Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"

Автор книги: Тиаверра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7. Мне нельзя хотеть

Гера

Утром Коста перестаёт материться.

По этой внезапной тишине я понимаю: всё серьёзно.

Мужчину привезли после судорог. В машине скорой приступ закончился, в приёмном он открыл глаза, назвал имя и попытался сесть. Я успела объяснить, почему вставать пока не нужно, когда его правая кисть сжалась, голова повернулась в ту же сторону и всё тело выгнулось на каталке.

Вокруг сразу становится тесно.

Кто-то отодвигает столик. Медсестра включает кислород. Санитар убирает подушку, которую никто не успел попросить убрать. В дверях появляется Коста – и из его голоса исчезает всё, чем он обычно заполняет коридоры.

– Время?

– Меньше минуты. Второй приступ без полного восстановления сознания. Начало было справа: кисть, потом голова и глаза.

Он кивает.

Не переспрашивает. Не повторяет мои слова громче, чтобы они стали его. Просто принимает их и сразу распределяет действия.

Он говорит коротко и спокойно. После каждой команды кто-то уже делает нужное, никто никому не мешает, и даже страх отступает к стене, потому что в центре комнаты для него больше нет места.

Я остаюсь слева от каталки, слежу за зрачками и движениями. Коста встаёт у изголовья. Когда лекарство не останавливает судороги, он уже готов поддерживать дыхание.

Мне всегда казалось, что большие мужские руки обязательно должны быть немного неловкими. Кости крупнее, пальцы длиннее, сила появляется раньше осторожности.

У Косты всё наоборот.

Он касается пациента ровно там, где нужно, и каждое движение выглядит простым только потому, что он сделал его сотни раз. Поправляет положение головы. Плотнее прижимает маску. Проверяет оборудование одним взглядом и называет следующее действие прежде, чем кто-нибудь успевает растеряться.

Монитор меняет звук.

У меня внутри всё проваливается, а его голос остаётся прежним.

Через несколько минут судороги прекращаются. Дыхание приходится взять под контроль, пациента готовят к срочному исследованию. Я ещё раз проверяю реакцию на боль и вижу разницу между сторонами.

– Справа слабее. Может быть после приступа, но с учётом начала нужно исключать острое поражение.

Коста поворачивается ко мне. Сейчас его глаза кажутся не медовыми, а янтарными – прозрачными и очень внимательными.

– Услышали Геру? Асимметрию и время фиксируем. Гера, до КТ с нами.

И снова никаких лишних слов.

Мне освобождают место у каталки, будто оно с самого начала было моим.

Когда пациента увозят, возле двери остаётся женщина с его курткой в руках. Она задаёт один и тот же вопрос несколько раз, потому что страх редко понимает ответ с первого раза. Я объясняю, что приступ остановили, дыхание поддерживают, причину будут искать прямо сейчас. Не обещаю хорошего. Обещаю только, что её муж не останется один.

Коста заканчивает передачу бригаде и встаёт рядом. Не перебивает меня, не забирает разговор, не добавляет уверенности голосом там, где медицина пока не может её дать. Просто ждёт, пока женщина кивнёт и наконец ослабит пальцы на куртке.

Потом двери закрываются.

Тишина после экстренной ситуации всегда приходит с опозданием. Всё уже закончилось, а руки ещё помнят, что надо торопиться.

Молодая медсестра снимает перчатки и не может попасть ими в контейнер. С первого раза промахивается, со второго тоже.

Коста поднимает перчатки сам.

– Ира, на меня посмотри. Ты вовремя сказала про падение сатурации и всё сделала правильно. Не ищи сейчас момент, где могла быть быстрее. Мы успели. Иди выпей воды.

Она кивает и уходит к раковине.

Только тогда Коста проводит ладонью по лицу и выдыхает.

– А теперь кто-нибудь верните мне мой прекрасный характер. Без него я чувствую себя голым, а это, конечно, подарок отделению, но не в рабочее время.

Кто-то смеётся. Напряжение отпускает комнату.

