Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Котёнок Котаева
Глава 1. Вирус на первом дежурстве
Коста
– Котаев, отдай текст.
– Я его ещё не дочитал.
– Ты держишь один лист уже пять минут.
– И все пять надеюсь, что слова на нём соберутся во что-нибудь живое. Пока не собрались.
Пресс-секретарь вытаскивает карточку у меня из пальцев и разглаживает угол. На нём я успел написать: «Мы не торгуем нефтью» – прямо над фразой «здоровье является главным ресурсом современного человека».
Какая мёртвая хуйня. Они позвали врача разговаривать с людьми и выдали ему текст для памятника.
– Скажешь своими словами, – решает она. – Только прилично.
– Выбери что-нибудь одно.
Она поднимается на носки и цепляет петличку к вороту моей футболки. Пальцы скользят слишком близко к коже.
– Не шевелись.
– Ты уже обеими руками у меня на груди и ещё командуешь. Мне нравится, как начинается городская профилактика.
– Я креплю микрофон.
– Конечно. И свидетелей вокруг полбольницы. Я совершенно спокоен.
Она дёргает провод сильнее необходимого. Не убить, так, блядь, придушить за счёт республиканского бюджета.
Главный холл сегодня не похож на больницу. Стойки с буклетами перекрывают половину прохода, у входа проверяют давление, дальше показывают первую помощь на пластиковом манекене. Между столами ходят посетители, волонтёры и сотрудники с лицами людей, которым велели создать атмосферу праздника в девять утра. Оператор ищет хороший свет. Фотограф уже нашёл меня и теперь не теряет.
Телефон в руке вибрирует.
На экране – фотография: чёрное кружево врезается в бедро, два пальца оттягивают тонкую резинку и скользят под неё – прямо между ног.
«К восьми освободишься?»
Печатаю: «Не снимай. Вечером стяну зубами».
– Коста.
Пресс-секретарь успевает заглянуть в экран и морщится.
– А ты не читай мои сообщения. Вдруг там что-нибудь такое, после чего тебе придётся менять программу мероприятия.
– Мне придётся менять врача. Убери телефон.
Я ставлю беззвучный режим и прячу его в карман. На это мероприятие она сама выбила именно меня, поэтому угрозу заменить врача можно считать утренним флиртом. Слабым, конечно, но пресс-служба вообще медленно учится.
– Где невролог? – спрашивает оператор. – Мы хотели снять короткий блок про признаки инсульта.
– Новая врач должна принести памятки, – отвечает пресс-секретарь и оглядывается к дверям. – Вот, кажется…
Я поворачиваю голову.
Девушка в белом халате идёт через холл и наглядно доказывает: двух рук ей не хватило ещё у дверей. Остановиться и попросить помощи она, блядь, всё равно не догадалась. Телефон зажат между плечом и ухом, под мышкой – толстая синяя папка, в другой руке – стакан воды, поверх папки ползёт пачка буклетов. Каштановый хвост развалился, несколько прядей прилипли к щеке. В огромных голубых глазах сосредоточенность человека, который сейчас либо донесёт всё разом, либо погибнет при исполнении чужой просьбы.
– Да, конечно, – говорит она в телефон. – Я подойду после мероприятия. Нет, мне не трудно, я всё равно буду в корпусе, просто я ещё не совсем понимаю, где находится… Нет, найду. Обязательно.
Кто-то отступает от стойки прямо ей под ноги. Она уворачивается, цепляет носком металлическую опору и зачем-то бросается спасать стенд, который сама же уронила. Стенд валится на меня. Следом летит она – молча, с выражением оскорблённого удивления.
Ну заебись. Девушку поймай. Стенд поймай. И не перепутай, кого из них ставить на ноги.
Ловлю её за талию, плечом упираюсь в стенд и удерживаю обоих на ногах. У стенда ног больше, но помогает это почему-то нихуя. Стакан опасно наклоняется.
– Воду отдай.
– А зачем? Я могу сама.
– Затем, что рук у тебя две, вещей – четыре, а инстинкта самосохранения я пока вообще не увидел. Мне интересно, чем это закончится, но отжимать твой халат посреди холла я не планировал. Воду.
Она послушно вкладывает стакан мне в ладонь и тут же пытается перехватить сползающую папку. Буклеты разъезжаются веером. Телефон всё ещё зажат между щекой и плечом.
