Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Для меня его ладонь занимает половину тела.
Дверь ванной открывается. Коста отпускает меня и берёт чашку.
Лика возвращается уже в платье, с влажными волосами и больничным полотенцем на плече. Она переводит взгляд с моего лица на Косту и улыбается слишком понимающе.
– Я смотрю, вы быстро привыкли друг к другу, – замечает Лика.
– Нет, – начинаю я. – Мы не… Коста мне вообще не нравится в таком смысле. Он, конечно, очень красивый. Очень. И врач хороший. И человек, наверное, тоже хороший, когда не издевается. Но как мужчину я его не рассматриваю. Я сейчас вообще не хочу отношений, а реагирую просто потому, что он подошёл сзади полуголый, прижал меня к себе и начал трогать живот. На такое любой человек отреагирует.
Коста опирается бедром о стол и с явным удовольствием слушает, как я сама закапываю последнюю разумную версию ответа.
– На меня посмотри и повтори последнюю часть.
Я послушно поднимаю глаза. На полуголом Косте самодовольство выглядит неприлично хорошо.
– Я не хочу отношений.
– Не эту. Где я тебя прижал и начал трогать.
– Я только объяснила Лике, почему растерялась.
– Объяснила. Особенно хорошо прозвучало, что я прижал тебя к себе и начал трогать.
– Я не это имела в виду.
– А я именно это услышал.
Лика смеётся первой. Следом Коста. Потом приходится смеяться и мне, потому что другого достойного выхода из разговора уже нет.
Мы пьём чай втроём.
Это худшее развитие моей идеи о вежливости и, возможно, самое странное утро в жизни. Лика сидит напротив с полотенцем больницы на коленях. Коста пьёт кофе стоя и лениво проводит пальцами по тонкой царапине на груди.
– Платье цело? – спрашивает он.
– Одна бретель держится на честном слове.
– В следующий раз приезжай без него. Сэкономим время.
Лика бросает в него салфеткой. Коста ловит её одной рукой и ухмыляется, а мне срочно становится интересна инструкция на коробке с чаем.
Лика спрашивает, давно ли я во Владикавказе. Я отвечаю, что четыре дня, но из города успела увидеть больницу, гостиницу, горы из окна машины и теперь ещё её спину в чёрном платье.
– Я не в том смысле, – добавляю сразу. – То есть спина красивая, платье тоже. Я просто перечисляла увиденное по порядку, а получилось, что поставила вас в один ряд с достопримечательностями. Хотя это скорее комплимент. Наверное.
Лика смеётся, допивает чай и смотрит на часы. Коста не спасает меня ни одним словом. Только проводит языком по внутренней стороне щеки, пряча улыбку, которую я всё равно вижу.
Она уходит без спешки. Коста целует её у двери, обещает написать и закрывает за ней дверь. Потом берёт из чаши на тумбе гостиничную карту и убирает её в бумажник.
– Завезу по дороге. Ты – на работу.
– Но гостиница совсем рядом. Я могу сама зайти, это займёт несколько минут…
– Гера.
Я закрываю рот. Коста кладёт бумажник рядом с ключами от машины.
Никаких оправданий. Никакой неловкой попытки назвать Лику просто знакомой. Он не стыдится женщины, с которой провёл ночь, и не заставляет её уходить незаметно.
В этом есть честность, от которой трудно защищаться.
Когда дверь закрывается, я забираю чашки со стола.
– Прости, если я сделала всё ещё неловче. В следующий раз просто напиши, что придёт гостья. Я не буду вмешиваться.
Коста забирает чашки из моих рук и ставит обратно на стол.
– Посмотри на меня.
Я поднимаю глаза.
– Женщины будут приходить. Я буду предупреждать и не полезу трахаться на общей кухне. Ты при этом не уходишь из дома, не запираешься из вежливости и не обслуживаешь моих гостей. Это твоя квартира не меньше, чем моя. Всё. Поняла?
– Да.
– Что ты сделаешь в следующий раз?
– Останусь дома.
– Умница.
Он говорит жёстко, но не сердито. Просто ставит границу там, где я уже приготовилась исчезнуть ради чужого удобства.