Привычный Коста возвращается сразу весь: громкий, красивый и совершенно довольный собой. По дороге к посту он успевает отобрать у меня свою ручку и посоветовать проходящему хирургу не хмуриться – морщины ему не идут.

Мир снова стоит правильно.

Только мой почему-то немного накренился.

До сегодняшнего утра всё было проще. Коста был очень красивым мужчиной, которого мне хотелось вопреки здравому смыслу. Красота – понятная опасность. На неё можно не смотреть. От неё можно отойти подальше. В крайнем случае вспомнить чужие туфли в нашем коридоре и быстро вылечиться.

Теперь я увидела, какой он, когда кому-то страшно.

Увидела, как он слышит людей. Как не отнимает чужую работу. Как держит целую комнату и потом первым замечает одну дрожащую руку.

От этого невозможно отойти на безопасное расстояние.

Коста оборачивается у поста и ловит мой взгляд.

– Чудо, если продолжишь так смотреть, мне придётся либо раздеться, либо попросить официальный отзыв. Сразу предупреждаю: раздеться быстрее.

Я опускаю глаза на историю болезни.

– Я думала о пациенте.

– Разумеется. Поэтому смотришь на мою грудь.

– Я смотрела не на грудь. Я хотела сказать, что ты очень хорошо вёл команду.

Улыбка у него меняется. Совсем немного, но я уже умею замечать.

– Ты тоже хорошо сработала. Фокальное начало поймала сразу. И с женой правильно поговорила.

– Это моя работа.

– Моя тоже. Но тебя это не остановило. Поэтому и ты не спорь.

Я открываю папку, хотя нужная страница уже передо мной.

Коста наклоняется, забирает из моих пальцев свою ручку и говорит почти у самого уха:

– Не делай вид, что хорошую работу можно принять только от меня. Тебе тоже можно быть охуенным врачом, котёнок.

Он уходит. Там, где его дыхание касалось щеки, ещё тепло, и мне совершенно неуместно хочется его догнать.

Вот теперь становится по-настоящему страшно.

Мне нравятся не только его руки.

• • •

К вечеру Рита снова ставит нас перед камерой.

Коста выполняет своё обещание: встаёт на метку, прячет руки в карманы и ни разу меня не касается.

Это должно помогать.

Не помогает.

Сегодня я смотрю на его карманы и думаю не только о неприличном. Это уже серьёзное ухудшение. Гораздо безопаснее было помнить, что вчера одна из этих ладоней находилась под моей одеждой, чем видеть, как утром обе не дрогнули, когда вокруг стало страшно.

Во время первого дубля я смотрю в объектив. Во время второго – в текст. Между ними взгляд всё равно спускается к правому карману Косты, и он замечает это уже на третий раз.

Ничего не говорит.

Только проводит большим пальцем по краю ткани.

Я забываю следующую фразу.

Рита терпеливо закрывает глаза.

– Гера Александровна, профилактика сердечно-сосудистых заболеваний существует. Начните с неё. Профилактику Котаева мы снимем отдельным роликом, когда её изобретут.

Коста сообщает, что против профилактики Котаева категорически возражает. Оператор смеётся. Я начинаю текст заново и больше не ошибаюсь, потому что смотрю только в камеру и мысленно представляю Косту большим больничным шкафом.

Шкаф получается слишком красивым.

Но хотя бы молчит.

После съёмки я могла уйти первой. Собираю бумаги медленно, жду, пока Рита отпустит Косту, и выхожу вместе с ним.

До служебного лифта мы идём молча.

Вчера между нами уже был поцелуй, его ладонь под моей одеждой и моё очень правильное решение больше этого не повторять. Сегодня к ним добавился Коста у изголовья каталки – спокойный, точный, настоящий.

К вечеру моё правильное решение всё ещё существует, но убедительности в нём заметно меньше.

В лифте я нажимаю кнопку своего этажа и кнопку этажом выше – для него. Отхожу к задней стене и прижимаю папку к груди.

Коста оставляет руки в карманах.

Двери открываются на моём этаже.

За ними знакомый коридор, пост и кабинет, где меня не ждёт ничего опаснее незаполненных карт.

Нужно сделать два шага.

