приглашения. Выключай обеих.
Гера послушно гасит экран, но по улыбке видно: мысленно она уже приняла сторону навигатора.
– Я покажу тебе город, – объясняю я. – Нельзя жить во Владикавказе и знать только квартиру, больницу и магазин, в котором ты покупаешь йогурты с грустными фруктами.
Гера начинает доказывать, что фрукты там совершенно обычные. Объясняет серьёзно, с подробностями про состав и срок годности, пока сама не понимает, что защищает персик, который плавает в кислом молоке и ждёт смерти.
– Ты всё равно их ешь, – заканчивает она уже со смехом.
– Потому что в нашем доме продукты должны знать: шанс есть у всех.
В нашем доме.
Сначала я привёз женщину к родителям. Теперь везу показывать ей город и называю квартиру общей. Прекрасный темп. Ещё немного – и сам себе кольцо куплю, чтобы вообще никого не напрягать участием.
Я веду вдоль Терека и показываю не достопримечательности, а свой Владикавказ. Где ночью делают кофе, который способен вернуть к жизни после дежурства. Через какой двор быстрее выйти к набережной. В каком месте летом невозможно припарковаться, потому что половина города одновременно вспоминает о свежем воздухе. Какой поворот навигатор предлагает только тем, кого ненавидит лично.
Гера слушает так, будто я выдаю ей не список полезных мест, а секретный доступ к городу. Поворачивается всем корпусом, когда боится пропустить нужный дом, спрашивает, где лучше видно горы, и снова записывает что-то в телефон.
– Что ты там пишешь?
– Кофе после дежурства. Набережная. Двор, через который можно срезать.
– Добавь: «Коста всё равно повезёт, потому что не доверяет навигатору».
Она поднимает глаза.
– Ты не всегда будешь рядом.
Фраза обычная. Правильная. Ничего другого я ей не обещал.
Какого-то хуя она мне не нравится.
Возле набережной останавливаю машину.
– У нас сорок минут. Выйдем.
Гера напоминает, как недавно я превратил двадцать три минуты в полчаса, и впервые использует старый спор против меня. Я сообщаю, что невролог начал вести архив моих преступлений, но время всё-таки проверяю.
На улице прохладнее, чем казалось из машины. Ветер тянет от воды, забирается под воротник. Через десять метров Гера прячет кисти в рукава пальто, но продолжает смотреть по сторонам с тем же восторгом.
Встаю перед ней и застёгиваю верхние пуговицы.
– Мне не холодно, – начинает она.
– Конечно. Поэтому руки исчезли, нос красный, а зубы сейчас вступят в разговор. Стой спокойно.
Она стоит. Поднимает подбородок, чтобы мне было удобнее, и следит за моими пальцами так внимательно, будто я раздеваю её, а не делаю ровно наоборот.
Последнюю пуговицу оставляю расстёгнутой. Провожу костяшками по тёплой коже над воротом.
– Вот теперь можешь продолжать врать.
– Я не врала. Мне было не очень холодно.
– У котёнка появилась шкала. Скоро научимся различать «не голодна» и «ещё не падаю лицом в тарелку».
Гера краснеет и идёт дальше.
Через минуту отстаёт, разглядывая воду. Я замедляюсь. Потом ещё раз, когда она останавливается у продавца с открытками. В третий просто возвращаюсь, забираю холодную ладонь из рукава и сцепляю наши пальцы.
– Я не потеряюсь, – говорит она, глядя на наши руки.
– Знаю. Но я за последние пять минут трижды обернулся проверить, где ты. У меня скоро шея заболит, а она мне нужна для работы и красивого профиля.
– Можно было просто идти медленнее.
– Можно было. А можно так.
Большим пальцем растираю её холодные костяшки. Гера больше не спорит. Идёт рядом, иногда задевая меня плечом, и моя ладонь вокруг её пальцев выглядит настолько естественно, что это уже начинает раздражать.
Вчера я трахал эту женщину. Сегодня держу за руку на набережной и знакомлю со своим городом. Завтра, по собственным словам, могу захотеть другую.
Охуительная конструкция. Надёжная, как табуретка с двумя ножками.
Нас окликают возле кофейни. Сослан учился со мной в школе, второго парня я видел пару раз в общей компании. Сначала они замечают меня. Потом Геру. Потом наши сцепленные руки.