– Лика мне не неприятна, – тихо отвечаю я. – И я не ревную. На всякий случай. Вдруг ты решил, что поэтому я странно себя веду. Мне просто непривычно. В гостинице я всё время была почти не дома, а здесь за одну ночь оказалось слишком много чужой жизни рядом.
Коста смотрит внимательно. Потом отодвигает от меня чашки, чтобы я снова не начала спасаться уборкой.
– Я не решил, что ты ревнуешь. Я решил, что ты снова пытаешься всем сделать удобно за свой счёт. Не надо. Если я мешаю – говори. Если не мешаю – не решай за меня, что должна исчезнуть. Договорились?
– Договорились.
– Отлично. И полотенце в следующий раз тоже не выдавай. Они приходят ко мне – я сам найду им полотенце, налью чай и разберусь со всем остальным. Ты никого не обязана обслуживать только потому, что первой проснулась.
– Хорошо.
– Вот теперь хорошо.
• • •
После утреннего приёма я успеваю вернуться домой, поесть и даже поспать перед дежурством. Это и есть то самое свободное окно, которое Коста выбил из моего графика на глазах у всего рабочего чата.
Без десяти четыре я снова в больнице. Коста идёт по коридору из операционного блока в тёмных скрабах, на ходу читает сообщение и едва не проходит мимо. Потом возвращается на два шага и забирает у меня стакан кофе.
– Ты ела?
Я начинаю отвечать, что обедала почти полностью, если не считать салат, который пришлось оставить из-за консультации. Он молча возвращает кофе только после того, как я показываю контейнер с ужином в сумке.
– Сегодня я тоже остаюсь на ночь, – говорит он. – Утром освобожусь позже тебя. Дойдёшь домой, закроешь дверь и спишь. Если кто-то будет стонать, это уже не моя зона ответственности.
– Очень смешно.
– Мне тоже нравится. Добро пожаловать домой, Чудо.
Он уходит. Я ещё несколько секунд стою в коридоре со стаканом и новым ключом в кармане.
Домой.
Слово пока большое. Ключ маленький. Но он уже поворачивается в нужном замке.
В субботу утром я заканчиваю дежурство раньше Косты и первой возвращаюсь домой.
Он сказал, что освободится позже. Моя уставшая голова переводит «позже» как минимум в час абсолютного одиночества. Этого хватит, чтобы принять душ, выпить чай и уснуть раньше, чем квартира снова наполнится Костой.
Внутри тихо.
Я закрываю дверь, снимаю рабочую одежду и иду в ванную. После ночи в больнице горячая вода возвращает мне способность чувствовать собственное тело, но не желание надевать на него что-нибудь приличное. Кожа должна дышать.
Достаю старую футболку и мягкие короткие шорты. Лифчик после дежурства кажется орудием пыток, поэтому под футболкой остаюсь только я. На ноги натягиваю первые попавшиеся носки. Один синий, второй серый. Их различия сейчас волнуют только их самих. Они не успели собраться в комплекты.
Мне не нужно выглядеть хорошо.
Меня никто не увидит.
Я всего лишь быстро налью чай и уйду спать.
На кухне ставлю чайник. Банка с сахаром обнаруживается у задней стенки верхнего шкафа. Кухню явно обустраивал человек ростом метр девяносто, не предусмотревший, что однажды здесь поселится невролог значительно ближе к полу.
Я поднимаюсь на носки и вытягиваю руку. Пальцы касаются банки, но ухватить её не получается. Приходится потянуться ещё сильнее.
Футболка ползёт вверх, открывает живот и собирается под грудью. Шорты тоже не проявляют никакой готовности стать длиннее.
Ничего страшного.
Квартира пустая.
Чайник шумит, поэтому я не слышу ни ключа в замке, ни входной двери. Только в какой-то момент понимаю, что больше не одна.
Оборачиваюсь, продолжая держать одну руку над головой.
Коста стоит в дверях кухни.
Он уже переоделся после смены: чёрная футболка, тёмные джинсы, сумка через плечо. Вернулся значительно раньше, чем обещанное «позже» успело стать полноценным часом.
Его взгляд останавливается на открытом животе.
Опускается ниже.
На шорты.
На голые ноги и два разных носка.
Потом медленно возвращается наверх, и я внезапно вспоминаю вообще обо всём: о задравшейся футболке, отсутствии лифчика и том, что домашние шорты покупались не для встреч с мужчинами в дверях кухни.