– Я перезвоню, – выдыхает она в трубку. – Простите. Нет, не вы. Здесь просто… человек.
Завершает вызов и поднимает на меня глаза.
Голубые глазищи распахнуты так, что кот из «Шрека» уже собирает манатки: его главный трюк только что спиздили.
На бейдже крупно: «Гера Александровна Чудо. Врач-невролог».
Вот, значит, какое неврологическое чудо нам прислали.
– Чудо? – спрашиваю.
– Это фамилия.
– Я вижу. Очень своевременная.
Она бросает взгляд на мою руку у себя на талии. Я не отпускаю, пока она не встаёт обеими ногами нормально. Мягкая, тёплая даже через халат и явно готовая извиниться за то, что мне пришлось её поймать.
– Спасибо. И простите, пожалуйста. Я вас не заметила, потому что мне нужно было донести материалы, а потом позвонили из отделения, и я решила, что смогу одновременно… В общем, обычно я не падаю на людей.
– На людей и не надо. На меня можно. Только в следующий раз без ебучего стенда между нами.
Она моргает.
– Я вообще стараюсь, если что, не падать.
– Жаль. У тебя неплохо получается.
– Коста Эхсарович, я действительно не хотела…
– Коста. Эхсаровичем я становлюсь, когда отец злится или на меня жалуются. Ты пока не успела ни то ни другое.
Щёки у неё розовеют. Мгновенно. Никаких жеманных пауз, отрепетированных взглядов и игры в непонимание. Чудо понимает всё – и сразу не знает, куда деть глаза.
Вот это уже забавно.
– Я не собиралась предъявлять вам… тебе… Я только сегодня официально вышла, и мне сказали, что материалы нужны здесь. Потом попросили после мероприятия посмотреть одного пациента, потому что коллега не успевает, но это не имеет отношения к папке. Папку я должна была просто передать.
Вместо ответа она выдаёт мне всю цепочку событий: папку, коллегу, отделение и сегодняшний день. Сбивается, поправляет себя, снова произносит «попросили» и краснеет ещё сильнее, когда замечает, что я не перебиваю.
Мне интересно, сколько она может говорить на одном вдохе.
– Дыши, Чудо. Не обязательно запихивать весь сегодняшний день в одно предложение.
– Я дышу.
– Уже лучше. А то у нас мероприятие про здоровье, мне неудобно будет потерять невролога до первого комментария.
Пресс-секретарь забирает у неё пачку буклетов.
– Гера Александровна, останьтесь рядом, пожалуйста. Возможно, попрошу вас сказать несколько слов про первые признаки инсульта.
– Да, конечно.
Естественно. Четвёртое «конечно» за несколько минут. Этой девушке можно вручить чужой шкаф, назвать его временной просьбой – и она, блядь, потащит, ещё и поблагодарит за доверие.
Я возвращаю ей стакан.
– Держи двумя руками. С медициной у тебя, надеюсь, безопаснее.
Голубые глаза распахиваются ещё шире.
– Намного.
Не оправдывается. Не заикается. Просто отвечает.
Хорошо.
Оператор зовёт меня к стойке. Я встаю перед камерой, снимаю с петлички перекрутившийся провод и жду, пока фотограф перестанет командовать моим подбородком. В холле становится теснее. Кто-то смеётся у стола с тонометрами, ребёнок мучает манекен непрямым массажем сердца, волонтёр пытается вернуть на место плакат.
– Начали, – говорит оператор.
– Если у человека внезапно изменилась речь, появилась слабость в руке или перекосило лицо, не ждите, что он сейчас посидит, выпьет воды и придёт в себя. Запомните время, вызывайте помощь и не занимайтесь самодеятельностью. Инсульт не уважает ваши планы, не даёт собраться и не предупреждает заранее. Чем раньше человек попадёт к врачам, тем больше у них возможностей ему помочь.
– Коста, короче, – шипит пресс-секретарь за камерой.
– Это и было короче. Полную версию ты не переживёшь.
Оператор опускает камеру, но запись не выключает. И в этот момент рядом со стойкой раздаётся женский голос:
– Сядь. Ты чего?