Я не делаю ни одного.

– Твой этаж, котёнок.

– Я знаю.

Створки закрываются.

Лифт трогается, и только теперь я понимаю, что сделала.

Коста достаёт руки из карманов.

Моё сердце воспринимает это как отдельное событие.

На следующей остановке двери открываются уже для него. Он смотрит на меня ещё секунду, потом поворачивается к выходу.

Я хватаю его за край скраба.

Ткань натягивается между моими пальцами и его спиной.

Коста замирает одной ногой в коридоре и медленно оглядывается.

– Не уходи, – говорю я.

Голос дрожит, но ни один слог не ломается. Кажется, впервые рядом с ним мне удаётся сказать самое страшное без заикания.

Он возвращается. Двери закрываются за его плечом.

– Я ничего не передумала, – предупреждаю сразу. – Насчёт твоих правил. Они мне всё ещё не подходят.

– Вижу. Ты держишься за меня с очень принципиальным лицом.

Я разжимаю пальцы, но он перехватывает мою руку и снова кладёт себе на скраб.

Не удерживает. Просто возвращает туда, откуда я сама её убрала.

– Тогда говори, для чего меня остановила.

Можно свалить всё на тяжёлый день и адреналин. Добавить, что вчерашний поцелуй просто не закончился и поэтому крутится в голове. Длинные объяснения я всегда строю быстрее, чем произношу короткую правду.

Всё это будет правдой.

И всё это будет трусостью.

– Насчёт сейчас, – отвечаю я. – Я хочу закончить то, что мы вчера остановили.

Коста смотрит так, что халат внезапно кажется лишней одеждой.

– Скажи нормально, котёнок.

У меня горят щёки. Но руку со скраба я не убираю.

– Поцелуй меня.

Он забирает папку, ставит её в угол и нажимает нижнюю кнопку. Потом поворачивается ко мне целиком.

Сначала ладонь ложится на талию. Вторая – на стену возле моего плеча. Коста делает один шаг вперёд, и я отступаю, пока обе лопатки не касаются прохладного металла.

Я стою к нему лицом. Он – передо мной, между краями распахнутого халата, но не вжимает меня в стену. Между нами остаётся немного воздуха – достаточно, чтобы остановиться.

Я сама убираю это расстояние, обхватываю его за шею и тянусь вверх.

Коста накрывает мои губы своими. Сразу глубоко, без вчерашней осторожности.

Вчера он будто проверял, не испугаюсь ли я собственного желания. Сегодня проверять уже нечего. Его губы горячие, язык скользит навстречу моему, пальцы на талии сжимаются – и всё, что я с утра старательно держала под контролем, перестаёт мне подчиняться.

Я прижимаюсь ближе.

Когда я прижимаюсь ближе, его возбуждение упирается мне в низ живота. От этого простого и совершенно недвусмысленного ответа кровь бросается в лицо.

– Весь день, – говорит он, отрываясь от меня всего на вдох. – Весь ебучий день смотришь на мои руки, а потом остаёшься в лифте и ещё пытаешься разговаривать.

– Я уже не разговариваю.

– Наконец-то медицина совершила чудо.

Я целую его сама, чтобы он тоже ненадолго замолчал.

С первого раза получается неловко: задеваю его зубы и почти сбиваюсь с дыхания. Но Коста не перехватывает поцелуй сразу. Даёт мне выбрать движение, попробовать ещё раз, провести языком по его нижней губе.

Его пальцы сильнее впиваются в мою талию, и дыхание на мгновение сбивается.

Я это слышу. Внутри становится светло и жарко одновременно.

Я могу не только теряться рядом с ним.

Могу сделать так, чтобы Коста тоже перестал дышать ровно.

Коста не забывает, что двери могут открыться: его спина остаётся между мной и коридором.

Я об этом уже не помню.

Только после этого ладонь проходит под халатом и скользит по боку.

Коста целует шею, находит чувствительное место под ухом. Я запрокидываю голову и сама подаюсь ему навстречу. Его ладонь накрывает грудь через тонкую ткань формы, большой палец медленно проводит по затвердевшему соску, и у меня срывается дыхание.