Я резко дёргаю футболку вниз. Шорты от этого, к сожалению, длиннее не становятся.
– Ты уже вернулся.
Коста молчит.
– Ты говорил, что освободишься позже. Не в смысле, что должен был предупредить. Я просто думала, что успею выпить чай и лечь спать до твоего прихода. Поэтому так оделась. Хотя я не специально так оделась. Я в ней сплю. Иногда. Я просто не думала ...Неважно.
Ни одной привычной шуточки.
Ни одного «котёнка».
Он всё ещё смотрит.
Я снова поднимаю руку к шкафу, потому что сахар остался там, а занять себя больше нечем.
– Ты не подашь мне сахар?
Коста наконец переводит взгляд на банку.
И впервые за всё наше знакомство не говорит ничего.
Глава 5. Шортики
Коста
– Коста?
У котёнка, оказывается, есть задница.
И какая, блядь.
Круглая, полная, плотно обтянутая короткими серыми шортами. Над ней белеет полоска живота. Выше футболка натянулась на большую грудь и задралась, пока Гера тянулась к верхней полке.
До этой секунды она прекрасно помещалась у меня в голове отдельными деталями. Огромные глаза. Нелепые объяснения. Мягкий живот, который вчера лежал под ладонью совершенно безобидно. Хороший невролог. Бытовое бедствие в человеческом обличье.
Теперь детали, сука, собрались.
Получилась девушка, которую я хочу трахнуть.
Не любовь. Не судьба. Обычное здоровое желание снять с красивой девушки шорты и заняться тем, для чего мне никогда не требовалось менять жизнь. С этой частью всё просто. Секс ещё ни разу не мешал мне нормально работать, спать и существовать. Если желанная девушка живёт за соседней стеной, это даже экономит время на дорогу.
Нюанс: это Гера.
Мягкая, смешная, домашняя катастрофа в разных носках. Один голубой, второй жёлтый. Даже они не договорились, зато грудь, живот и бёдра сегодня выступили единым фронтом.
– Коста, ты меня слышишь? Сахар. Он стоит слишком высоко. Я не жалуюсь, просто не понимаю, зачем хранить его там, где до него может дотянуться только человек твоего роста или человек с табуреткой, а табуретки я не нашла. Наверное, она есть на лоджии, но там теперь сушилка и дорожка, и я решила сначала… Ты в порядке?
Я после дежурства. Член уже проснулся. Гера, судя по сонному лицу, ещё нет. А виновата банка сахара, которую какой-то длинный долбоёб однажды поставил под потолок.
В полном, блядь, порядке.
Сбрасываю сумку на стул.
– Стой где стоишь. Ты и так уже достаточно улучшила моё утро.
Гера остаётся лицом к столешнице. Верхний шкафчик открыт, на дальней полке две одинаковые белые банки. Обхожу стол, встаю справа от неё, на полшага сзади. Её правое плечо оказывается перед моей грудью, но спиной ко мне она не прижата – между нами ещё есть воздух.
Пока есть.
Тянусь правой рукой над её головой. Гера пытается подвинуться влево, задевает бедром край столешницы, и моя левая ладонь ложится на её правый бок, чтобы она не шарахнулась дальше.
Убрать её стоило сразу.
Не собираюсь.
Под пальцами тепло и мягко. Не та мягкость, которую хочется похлопать и отпустить. В неё хочется впиться пятернёй, опустить руку ниже и сжать так, чтобы округлое бедро поддалось ладони.
Футболка снова ползёт вверх. Большой палец касается голой кожи.
Вчера я держал этот живот и забавлялся тем, как быстро котёнок теряет слова. Сегодня вижу под ним край шорт и уже представляю совсем не разговор: как посажу Геру на столешницу, разведу её полные бёдра, соберу футболку под грудью и заставлю забыть все длинные объяснения хотя бы на то время, пока буду вылизывать её между ног.
Вот же пиздец в коротких шортах мне подселили.
И нам с ней ещё жить вместе.
Впрочем, соседство трахаться не мешает. Мешает херня, которую люди начинают придумывать после: обещания, ожидания и прочее хозяйство, которого я никому не предлагал.