Мужчина лет шестидесяти пытается ответить. Вместо слов выходит смазанный набор звуков. Буклет выскальзывает у него из правой руки. Угол рта с той же стороны уходит вниз.
Гера оказывается возле него раньше, чем жена успевает снова произнести имя.
Ещё секунду назад она не знала, куда поставить стакан. Теперь ставит его на ближайший стол, кладёт рядом папку и говорит ровно:
– Не давайте ему воду. Пожалуйста, отойдите на шаг. Я невролог.
Волонтёр уже протягивает мужчине бумажный стакан. Гера накрывает его руку своей, забирает воду и ставит подальше.
Меняется вся. Подбородок поднимается, плечи расправляются, голос становится ниже и перестаёт ломаться. В этом мягком теле прятался врач, который никого не спрашивает, можно ли ему быть уверенным.
Я уже рядом.
– Что видишь?
– Острое начало. Асимметрия лица справа, речь нарушена, правая рука ослабла. Подозрение на ОНМК.
– Проход освободили. Каталку сюда. Приёмное предупредить. Давление, сатурация, глюкоза. Камеру от пациента убрали.
Люди двигаются сразу. Не потому, что я ору. Я не ору. Просто сейчас в моём голосе нет ни одного лишнего варианта.
Мужчина в сознании, дыхание самостоятельное. Пока медсестра надевает манжету, Гера присаживается перед ним.
– Посмотрите на меня. Как вас зовут?
Он пытается сказать. Речь распадается.
– Улыбнитесь. Теперь поднимите обе руки и удерживайте.
Правая начинает опускаться почти сразу.
Жена тянется к сумке.
– У него давление, я сейчас дам таблетку…
– Не давайте ничего, – спокойно останавливает Гера. – Скажите, когда он последний раз точно говорил и двигался как обычно. Не когда вы поняли, что ему плохо. Последний момент, когда всё было нормально.
– Я не знаю… Только что… Мы на входе…
– Вы кому-нибудь звонили по дороге?
– Дочери. Он с ней говорил.
– Откройте журнал вызовов. Во сколько закончился разговор?
Женщина с трудом попадает пальцем в экран.
– Одиннадцать тридцать четыре.
– Во время разговора речь была обычной?
– Да. Он ещё шутил с внуком.
– Последний раз без симптомов – одиннадцать тридцать четыре, – говорит Гера уже мне.
– Фиксируем.
Медсестра называет давление и сатурацию. Глюкоза без критического снижения. Каталку подвозят с другой стороны, мы укладываем мужчину без суеты. Я контролирую дыхание и гемодинамику, Гера коротко повторяет симптомы и время начала, приёмное подтверждает готовность.
Камера остаётся за спинами. Правильно. Сегодня ей достанутся наши руки, голоса и быстрая работа – не лицо человека, которому сейчас страшно.
В приёмном нас уже ждут. Монитор, венозный доступ, повторная оценка, вызов дежурной команды, нейровизуализация – дальше каждый делает своё. Гера передаёт картину без единого лишнего слова. Я слышу её и понимаю, что с такой неврологией можно идти в любую смену.
Мы не спасли человека за пять красивых минут. Мы вовремя довели его туда, где решат, что происходит и какое лечение ему доступно. Именно так и должна работать больница. Без ебучего чуда. Даже если невролога зовут Чудо.
Когда пациента увозят на исследование, Гера отступает к стене и только тогда выдыхает.
– Гера.
Она поворачивается.
– Хорошая работа.
– Я только заметила симптомы. Это должен заметить любой невролог.
– Должен. Заметила ты. Не отнимай у себя хорошую работу – желающих и без тебя найдётся до хрена.
Она смотрит внимательно, уже без паники и розовых щёк. Так ей тоже идёт.
– Спасибо.
– Вот сейчас было достаточно одного слова. Можешь же, когда захочешь.
– Я не всегда говорю слишком много.
– С пациентом – ни одного лишнего слова. А со мной ты начинаешь с папки, сворачиваешь к коллеге, через отделение добираешься до сегодняшнего утра. Я не жалуюсь. Мне, блядь, интересно, куда тебя занесёт к концу следующей демагогии и вспомнишь ли ты, что я вообще спросил.
Обижается. Не сильно – только губы сжимает и глаза становятся ещё больше. Я улыбаюсь, и она сразу понимает, что я её дразню.