– Тише, – шепчу я.

– Лифт старый. Пусть порадуется, что в нём происходит хоть что-то приятное.

Я прячу лицо у него на шее, потому что смеяться и дрожать одновременно очень неудобно.

Лифт замедляется.

Коста сразу убирает ладонь с груди, но не отходит. Створки расходятся на нижнем служебном уровне. За ними пустой коридор, белая дверь и тележка с чистым бельём.

Несколько секунд мы просто смотрим наружу.

Пальцы на моей талии разжимаются. Между нами достаточно места, чтобы я вышла.

Я нажимаю кнопку своего этажа сама.

Потом беру Косту за ворот скраба и возвращаю к себе.

– Я не закончила.

В его глазах появляется то выражение, от которого разумные женщины, наверное, уходят в безопасный коридор.

Мой безопасный коридор уже остался за закрытыми дверями.

– Хорошо, – произносит Коста. – Тогда дальше не отвлекайся.

Двери закрываются.

Он целует меня медленнее, но от этого только хуже. Ладонь спускается с талии на живот. Пальцы доходят до пояса брюк и останавливаются.

Я накрываю его запястье.

Коста сразу замирает.

Вчера на этом месте я бы отступила. Сегодня смотрю ему в глаза, другой рукой развязываю шнурок на своих брюках и сама веду его ладонь ниже.

У Косты вырывается короткое ругательство.

Оно почему-то придаёт мне смелости.

– Блядь, Гера. Вот так. Сама.

Я провожу его ладонь под пояс. Дальше он понимает без объяснений.

– Ноги шире.

Я развожу их, не отрывая ступней от пола. Коста остаётся передо мной. Левой рукой обнимает за талию и прижимает к себе: если колени подведут, я всё равно не упаду. Правая ладонь скользит под бельё спереди.

Первое прикосновение заставляет меня вцепиться в его плечи.

– На меня смотри.

Я открываю глаза.

Коста больше не улыбается. Следит за моим лицом так внимательно, будто между нами нет ни лифта, ни больницы, ни завтрашнего утра. Только его пальцы и моё тело, которое отвечает быстрее, чем я успеваю смутиться.

Он не торопится. Сначала проводит пальцами по влажной коже, потом находит клитор. Первое круговое движение почти невесомое. Следующее сильнее, и мои бёдра сами подаются навстречу. Коста замечает, запоминает и повторяет точно так же.

Я всегда считала, что знаю собственное тело. Оно было тихим, понятным и очень вежливым. Никогда не требовало лишнего внимания. Никогда не ставило меня в неловкое положение посреди рабочего дня.

Рядом с Костой оно, кажется, решило прожить все пропущенные приключения сразу.

– Не закрывайся, – говорит он у моих губ. – Ты сама осталась. Сама меня вернула. Теперь не прячься.

Я и не прячусь.

Целую его, когда становится слишком хорошо. Двигаюсь навстречу его руке, потому что мне мало. Сквозь ткань чувствую, как сильно он возбуждён, и впервые не пугаюсь того, что это сделала я.

Лифт ползёт наверх. За дверями остаются этажи, чужие кабинеты и все разумные причины остановиться.

Коста держит меня крепче. Пальцы находят точный ритм, от которого тепло внизу живота собирается в одну ослепительно яркую точку.

– Я не смогу тихо, – предупреждаю я, сама не зная зачем.

– Тогда целуй меня.

Я прижимаюсь губами к его губам. Первый звук всё равно срывается, и Коста сильнее целует меня, заглушая его. Не смеётся. Не торопит. Только продолжает двигать пальцами и удерживает меня, когда ноги начинают слабеть.

– Коста…

– Я здесь. Кончай, котёнок. Я держу.

Его голос снимает последнюю тонкую преграду, которую я всё ещё пыталась удержать.

Удовольствие накрывает резко и совсем не похоже на волны. Скорее на свет, который вспыхивает сразу во всём теле. Я выгибаюсь, цепляюсь за Косту и несколько секунд могу только дышать ему в шею, пока дрожь проходит от живота до пальцев.