Гера перестаёт двигаться. Не прижимается, не отталкивает. Просто замирает и смотрит на мою руку у себя на талии.
Я не получаю от неё ни шага навстречу, ни слова. Начинаю убирать ладонь сам.
Она ловит меня за запястье.
– Подожди. Я не сказала, что мне неприятно. Я вообще ничего не сказала, потому что не успела понять. Вчера ты тоже меня трогал, но вчера это было… по-другому. А сейчас ты молчишь, стоишь очень близко и смотришь так, что я не знаю, нужно мне отойти или сделать вид, что ничего особенного не происходит. И я не хочу делать неправильные выводы. Ты со всеми флиртуешь. У тебя женщины, которые знают, зачем приходят, красиво одеваются и не роняют ложки. Я немножко не твой формат. Это нормально. Я не расстраиваюсь и не прошу меня разубеждать. Просто не хочу, чтобы из-за шорт мы оба решили что-то, чего на самом деле нет.
Говорит тихо, торопливо, но ладонь с моего запястья не снимает.
Не потекла. Не отдалась мне мысленно за один взгляд. Стоит, краснеет и пытается построить вокруг себя разумную стену, пока сама же держит мою руку у своего мягкого бока.
Вот теперь мне действительно интересно.
– Во-первых, не рассказывай мне, какой у меня формат. Я с ним знаком дольше тебя и пока справлялся без консультаций. Во-вторых, шорты ничего за нас не решили. Они просто показали мне задницу, которую ты неделю прятала под одеждой. Я увидел. Захотел. Всё. Ты не обязана хотеть меня в ответ, не обязана верить мне и точно не обязана переодеваться, чтобы мне было проще жить. Но за меня не решай, на каких девушек у меня встаёт. Здесь я, блядь, специалист.
Гера поворачивает голову вправо и едва не утыкается носом мне в грудь. Чтобы посмотреть в лицо, ей приходится запрокинуть голову. Её губы оказываются прямо под моими – но до них ещё нужно сознательно наклониться.
Я не наклоняюсь.
Моё запястье она по-прежнему держит.
– Я не говорила, что не хочу тебя.
Говорит – и сама пугается собственной фразы.
– То есть я не сказала, что хочу. Я сказала, что не говорила обратного. Это разные вещи. Сейчас я вообще не могу дать тебе точный ответ, потому что ты пришёл, встал рядом, положил руку, и у меня временно… Не мыслительные функции. Они есть. Я врач. Просто они сейчас работают не в том порядке.
– Прекрасно. Тогда ничего дальше не происходит. Моя рука остаётся там, где ты сама её удержала. Всё остальное подождёт, пока твои мыслительные функции выстроятся в очередь.
Слова спокойные. Внутри – нихера не спокойно.
Мне нравится, что она не падает в руки по первому свисту. Члену – не нравится. Через час, когда я лягу один и вспомню её пальцы на своём запястье, мы с ним это обсудим.
Гера медленно отпускает меня. Я оставляю ладонь на месте. Не сжимаю сильнее, не веду ниже. Она сама удержала мою руку. Этого достаточно, чтобы оставить. Недостаточно, чтобы вести дальше.
– И ещё, – продолжает она, уже увереннее. – Я не прятала фигуру. Я просто так одеваюсь. Мне удобно. И не неделю, мы знакомы меньше недели.
– Не цепляйся к срокам. Твоя задница появилась в моей жизни сегодня. Для меня это новая эра.
У неё дёргаются губы.
Кот из «Шрека» такими глазами разоружал целые армии. Гере зачем-то выдали к ним грудь, бёдра и короткие шорты. Нечестная, блядь, комплектация.
– Ты всё превращаешь в шутку, – говорит она.
– Нет, котёнок. Шучу я про новую эру. А трахнуть тебя хочу совершенно серьёзно.
Гера закрывает глаза.
Член под брюками одобряет ясность формулировки и требует рассказать подробнее. Например, как именно я хочу согнуть её над этой столешницей, задрать футболку до лопаток, вдавить ладонь в мягкий живот и войти сзади, придерживая за полные бёдра.
Молчу. Котёнку на сегодня хватит одного честного предложения.
Правой рукой снимаю с полки ближайшую белую банку и протягиваю ей. Гера выпускает моё запястье окончательно, берёт банку, открывает и смотрит внутрь.