– Это было невежливо.
– Невежливо было бы не слушать. А я честно прошёл весь маршрут: папку запомнил, коллегу не потерял, до отделения добрался.
– Я не поняла, к чему ты это сказал.
– К тому, что мне нравится тебя слушать. Гадаю, успеешь ли ты вернуться к моему вопросу до того, как мы оба выйдем на пенсию.
Возвращаемся в холл. Мероприятие пережило отсутствие главного красивого врача и даже не развалилось. Пресс-секретарь идёт к нам с журналисткой, оператор держится рядом. Гера вспоминает о своих вещах и бросается к стойке.
Папка лежит на краю стола. Она хватает её, задевает локтем высокий держатель с буклетами, пытается поймать его другой рукой и толкает манекен. Пластиковый мужчина складывается в поясе прямо на неё.
– Простите, – вырывается у Геры.
Я успеваю перехватить манекен за плечо.
– Котёнок, замри. Ещё одно движение – и придётся оказывать помощь всему оборудованию.
Она замирает. С первого слова. Я ставлю пластмассового пострадавшего обратно и забираю у неё папку.
– Я не котёнок.
– Для начала перестань извиняться перед мужиком без пульса, сознания и нижней половины тела.
– Я сказала это машинально. Он начал падать, а когда на кого-то падает предмет, нормальный человек… Я понимаю, что он пластиковый. Я врач и прекрасно отличаю манекен от живого человека.
– Сегодня я уже видел. Как врач ты охуенная. С остальным будем разбираться по мере разрушений.
Она запинается не словом – дыханием. Потом всё-таки находит голос:
– Не нужно со мной ни в чём разбираться.
– Не переживай. Домой я тебя пока не тащу. Но если потащу – папку бросишь здесь. Руки тебе понадобятся для другого.
Краснеет до ушей. Даже шея под воротом становится розовой. Ещё слово о том, для чего именно ей понадобятся обе руки, – и вспыхнет целиком. Так и подмывает проверить.
В голове даже не запускается привычный расчёт: куда позвать, во сколько освободиться, что окажется под халатом. Не тот интерес. Мне просто хочется ещё раз её задеть и посмотреть, какую новую реакцию она выдаст. Мягкое круглоглазое бедствие в халате. Никаких фильтров и пауз. Я ещё ничего толком не сказал, а она уже пережила рядом со мной маленькую жизнь.
Любопытный котёнок.
Журналистка подносит микрофон.
– Коста Эхсарович, можно пару вопросов? Нам сказали, вы только что спасли посетителя.
– Вам сказали красиво, но неправильно. Мы заметили опасные симптомы и не потеряли время. Что будет дальше, решат обследование и профильная команда.
– А что должны сделать обычные люди, если увидят такое рядом с собой?
Я поправляю съехавшую петличку и поворачиваюсь к камере. Геру закрываю плечом: объектив уже нацелился на её лицо, а она явно не давала согласия становиться местной знаменитостью.
– Запомнить три вещи: лицо, речь, рука. Внезапно перекосило лицо, речь стала непонятной, одна рука ослабла – вызывайте скорую и отмечайте время, когда человек ещё говорил и двигался как обычно. Не поите, не кормите, не подбирайте таблетки по совету родственников и не ждите, что «отлежится». И ещё: лицо пациента вы в материал не ставите. Ни его, ни жены. Хотите красивую картинку – снимайте меня, я к тяжёлой публичной жизни подготовлен. Человека оставьте в покое.
– А молодая врач рядом с вами…
– Гера Александровна Чудо, невролог. Она первой увидела симптоматику. Камеру убери, пока она сама не скажет «да».
– Я согласна, – немедленно говорит у меня за плечом Гера. – Если это нужно для объяснения симптомов. Только я не уверена, что хорошо выгляжу, и вообще я сегодня не готовилась, потому что мне сказали просто принести…
Я поворачиваю голову.
Ну разумеется. Стоило произнести «если она согласится», и котёнок уже согласился, объяснил причину и почти извинился перед камерой за лицо.
– Дыши, – напоминаю.
– Я дышу.
– Это мы сегодня уже проходили.
Пресс-секретарь сияет так, что оператору можно выключать дополнительный свет.