Он не отстраняется, пока дрожь не стихает. Не говорит ничего победного. Просто держит и медленно гладит большим пальцем по моей талии, пока я снова не вспоминаю, как стоять.

Лифт звенит.

Коста реагирует раньше меня. Убирает руку, подтягивает пояс моих брюк и одним движением завязывает шнурок. Я успеваю запахнуть халат, а он уже встаёт чуть впереди, закрывая меня собой.

Двери открываются.

Снаружи ждут две сотрудницы лаборатории с контейнером для проб. Обе сначала смотрят на Косту, потом на моё лицо и снова на Косту.

Он совершенно спокойно поднимает папку с пола.

– Проходите, девушки.

Мы выходим. Они заходят в лифт с одинаково профессиональными лицами.

Когда створки сходятся, одна из них всё-таки опускает взгляд на кривой узел на шнурке моих брюк.

Я поворачиваюсь к закрытым дверям.

– Спасибо, – шепчу я лифту. – И прости, пожалуйста.

За спиной наступает тишина.

Потом Коста очень медленно спрашивает:

– Ты сейчас извинилась перед лифтом или...?

– Он ни в чём не виноват.

– Вот это воспитание. Меня ты хватаешь за одежду, не выпускаешь из лифта, потом командуешь продолжать. А железной коробке – спасибо и пожалуйста. Если завтра он пришлёт тебе цветы, я не удивлюсь.

Я оборачиваюсь. Коста стоит с моей папкой под мышкой, довольный и совершенно непереносимый.

– Я ещё попросила его никому не рассказывать.

– Тогда можешь быть спокойна. Я молчу, у лифта нет дара речи, а лаборатория славится исключительной сдержанностью. К нашему выходу из больницы об этом будут знать только те, кто сегодня на работе. Остальным сообщат утром. Но ничего страшного они не видели. Ты просто красная, у меня скраб перекошен, а мы вдвоём вышли на чужом этаже из лифта, который до этого катал нас вверх и вниз. Решат, что искали выпавшую серьгу.

Я закрываю лицо ладонями.

– Я их не ношу на работе.

– Вот это и вызовет вопросы.

Смех вырывается раньше, чем я успеваю его удержать. Сначала один, совсем неуместный звук, потом ещё один. Коста смотрит на меня и тоже смеётся – негромко, без обычного спектакля для всего коридора.

После того, что случилось, я ожидала стыда, паники и немедленного желания исчезнуть.

Вместо этого стою на незнакомом этаже с кривым узлом на шнурке и смеюсь вместе с мужчиной, которого мне нельзя хотеть.

Наверное, паника просто задерживается.

– Больше этого не будет, – говорю я, когда получается снова дышать.

Коста кивает очень серьёзно.

– Конечно. Первый раз ты продержалась до следующего вечера. Теперь у нас есть ориентир.

Я решительно иду направо.

Дверь в конце коридора оказывается заперта.

Возвращаюсь мимо Косты и выбираю левую. Он идёт рядом, но настолько медленно, будто специально даёт мне возможность ошибиться ещё раз.

Вторая дверь тоже не открывается.

– Лестница возле лифта, котёнок.

Я смотрю через весь коридор. Указатель действительно висит там, где мы только что стояли.

– Ты мог сказать сразу.

– Мог. Но мне было интересно, вернулась ли к неврологу пространственная ориентация. Нет. Зато ноги уже держат – хорошая новость.

Коста не прикасается ко мне. Только идёт рядом – неспешно, подстраиваясь под мой шаг, – и подробно разрабатывает официальную версию для лаборатории. Мы проверяли лифт на пригодность к перевозке неврологических пациентов. У меня внезапно отказали ноги, он оказал экстренную помощь. Кривой узел на шнурке – неизбежное последствие качественного лечения, а все подробности защищены врачебной тайной.

К тому моменту, когда мы добираемся до моего отделения, колени снова слушаются.

С сердцем хуже.

• • •

Домой я прихожу позже Косты и сразу закрываюсь в комнате.

Через дверь доносится его голос:

– Котёнок, еда в холодильнике. Если решила поужинать одним стыдом, предупреждаю: в нём мало белка.