– Коста, это соль.
Смотрю.
Соль.
За четыре года на этой кухне я ни разу их не путал.
– Проверка внимательности, – объявляю. – Ты прошла. Я тоже: подтвердил, что твоя задница способна нарушать навигацию в знакомом помещении.
– Ты просто ошибся.
– Не порть красивую медицинскую картину бытовой правдой.
Она всё-таки смеётся. Тихо, сонно, прижав банку к груди. И сразу делает хуже, потому что теперь тонкая футболка обтягивает грудь плотнее.
Снимаю вторую банку, ставлю сахар перед ней, забираю соль.
– А теперь села.
– Я хотела только чай и спать. Я ела ночью. Примерно в два. Было печенье, и ещё медсестра дала мне половину бутерброда, но я не уверена, что половина считается отдельно от целого. Наверное, по калорийности считается, но я сейчас не о калорийности. В общем, я не голодная.
– Ты перечислила крошки и назвала их едой. Села, Гера.
Она смотрит на стул, потом на меня. Не садится.
– Тебе не нужно меня кормить только потому, что ты теперь решил… то, что решил. Я не хочу, чтобы всё сразу стало странным.
– Странным всё стало в момент, когда я вместо сахара подал соль. Кормил я тебя ещё до того, как захотел снять с тебя шорты, поэтому не мешай одно с другим. После ночи ты ешь, потом спишь. Моё желание трахнуть тебя к пирогу отношения не имеет.
– Ты очень часто произносишь это слово.
– Какое? Пирог?
Она смотрит укоризненно.
– Ладно. Садись, и ближайшие пять минут я никого не трахаю даже лексически.
Гера фыркает и садится. Не потому, что растаяла. Потому что действительно устала, а спорить со мной дольше, чем разогревается еда, сейчас не может.
Достаю из холодильника оставшийся осетинский пирог, отрезаю большой кусок и ставлю в микроволновку. Пока греется, поднимаю с пола упавшую ложку, мою и кладу возле её кружки.
Сахар она добавляет сама, сначала заглянув в банку.
– Правильно, – говорю. – Доверие после предательства восстанавливается постепенно.
– Ты сам назвал это проверкой.
– Я соврал. Не привыкай, обычно делаю это изящнее.
Ставлю перед ней тарелку. Она отламывает маленький кусочек, жуёт и всё это время думает. У Геры всё написано на лице: сомнение, смущение, снова сомнение, потом попытка разложить происходящее по аккуратным внутренним папкам.
– У тебя всё равно будут женщины, – говорит наконец.
Не вопрос. Факт, который она выкладывает на стол раньше меня.
Умная.
– Будут. Я не стал другим мужиком от одного вида твоих бёдер и не собираюсь обещать отношения, которых ты даже не просила. Я хочу тебя. Врать, что после этого перестал хотеть всех остальных, не стану.
– Мне кажется, второй факт появился потому, что ты не спал и неожиданно увидел меня почти раздетой.
– Ты в футболке и шортах, а не почти раздетая. Не преувеличивай мои достижения. И не надейся, что я посплю и ослепну.
Гера опускает глаза к тарелке.
– Я не надеюсь. Я просто пока не знаю, что с этим делать.
– Ничего. Ешь пирог. Когда поймёшь, скажешь. До этого я не полезу дальше твоей талии и не превращу квартиру в охоту на невролога. Но штаны из-за меня не надевай. Это твой дом, ходи в чём хочешь. За собственный член я отвечу сам.
Она поднимает на меня глаза. Уже не испуганные. Внимательные.
– Я всё равно могу надеть штаны, если захочу.
– Конечно. Только не выдавай их за гуманитарную помощь Котаеву.
Улыбка всё-таки появляется.
Не соблазняющая. Не обещающая. Просто тёплая и немного неловкая. Гера этой улыбкой ничего не добивается – даже не понимает, что она со мной делает.
Вот в чём новая проблема.
С обычным желанием я умею обращаться: увидел, захотел, получил согласие, трахнул так, чтобы оба остались довольны, и никому не пришлось придумывать судьбу. Гера в эту удобную схему пока не помещается. Она сидит передо мной с пирогом, спорит за право носить штаны и искренне считает, что не мой формат.