– Встаньте рядом. Буквально один короткий комментарий.
Я кладу ладонь Гере на локоть и разворачиваю к объективу. Она мгновенно напрягается, но не отстраняется. Просто перестаёт понимать, куда смотреть: на камеру, на меня или на мою руку.
– В объектив, котёнок.
– Я просила меня так не называть.
– Нет, ты спорила. Сейчас не спорь. В объектив.
Она открывает рот. Закрывает. Поворачивается к камере.
Охуенно. Ладонь на локте, два слова – и она молча делает ровно то, что я сказал.
Вечером ссылка прилетает сразу в три рабочих чата.
На видео нет лица пациента. Есть Гера, которая одним движением убирает чужую руку со стаканом воды. Есть мой голос, после которого холл расступается. Есть наши спины, каталка и короткая передача в приёмном. Потом монтаж перескакивает на интервью: я говорю про лицо, речь и руку, а из-за моего плеча выглядывают огромные голубые глаза.
И, конечно, ебучая петличка прекрасно записала финал.
«Котёнок, замри».
«Я не котёнок».
«Как врач ты охуенная».
Под роликом уже несколько тысяч просмотров. Новые комментарии появляются с каждой секундой.
«Кто этот реаниматолог?»
«Это Котаев. Он всегда такой».
«Невролог Чудо – это реально фамилия?»
«Он назвал её котёнком. Всё, официально смотрю этот сериал».
Ниже кто-то ставит на паузу момент, где моя ладонь лежит на её локте, и обводит нас сердцем.
Пиздец. Мы человека в приёмное везли, а интернет уже выдал нам отношения.
Я пересматриваю кусок ещё раз.
Не себя. С собой всё понятно.
Геру.
В первые секунды она стоит за моим плечом, растерянная и мягкая. Потом замечает мужчину – и лицо меняется. Ни одного лишнего движения. Ни одного «простите». Врач включается мгновенно и до самой передачи не отпускает ситуацию.
А после снова извиняется перед манекеном.
Сука, это даже не смешно. Это прекрасно.
Телефон снова вибрирует. Хозяйка чёрного кружева спрашивает, скоро ли я.
«Выезжаю».
Котёнок остаётся в рабочем чате, чёрное кружево – в планах на вечер. Всё лежит на своих местах.
Утром порядок держится ровно до сообщения от пресс-службы.
«Руководство хочет видеть Косту Эхсаровича и Геру Александровну сегодня в двенадцать. Обсудим серию образовательных роликов. После вчерашнего вас уже воспринимают как пару врачей».
Под ним почти сразу появляется ответ:
«Да, конечно. Я смогу».
Я усмехаюсь.
Конечно, она сможет. Её ещё толком не спросили, а она уже наверняка перестроила день и придумала, перед кем извиниться за неудобное время.
Печатаю:
«Буду. Только ничего ей больше не предлагайте до встречи. Она вам из вежливости сейчас весь день отдаст».
Три точки возле её имени загораются мгновенно.
«Я вообще-то в этом чате».
«Вижу, котёнок. Поэтому предупреждаю их, а не тебя».
Вот и поговорили.
Пришёл на мероприятие открыть рот перед камерой – ушёл с вирусным роликом и врачебной парой.
Охуенно продуктивное дежурство, Котаев. Ещё и котёнка завёл.
Глава 2. Ролик, который никто не просил
Гера
– Мам, там ничего такого нет.
– Конечно. Поэтому ты уже четвёртый раз объясняешь мне, что там ничего такого нет.
– Не четвёртый. Второй. Первые два раза я объясняла, почему так странно выгляжу.
– Ты выглядишь нормально. Доктор красивый.
– Красивый, – соглашаюсь я, потому что спорить с очевидными симптомами бессмысленно. – Очень. Но это не имеет отношения к тому, что он держит меня за локоть.
– Я про локоть ничего не спрашивала.
Вот поэтому с мамой опасно разговаривать до завтрака. Она задаёт один невинный вопрос, а через минуту я уже защищаю локоть, который никто не обвинял.
Телефон лежит на подушке экраном вверх. На экране Коста Котаев говорит своё «в объектив, котёнок», одной рукой поворачивает меня к камере, а я слушаюсь с готовностью человека, которому пообещали закончить этот кошмар сразу после комментария.