– Я поем.

– Вот и умница. Я проверю.

– Не надо проверять.

– Тогда пришли фотографию пустой тарелки. Лицо можешь не показывать, я его сегодня достаточно рассмотрел.

Я прислоняюсь лбом к двери и улыбаюсь.

Это опаснее лифта.

Телефон звонит, когда я пытаюсь решить, сначала принять душ или сначала перестать улыбаться.

Мама.

Я ложусь поперёк кровати и отвечаю.

Она спрашивает про работу, квартиру и город. Я рассказываю про горы, которые видны между больничными корпусами. К вечеру они становятся синими и будто подходят ближе, пока никто не смотрит. Рассказываю про пациентов, про отделение и про то, что всё ещё не купила нормальный чай.

Про лифт не рассказываю.

Это удаётся легко ровно до тех пор, пока мама не спрашивает о мужчине из роликов.

– Он просто коллега, – говорю я. – Очень громкий. Но сегодня был тяжёлый пациент, и Коста так хорошо всё организовал…

Замолкаю.

Мама тоже.

– Значит, Коста, – произносит она наконец.

– Я не собиралась называть имя.

– Оно само вырвалось. Бывает.

За стеной что-то падает. Коста ругательно спрашивает кастрюлю, почему ни одна крышка в этом доме ей не подходит.

Мама слышит мужской голос.

– Коллега рядом?

– Он мой сосед.

– Громкий?

– Очень.

– И хорошо работает?

Я закрываю глаза.

– Мам.

Она смеётся, но потом спрашивает серьёзно:

– Он тебя не обижает?

– Нет. Наоборот. Он всё время замечает, когда кому-то плохо. Сегодня – медсестру. Вчера – меня. Это немного мешает спокойно считать его бессовестным. Это я…

Слова заканчиваются там, где начинается правда.

Это я сегодня сама не вышла из лифта.

Сама его удержала.

Сама попросила продолжать.

И сама теперь улыбаюсь не из-за того, что он сделал пальцами. По крайней мере, не только из-за этого.

– А ты сама чего хочешь? – мягко спрашивает мама.

– Привыкаю к новому месту.

Это не совсем ложь.

Мы говорим ещё немного. О доме, её соседке и моих коробках, которые я обещала разобрать сразу после переезда. Имя Косты больше не звучит.

Оно всё равно остаётся в комнате.

После звонка я открываю заметки и пишу:

«Я умею хотеть».

Смотрю на строчку.

Удаляю.

Звучит так, будто я получила сертификат после короткого курса.

Я умела и раньше. Просто моё желание всегда было тихим и необязательным. Его можно было не заметить, отложить, заменить вежливостью. Я долго считала, что именно так и должно быть.

С Костой ничего нельзя не заметить.

Но опасность даже не в том, как моё тело отзывается на его руки.

Косту можно хотеть в закрытом лифте. Это всего несколько этажей, несколько поцелуев и очень плохая идея с понятными границами.

Мне нельзя хотеть его утром у каталки. Нельзя – когда он успокаивает медсестру, ставит мне еду в холодильник или ругается за стеной на крышку от кастрюли.

Нельзя хотеть, чтобы завтра он снова оказался рядом.

А я уже хочу именно так.

Телефон вибрирует в ладони.

В рабочем чате появляется сообщение от ответственной за график:

«Коллеги, вопрос закрыт. Гера Александровна согласилась завтра выйти в дополнительную ночную смену, после дежурства посмотреть пациента в хирургии и остаться на досъёмку двух роликов. Спасибо, Гера!»

Я перечитываю дважды.

Про смену меня спросили: «Если совсем некому». Про консультацию – «Если после ночи останутся силы». Рита просила только заранее посмотреть тексты роликов.

Три отдельных условия каким-то образом превратились в одно моё согласие.

Под сообщением появляются благодарности.

Я набираю: «Я не это имела в виду».

Не отправляю.

Стираю и пишу:

«Хорошо».

Сказать Косте «не уходи» у меня получилось с первого раза.

Написать коллегам «нет» не получается даже со второго.