А я уже вижу, как мои пальцы оставят вмятины на её мягких бёдрах. Как большая грудь выскользнет из-под задранной футболки. Как она сначала попытается что-то объяснить, потом собьётся на вдохе и наконец замолчит не потому, что я приказал, а потому, что ей станет охуенно.
Мне не нужна жена. Не нужна любовь. Не нужен ремонт привычной жизни.
Мне нужно проверить, что останется от её здравого смысла, когда я доберусь между этих бёдер, и насколько громким бывает тихий котёнок.
Совместное проживание этому точно не помешает.
Скорее, блядь, наоборот.
• • •
В воскресенье нас ждут на перенесённую съёмку к одиннадцати.
К этому времени я уже в больнице: с утра провёл анестезию на экстренной операции, передал стабильного пациента в палату пробуждения и собирался спокойно выпить кофе до встречи с пресс-службой. Спокойствие сдохло в приёмном отделении, где я увидел Геру.
Она сидит возле каталки и держит за руку девушку лет тридцати пяти. Рядом мнётся её муж, медсестра ждёт назначений, а дежурный врач показывает Гере результаты первичного осмотра.
Я остаюсь у двери.
В работе у Геры исчезает всё лишнее. Голос остаётся мягким, но в нём нет ни заикания, ни суеты, ни одного ненужного слова.
– Расскажите ещё раз самое начало, – просит она. – Не где болит сейчас, а как появилась боль.
– Наклонилась за сумкой – и ударило. Я подумала, давление.
– Сразу заболело максимально сильно или нарастало несколько минут?
– Сразу. Будто в голову чем-то ударили. Потом вырвало.
Гера уточняет время, спрашивает о потере сознания, боли в шее, лекарствах, прошлых приступах. Проверяет речь, движения глаз, силу в руках и ногах, чувствительность. Просит женщину коснуться пальцем кончика носа. Никакой показательной суеты, никаких обещаний, что всё обязательно пустяк.
– У меня мигрени бывают, – говорит пациентка. – Наверное, опять она. Сейчас уже немного легче.
– Может оказаться и так, – спокойно отвечает Гера. – Но эта боль началась иначе: внезапно и сразу на максимуме. Даже при нормальном осмотре такой приступ нельзя оставлять без срочной проверки. Нам нужно исключить кровоизлияние и другие сосудистые причины.
Муж бледнеет.
– Это опасно?
– Я пока не говорю, что кровоизлияние есть. Я говорю, почему мы не имеем права его пропустить. Сейчас вас направят на КТ головы, а я передам всю информацию коллегам.
Женщина кивает. Гера остаётся рядом, пока каталку разворачивают к выходу, ещё раз коротко проговаривает медсестре время начала и характер боли. Только когда пациентку увозят, расправляет плечи и замечает меня.
– Ты давно стоишь? Я пришла раньше, а в приёмном попросили посмотреть. У неё неврологический статус без явного дефицита, но громоподобная боль с мгновенным достижением максимума, рвота и боль в шее. Поэтому срочная нейровизуализация и дальше по результатам. Я сейчас внесу запись и…
– Гера.
Она обрывает себя на полуслове.
– Я не проверяю тебя. Мне хватило того, как ты разговаривала с пациенткой.
– Я знаю. Просто ты стоял и молчал, а когда на меня молча смотрят, я начинаю объяснять. Не всегда, конечно. С пациентами я могу молчать. И на консилиумах. В общем, дело не в молчании, а в том, как именно ты…
– Дыши, Чудо. Как врач ты мне всё уже показала. Сейчас я смотрю на тебя.
Подхожу ближе. Халат застёгнут, волосы собраны аккуратно, на ногах брюки. Ни одного сантиметра вчерашнего безобразия.
А хочу я её не меньше.
Вот это уже интереснее.
– У тебя голос меняется, когда ты работаешь, – говорю. – Для пациентов – то, что надо. А мне от него в брюках тесно.
Гера оглядывается на медсестру за стойкой и краснеет уже не смущённо, а возмущённо.
– Мы в приёмном отделении. Здесь люди, Коста. И я только что осматривала пациентку, поэтому связывать мой рабочий голос с твоими брюками как минимум неуместно. Я понимаю, что ты шутишь, но всё равно…
Наклоняюсь к её уху, чтобы неуместность осталась строго между нами.