Ролик заканчивается и запускается заново.
Пока мама рассматривает красивого доктора, я пытаюсь разобрать чемодан. Три футболки уже вытащены. Две лежат в шкафу. Третья почему-то висит на гостиничном чайнике, хотя я совершенно точно не принимала решения хранить одежду рядом с кипятком.
– Он просто помог мне правильно повернуться к камере, – говорю я. – Все торопились, пациенту нужна была помощь, а потом журналистка начала задавать вопросы. Я вообще не собиралась сниматься. Я принесла памятки.
– Это я уже слышала. Ещё я слышала «котёнок».
– Я сказала ему, что я не котёнок.
– Очень убедительно?
Я смотрю на огромные голубые глаза, выглядывающие из-за мужского плеча. Девушка на экране явно не возражает – она только просит дать ей несколько секунд, чтобы научиться возражать правильно.
– Я старалась.
Мама смеётся, а я открываю комментарии. «Котаев, отдай невролога, тебе и так весь город пишет». «Это новая медицинская дорама?»
Нет. Это мой первый рабочий день. Просто интернет почему-то решил, что у меня уже второй сезон.
– У меня всё хорошо, – говорю я и снимаю футболку с чайника. – Больница большая, отделение тоже, заведующая спокойная. Гостиница тоже хорошая. Здесь шкаф. Чайник. Завтрак внизу. Я разбираю вещи.
Вместе со свитером из шкафа выезжают четыре пустые вешалки, стукаются друг о друга и падают мне на голову.
– Я слышу, – сообщает мама.
– Это не.... Они были неправильно сложены.
– Вешалки?
– Да. Нет. То есть мной. Я их неправильно повесила.
Мама снова смеётся, а я собираю их с пола и замечаю время.
До встречи с пресс-службой двадцать три минуты. Ехать пятнадцать. Волосы не собраны, халат ещё в чехле, ключ-карту я видела последний раз возле телефона, который уже у меня в руке.
– Мне пора.
– Подожди. Сегодня ни на что не соглашайся сразу. Сначала подумай.
– Хорошо.
– Гера.
– Я подумаю.
– До того, как скажешь «да».
– Мам, я умею не соглашаться.
Мы обе молчим.
Получается некрасиво. Особенно со стороны родной матери.
– Всё, вечером позвоню, – обещаю я и отключаюсь.
Ключ-карта обнаруживается через семь минут в кармане джинсов на дне чемодана. Я вытаскиваю её, роняю, загоняю под кровать и благодарю, когда наконец достаю.
На встречу я опаздываю на четыре минуты.
В кабинете пресс-службы меня ждут три человека, открытый ноутбук и два листа, на которых фамилия Чудо напечатана рядом с фамилией Котаев. Самого Котаева нет.
– Простите, пожалуйста. Я вышла вовремя, но вернулась за картой, а потом водитель привёз меня к другому корпусу. Это не его вина. Я сама назвала главный вход. В общем, я понимаю, что опоздала.
Пресс-секретарь улыбается и двигает ко мне стул.
– На четыре минуты, Гера Александровна. Мы переживём. Коста после смены, подойдёт, как освободится.
– Хорошо.
Я сажусь и сразу вспоминаю мамин запрет, который ещё не успел остыть.
«Хорошо» – не «да». Пока всё под контролем.
На верхнем листе написано: «Медицина рядом». Ниже – «образовательный проект городской больницы» и наши имена. На фотографии Коста смотрит прямо в объектив, а я выглядываю из-за его плеча, готовая предъявить комиссии диплом, паспорт и справку о том, что попала туда случайно.
– Ролик за ночь набрал хорошие просмотры, – начинает пресс-секретарь. – Вы с Костой объяснили серьёзную тему понятно и без запугивания. Руководство предлагает короткие видео о признаках опасных состояний, первой помощи и своевременном обращении к врачу. Плюс фотографии для сайта.
– Я умею объяснять пациентам, – отвечаю я. – То есть это часть моей работы, конечно. Пациенты обычно не сидят по ту сторону камеры и не просят смотреть в маленькую точку, пока рядом светит лампа. С камерой у меня получается… Ну, вы видели. Не то чтобы совсем плохо. Медицинскую часть я не перепутала. Я могу проверять сценарии, объяснять другому врачу или вообще говорить за кадром. Там я, наверное, не забуду собственное имя перед объективом.