Сослан улыбается.
– Билборд видел. Вживую вы ещё убедительнее.
– Рекламный эффект, – отвечаю я. – Это Гера, невролог из нашей больницы.
– Та самая Гера Александровна? – спрашивает его приятель. – Вас теперь весь город знает.
Он обращается к ней, но смотрит не как на врача с плаката. Задерживается на лице, опускает взгляд к её руке в моей и снова поднимает.
Одной секунды мне хватает, чтобы он начал меня раздражать.
Гера смущённо здоровается. Конечно, заикается. Конечно, улыбается, потому что не умеет встречать людей иначе, даже если видит впервые.
– Если Коста показывает вам город только между больницей и домом, я могу исправить, – предлагает он. – Дадите номер – приглашу на кофе без медицинской рекламы.
Пальцы Геры вздрагивают в моей ладони.
Она открывает губы.
– Не даст, – говорю я.
Парень наконец смотрит на меня.
– Я вообще-то у неё спросил.
– А я вообще-то рядом стою. Экономлю тебе время.
– Коста, – тихо произносит Гера. – Я м-могу сама ответить.
– Можешь.
Не отпускаю её руку. Наоборот, подтягиваю ближе, и она оказывается мягким боком у моего плеча.
Сослан переводит взгляд с меня на Геру и откровенно веселится.
– Так она с тобой или ты просто снова охуел?
Правильный ответ – второй. Безопасный – «мы коллеги». Честный по моим собственным правилам – она свободная женщина, которой я ничего не обещал.
Только этот тип всё ещё ждёт номер, и каждый ответ вдруг звучит как разрешение попробовать ещё раз.
– Она со мной, – говорю я.
Гера перестаёт дышать.
А я слышу собственные слова и мысленно добавляю к списку сегодняшней хуеты ещё один пункт. Родители. Город. Теперь вот это.
Сослан хмыкает, хлопает меня по плечу и уводит приятеля, пока у того окончательно не отказал инстинкт самосохранения.
Гера молчит, пока мы не отходим от кофейни.
– Я действительно могла ответить сама.
Говорит мягко. Даже не упрекает. От этого звучит хуже.
– Могла. Ты бы сначала поблагодарила, потом извинилась, потом объяснила, почему не хочешь, а через пять минут он ушёл бы с твоим номером, потому что тебе стало неловко его расстраивать.
– Я не настолько безотказная. И номер я бы не дала.
– Отлично. Значит, я правильно ответил и сэкономил всем время.
Она смотрит на меня снизу вверх, напряжённо сдвинув брови.
– Ты ревновал?
Вопрос выходит тихо и с запинкой на первом слове, будто Гера сама не верит, что решилась его задать.
Можно пошутить. Сказать, что просто не понравился его пиджак, голос или сам факт существования. Нормальный Коста обязательно выкрутился бы красиво.
– Да.
Гера тут же краснеет до ушей.
– Но ты говорил, что можешь захотеть другую женщину.
– Говорил.
– Тогда это… не очень честно.
– Вообще ни разу не честно, – соглашаюсь я. – Ещё вопросы?
Она явно ждала не этого. Я тоже.
Смешно было бы объяснять ей, что моя свобода всегда казалась мне естественной, пока рядом с ней не появился первый мужик, который решил воспользоваться своей. Но ничего смешного я сейчас не нахожу.
– Я не знаю, – признаётся она. – У меня их очень много, но я пока не умею правильно их задавать.
– Не задавай правильно. Задавай мне.
Гера молчит. Ладонь не забирает.
У машины отдаю ей кофе и открываю дверь. Прежде чем сесть, она вдруг касается пальцами моей куртки у груди.
– Я бы не дала ему номер.
– Знаю.
Вот теперь знаю.
Она садится. Я закрываю дверь и несколько секунд стою рядом, глядя на собственное отражение в стекле.
Утром печатный Котаев показался мне слишком уверенным. К вечеру настоящий уже привёз Геру в семью, провёл по своему городу, отогнал первого заинтересованного мужика и вслух сказал, что она со мной.
При этом обещаний по-прежнему не дал ни одного.
Я не продвинулся дальше плаката.
Я просто, блядь, окончательно запутался.