– Я не шучу. Хочу услышать, как этим голосом ты говоришь мне: «ниже».
Она приоткрывает рот. Я не отхожу.
– А теперь закрой его и идём. Тебе сейчас спокойно рассказывать людям о профилактике, а не представлять мои руки.
Губы смыкаются. В глазах остаётся возмущение, которому катастрофически мешают розовые щёки.
Она проходит два шага рядом со мной и тихо пытается возразить:
– Я ничего не представляю. Просто ты сказал это прямо в ухо, а потом велел не представлять, и мозг, естественно, сначала должен понять, что именно ему нельзя…
Смотрю на неё.
– Потому что ты до сих пор идёшь не в ту сторону.
Она останавливается, разворачивается и чуть не сталкивается с санитаром.
Вот теперь котёнок вернулся.
• • •
Рита встречает нас в маленькой съёмочной комнате с лицом человека, который уже пожалел о медицине, рекламе и личном знакомстве с Котаевым.
– Сегодня два ролика. Коротких, – объявляет она. – У нас остаётся пять, снимем хотя бы два. Текст вы знаете. Без импровизации, споров, спасения мебели и внезапной клинической практики в кадре.
– Пациентов и мебель ты убрала. На чём теперь держаться искусству?
– На утверждённом сценарии. Встаньте на метки.
Гера занимает свою сразу. Я – соседнюю. Оператор смотрит в монитор и просит нас встать ближе. Делаю шаг, и котёнок ровно в ту же секунду отползает на полшага.
Синхронность охуительная. Направление подкачало.
– Стоять, Чудо. Ты от меня уже на целого невролога отошла.
– Я не ухожу. Я просто решила, что для информационного ролика необязательно стоять настолько близко. Особенно после того, что ты сказал в коридоре. Это не претензия. Я понимаю, что ты всегда так разговариваешь, просто расстояние помогает мне сосредоточиться на тексте, а не на том, что именно ты имел в виду под…
– Всё, – останавливаю её. – Не сдавай пресс-службе мою порнографию бесплатно.
Оператор давится смешком. Рита медленно прикрывает глаза.
– Я не хочу знать, – говорит она. – Мне нужен один приличный дубль. Коста, подойди. Гера, останься на месте.
На этот раз подхожу сам и оставляю между нашими плечами пол-ладони. Не касаюсь. Гера замечает расстояние, выдыхает и кивает оператору.
Запись начинается.
Она говорит первой. Спокойно, ясно, без единой запинки. Я вступаю по тексту, не перебиваю и не добавляю ни одного слова от себя. Мы заканчиваем с первого раза.
В комнате на секунду становится тихо.
– Можете же, – выдыхает Рита. – Не разбегайтесь. Сейчас переставим свет для второго.
Гера смотрит на меня с подозрением.
– Ты ни разу меня не перебил. И ничего не добавил.
– Я вообще многое умею ртом. Перебивать – самое скучное.
Краснеет от ключиц до ушей. Красиво, сука.
– Ты специально говоришь так, чтобы я не знала, что отвечать.
– Не отвечай. Я не для беседы это сказал. Красней дальше, тебе идёт.
Рита зовёт оператора к монитору за перегородкой, ассистент уносит стойку со светом в соседнюю комнату. На площадке остаёмся вдвоём.
У Геры завернулся внутрь левый край воротника.
– Не двигайся.
Она уже поднимает руку к шее.
– Воротник. Руку опусти, я поправлю.
Поднимаю пальцы и останавливаю их у самой ткани. Между костяшками и её кожей остаётся воздух. Гера видит и начинает быстро, но очень серьёзно:
– Только воротник. То есть если я сейчас соглашусь, это относится именно к воротнику, не ко всей области шеи и не к тому, что было утром. Я не думаю, что ты специально всё перепутаешь, просто лучше обозначить сразу, потому что потом мне будет неловко объяснять, а я и сейчас объясняю дольше, чем собиралась.
– Я не идиот, Гера. Сказала про воротник – трогаю воротник. Больше ничего.
Она несколько секунд смотрит мне в глаза, проверяя не шутку, а меня.
– Хорошо. Поправь.