Девушка за ноутбуком прячет улыбку в ладони.
– Нам как раз нравится, что вы не выглядите заученно.
Это очень вежливый способ сообщить человеку, что его растерянность хорошо смотрится в интернете.
– Мы не просим вас решать сейчас, – продолжает пресс-секретарь. – Попробуем один ролик. Потом ещё несколько, если вам будет комфортно. Пока не найдём другого врача, если вы будете категорически против конечно, а пока вы просто поможете нам запустить проект.
Мама велела сначала подумать.
Я думаю.
Ролики могут помочь людям, а медицинскую часть лучше сразу сделать правильно. «Пока не найдём другого» – это почти отказ, только добрый и отсроченный. Все трое уже ждут от меня одного короткого звука.
– Хорошо. Если временно и если я смогу видеть текст заранее, я помогу.
Где-то далеко мама тяжело вздыхает, хотя находится за тысячу километров и технически не может знать, что я опять не справилась.
Дверь открывается.
– Потрясающе, – раздаётся за моей спиной. – Я закончил смену, а вы уже оформили Чудо в бессрочное пользование?
Коста входит в тёмных скрабах* и со стаканом кофе. Ночная смена успела только нарисовать ему тени под глазами. Всё остальное в нём по-прежнему занимает слишком много места: рост, плечи, голос и уверенность, что комната рада его видеть.
Мама права. Доктор красивый.
Я это признаю спокойно. Красивые мужчины существуют. Высокие здания тоже существуют, но я не планирую с ними отношений.
Коста садится рядом, вытягивает длинные ноги и забирает лист у меня из рук.
– Что успела пообещать?
– Я ничего не.... Я я согласилась помочь с одним роликом. Временно.
– Котёнок, ты вчера согласилась на встречу раньше, чем они закончили приглашение. Сегодня слово «временно» тебя не спасёт.
– Я подумала.
– Сколько?
– Достаточно.
– Две секунды?
– Не две. Больше.
Он смотрит на пресс-секретаря.
– Правда, она думала?
– Есть план на шесть роликов за три недели, – невозмутимо отвечает она.
Коста медленно поворачивается ко мне.
– Охуенно ты подумала. Ещё минута – и вела бы утренний эфир до пенсии.
– Нет нет, я не согласилась бы.
– Конечно. Ты бы просто помогла временно, пока телевидение ищет другого невролога.
Он не злится. Ему весело, что я снова попала ровно туда, куда мама просила не попадать.
Пресс-секретарь кладёт перед ним сценарий.
– Поэтому мы дождались тебя. Прочитай.
– «При возникновении судорожного приступа необходимо сохранять спокойствие», – читает он таким официальным голосом, что спокойствие тоже начинает звучать как приказ. – Прекрасно. Человек падает, родственники в панике, а я выхожу с лицом государственной услуги. Кто это писал?
Девушка за ноутбуком осторожно поднимает руку.
Коста переводит на неё взгляд – и улыбается уже мягче.
– Не обижайся. Медицински всё правильно. Просто текст умер до того, как мы успели его снять. Я анестезиолог-реаниматолог, оживлять мёртвое – моя профессиональная слабость.
Она смеётся.
Конечно. Коста вообще не начинает флиртовать. Похоже, он начал где-то при рождении и с тех пор просто не выключает эту функцию.
– Пойдёмте в студию, – сдаётся пресс-секретарь. – Там скажете живее.
Студией оказывается бывший кабинет с белой стеной, камерой и кольцевой лампой. Два высоких стула пока отставлены к стене, на полу две метки. Я сразу занимаю свою и испытываю осторожную гордость.
Сегодня я вижу метку. Личный рост существует.
Пока оператор настраивает свет, я открываю сценарий в телефоне. Экран показывает моё лицо крупным планом.
Я случайно включила фронтальную камеру.
Закрыть её можно одним касанием. Вместо этого я смотрю себе в глаза и тихо говорю:
– Ты врач. Ты закончила ординатуру. Ты умеешь разговаривать с людьми. Камера – это просто телефон на штативе. Она не знает, что у тебя левый глаз при волнении становится больше правого. Это вообще физически невозможно. Голову держим прямо. Не улыбаемся странно. Лучше совсем не улыбаемся. Нет, совсем тоже страшно…
– Левее, – произносит Коста у самого уха. – И подбородок выше. Продолжай, мне нравится твоя предсъёмочная конференция.