• • •
Через два дня я заканчиваю в операционной раньше и спускаюсь на этаж ниже.
Гера стоит у окна возле ординаторской и говорит по телефону. На ней тёмно-синий скраб и расстёгнутый халат, волосы собраны, между бровями тонкая складка.
– Да, Наталья Андреевна, конечно. Я останусь. Не волнуйтесь, правда. Ребёнок важнее. Я передам свои утренние консультации и… да. До завтра.
Она отключается и видит меня.
Улыбка появляется сразу.
У меня – нет.
Я приехал за ней. В машине лежит еда, которую мать велела разогреть сегодня, потому что завтра «будет уже не то». Дома я собирался разобрать две её коробки, которые до сих пор стоят у стены. Потом собирался раздеть Геру, посадить на тот самый кухонный стол и проверить, действительно ли у него хорошая высота.
План был охуительный.
Котёнок только что отдал нашу ночь чужому больному ребёнку.
Звучит так, будто я окончательно охуел.
Наверное, потому что я окончательно охуел.
– Ты остаёшься? – спрашиваю я. – Ты здесь с восьми утра, завтра снова на работу, а сейчас собираешься взять ещё и ночь. Откажись.
– У Натальи Андреевны сын с температурой. Муж в командировке, оставить ребёнка не с кем. Утренние консультации передадут, после смены я посплю. Коста, я уже согласилась.
– Позвони и скажи, что не можешь.
– Но я могу.
Вот это её спокойное «могу» действует хуже крика.
– Физически человек может дохуя. Это не значит, что каждую дыру в графике надо немедленно затыкать собой.
– Она не вписала меня в график заранее. Не решила за меня и не попросила через кого-то. Она позвонила, объяснила ситуацию, и я сама сказала «да».
– Я слышал.
– Тогда почему ты говоришь со мной так, будто я снова позволила собой воспользоваться?
Потому что я приехал забрать её домой.
Потому что последние два дня она была рядом в каждом плане, который я строил, хотя я ни разу не спросил, хочет ли она в них находиться.
Потому что после первой ночи с Герой мне хочется вторую, третью и все остальные, но произнести «все» вслух я всё ещё не готов.
Ни один ответ не подходит для больничного коридора.
– Я говорю, что ты устала.
– Я не ребёнок.
– Я это в постели заметил.
Гера вспыхивает. Бросает быстрый взгляд на закрытую дверь ординаторской и понижает голос:
– Не говори так здесь.
– Здесь никого нет.
– Здесь больница.
– Спасибо. А я думал, почему вокруг врачи.
Она прижимает телефон к груди. Не отступает, но собирается с силами так заметно, что мне хочется одновременно остановиться и довести её до конца.
– Ты не можешь распоряжаться моими сменами, Коста.
– Я не распоряжаюсь твоей сменой. Я говорю: позвони и откажись.
– Это и есть распоряжаться. Просто громко.
Пауза.
Котёнок попал точно.
– Я не обязана ехать домой только потому, что ты решил за мной приехать, – продолжает она. Голос дрожит, слова начинают цепляться друг за друга, но Гера не замолкает. – Ты не с-спросил, свободна ли я. Не сказал, что у нас планы. Просто решил. И я понимаю, что ты заботишься. Правда понимаю. Мне это… очень нравится. Иногда даже слишком. Но ты не можешь утром говорить, что не знаешь, захочешь ли завтра другую женщину, а вечером вести себя так, будто уже имеешь право на всё моё время. Я тогда не понимаю, где мне стоять. Рядом с тобой или достаточно далеко, чтобы не мешать твоим правилам.
В коридоре тихо.
Издалека доносится звонок телефона. За дверью лифта меняются цифры этажей.
А у меня перед глазами Гера на нашей кухне, Гера за столом у родителей, Гера на набережной в моих руках, Гера подо мной, надо мной, спящая у меня на груди.
Я действительно отвёл ей место рядом.
Только назвать его отказываюсь.
Охуительно устроился.
– Сейчас не лучшее место для разговора, – говорю я.
– Я знаю.
– Тогда почему мы его ведём?
– Потому что ты начал командовать в коридоре.
Снова точно.
Двери лифта открываются. Выходят две медсестры. Я отступаю, пропускаю их, разворачиваюсь и толкаю дверь на служебную лестницу.
Не хлопаю.