Только после этого поддеваю ткань у её шеи и медленно расправляю. Работы на секунду. Я трачу три. Костяшки едва касаются кожи, под ней бьётся быстрый пульс, но ниже воротника я не веду.
Хотя знаю, куда хотел бы.
От ямки между ключицами – под халат, по тёплой коже, накрыть ладонью полную грудь. Сжать, услышать, как весь Герын здравый смысл ломается на одном вдохе, и наконец выяснить, заикается ли котёнок, когда мой большой палец проходит по соску.
Не сегодня.
Опускаю руку первым.
Гера ещё несколько секунд стоит, задрав подбородок. Потом тоже вспоминает, что воротник уже спасён.
В комнату заглядывает Рита.
– Во втором ролике мне нужна не коллегиальная дистанция. Вы рассказываете о командной работе, а выглядите как два врача из враждующих больниц. Коста, руку ей на талию. Гера, не каменей.
Рита снова исчезает за дверью. Я становлюсь перед Герой, чтобы она видела и меня, и мою ладонь. Останавливаю её в сантиметре от правого бока.
– Для дубля рука будет здесь.
Она смотрит сначала на ладонь, потом на меня.
– Поверх халата. И только пока снимают. Потому что утром было утром, а сейчас мы на работе, и я не хочу делать вид, что это одно и то же.
– Услышал.
Не двигаюсь. Гера думает долго и сосредоточенно. Я не тороплю.
Потом сама делает полшага ко мне.
– Хорошо.
Ладонь ложится ей на талию поверх халата. Подтягиваю Геру ещё на несколько сантиметров – ровно туда, где нам обоим уже понятно, что это не случайность. Большой палец устраивается на боку, на том самом месте, где утром была голая кожа.
– Умница.
От одного слова она вздрагивает сильнее, чем от руки.
Вот оно.
Не «котёнок». Не грязная шутка. Простое одобрение – и тело отвечает мне раньше её разумной головы.
Член снова упирается в брюки. Ему бы сейчас не профилактический ролик. Ему бы поставить Геру лицом к стене, прижаться сзади и тихо объяснить возле уха, за что ещё я собираюсь её хвалить.
Я держу руку на месте.
Входит оператор, проверяет кадр, просит Геру чуть развернуть плечи. Она выполняет, но бок из-под ладони не убирает. Запись ещё не началась, и это маленькое несоответствие её собственному правилу мне нравится до неприличия.
– Так хорошо, – решает оператор. – Не двигайтесь. Я позову Риту.
Дверь снова закрывается. Красный огонёк не горит.
Гера замечает это. Я тоже.
«Только пока снимают».
Убираю ладонь сразу.
Она переводит взгляд с моей руки на меня. Не отходит, хотя я её больше не держу. Просто стоит рядом и думает с таким лицом, будто сейчас собирается сообщить мне результаты очень неприятного обследования.
– Коста, я понимаю, что происходит. Ты мне нравишься. Очень. И меня к тебе тянет – я не собираюсь называть это обычным смущением только потому, что так было бы удобнее. Но я не смогу просто переспать с тобой, а утром спокойно встретить здесь другую женщину. Я не ищу отношений. Сейчас вообще не ищу. Но если я с кем-то сплю, для меня это уже не «просто». А ты не станешь отказываться от других – и не должен, потому что ничего мне не обещал. Я не хочу тебя переделывать. И себя под твои правила тоже. Поэтому мне лучше не начинать. Наверное, вообще.
Последние слова выходят тише, но подбородок она не опускает. Щёки горят, пальцы сцеплены перед животом, а смотрит прямо на меня.
Не торгуется. Не просит сделать её исключением. Не ждёт, что я красиво совру про других женщин. Просто кладёт между нами своё «хочу» и поверх него – «не буду».
Умная.
Неудобная, блядь.
И от этого я хочу её ещё сильнее.
Член под брюками требует апелляции. Отклонено. Он у меня отвечает за удовольствие, а не за решения.
– Принял. Менять свои правила я не собираюсь. Уговаривать тебя на то, от чего тебе потом будет хреново, – тоже. Но про «не мой формат» больше не неси херню. Я впервые за четыре года перепутал сахар с солью. Тут, блядь, диагноз окончательный.
У неё дёргаются губы. Потом Гера медленно кивает.