Я вздрагиваю, телефон выскальзывает из пальцев, и я машинально дёргаюсь за ним. Коста ловит его одной рукой. Вторую кладёт мне на живот и притягивает спиной к себе, не давая шагнуть прямо в штатив.
Ладонь большая. Горячая. Даже сквозь халат слишком...это всё слишком.
Коста стоит у меня за спиной, и расстояния между нами больше нет. После ночной смены он обязан пахнуть больницей и усталостью. Вместо этого от него пахнет кофе, чистой тканью и ночной сменой без единой причины пахнуть так хорошо. Несправедливо. Особенно когда его ладонь лежит у меня на животе.
– Ты давно здесь стоишь? – спрашиваю я.
– Достаточно, чтобы узнать про глаз, голову и угрозу странной улыбки.
– Камера включилась случайно. Я проверяла, как выгляжу. То есть я не разговариваю с собой постоянно. Иногда это помогает сформулировать мысль, но обычно я делаю это внутри, просто сейчас внутри было слишком громко, и я…
Его ладонь чуть сильнее прижимает меня к нему.
– Тише, котёнок. Ты опять пытаешься объяснить мне всю свою жизнь за один выдох.
– Я не котёнок.
– А дрожишь почему?
– Я не дрожу.
– Конечно. Это у меня ладонь внезапно завибрировала. Бывает.
Щёки вспыхивают. Следом уши. Потом меня предают колени – они краснеть не умеют и выбирают дрожь.
Коста замечает всё. В медовых глазах нет тяжёлого мужского внимания – только весёлое любопытство кота, которому перед носом шевельнули шнурком.
– Отпусти меня, пожалуйста.
– Вот. Можешь же нормально попросить.
Он убирает руку сразу и отдаёт телефон. Оператор ставит высокие стулья на метки. Я сажусь на один, Коста занимает второй.
Он уже убрал ладонь, а я всё ещё зачем-то держу живот втянутым.
– В кадр помещаетесь, – говорит оператор. – Но Косте надо ближе. Иначе между вами ещё одного врача можно посадить.
– Не надо, – отвечаем мы одновременно.
Коста смеётся и переставляет свой стул. Его колено оказывается рядом с моим.
– Она компактная, – сообщает он. – Меня родители сделали с запасом. Разберёмся.
– Смотри в объектив, – просит оператор.
Я смотрю. Потом на текст. Потом проверяю, смотрит ли Коста. Он смотрит на меня.
– Почему ты не смотришь в камеру?
– Потому что ты занята моим лицом. Не хочу мешать.
– Я проверяла, готов ли ты.
– Я всегда готов. Вопрос обычно в том, готова ли девушка.
Пресс-секретарь кашляет за камерой.
– Коста.
– Что? Мы же хотели естественность.
Он наклоняется ко мне, опирается рукой о спинку моего стула и говорит уже тише:
– Расслабь плечи. Иначе зрители решат, что я держу тебя здесь силой.
– Ты наклонился слишком близко.
– Ничего, они же сериал смотрят.
По спине проходит дрожь. Ладони на мне нет. Хорошо. Есть его голос возле уха, мужское плечо за моим и организм, который решил жить отдельной, крайне непрофессиональной жизнью.
Бабочки в животе расправляют крылья и начинают совещание без повестки, председателя и малейшего уважения к моей репутации.
Коста отстраняется раньше, чем я успеваю подобрать ответ.
Оператор включает запись.
– Если у человека начались судороги, – говорит Коста в объектив, – не прижимайте его к полу всей семьёй и не пытайтесь разжать зубы ложкой, пальцами или силой своего авторитета. Уберите то, обо что он может удариться, подложите под голову что-нибудь мягкое и засеките время. Если приступ длится больше пяти минут, повторяется, человеку трудно дышать или это случилось впервые – вызывайте скорую. Когда судороги закончатся, проверьте дыхание и поверните человека на бок, если он без сознания, но дышит. А теперь наш невролог объяснит, что рассказать врачам.
