Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"

Автор книги: Тиаверра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Одна.

– Ваши вещи уже там, – говорит мать.

Я перестаю разглаживать салфетку на коленях.

– Наши?

– Твоя сумка и вещи Косты.

– Я поняла, что наши в смысле принадлежат нам. Я хотела уточнить, почему они в одной комнате. Не потому, что это обязательно проблема, просто мы могли бы…

– Могли бы ходить ночью по разным углам и будить весь дом, – заканчивает сестра. – Но мама решила сохранить сон семьи.

Щёки обжигает.

– Мы не обязательно будем… ходить.

– Котёнок, – вмешивается Коста, – не объясняй моей семье, что именно мы можем делать ночью в одной комнате. Они переживут неизвестность.

– Я не это объясняла.

– Тогда тем более остановись, пока отец не вышел на веранду.

Отец сидит напротив.

– Я здесь.

Коста закрывает глаза.

Сестра сгибается над столом от смеха. Мать совершенно спокойно собирает пустые тарелки, будто только что не поселила нас в одной спальне под наблюдением всей семьи.

Я пытаюсь предложить другой вариант:

– Я могу лечь на диване в гостиной. Он большой, и мне правда всё равно. Я обычно сплю спокойно, никому не помешаю, а утром встану раньше и…

Коста кладёт ладонь мне на колено под столом.

Не сжимает. Просто останавливает.

– Мы разберёмся, – говорит он уже без шутки. – Никто не будет решать за тебя, где ты спишь.

Последние слова предназначены мне, хотя слышат все.

Я киваю.

После ужина он первым поднимается наверх. Я остаюсь помочь убрать чашки, но его мать забирает у меня поднос.

– Иди. Ты сегодня достаточно помогла мебели.

Сказано так ласково, что я снова смеюсь.

Наверху тихо. Музыка осталась внизу, голоса приглушают стены. Дверь нашей комнаты открыта. Коста стоит у окна, расстегнув ворот рубашки. На кровати лежат две сумки. Одна моя, вторая его. Между ними – широкое покрывало и кровать, на которой двоим точно не будет тесно.

Он оборачивается.

– Дверь пока открыта специально. Чтобы ты не решила, что семейный заговор уже вступил в силу.

– Я не думаю, что это заговор.

– Ты десять минут объясняла столу, почему можешь спать на диване.

– Я объясняла не столу.

– Моя семья в такие моменты мало отличается. Все молчат и ждут, когда ты закончишь.

Я ставлю рюкзак на кровать и открываю молнию. Она расходится слишком легко.

Косметичка, которую я положила сверху, скатывается на покрывало, раскрывается и высыпает всё содержимое прямо между нами.

Тюбик крема. Расчёска. Зубная нить. Резинка для волос. Маленькие ножницы. Бальзам для губ. Два пластыря, упаковка салфеток и три пакетика чая, которые каким-то образом оказались внутри.

Один пакетик падает Косте на ботинок.

Он поднимает.

– Ромашка.

– Она успокаивает.

– Ты ехала на три дня с моей семьёй и взяла личное успокоительное?

– Я не клала его специально. Наверное, он остался после дежурства.

Коста садится на край кровати и начинает складывать вещи обратно в косметичку. Делает это с неожиданной аккуратностью. Отдельно закрывает ножницы, чтобы не порезали ткань, собирает резинки, возвращает чай.

– Ты можешь остаться здесь, – говорит он, не поднимая головы. – Можешь отправить меня на диван. Можешь закрыть дверь изнутри и спать одна. Ни моя мать, ни сестра, ни я не будем считать, что ты согласилась на что-то ещё вместе с комнатой.

– Я знаю.

– Хорошо.

Он застёгивает косметичку и ставит рядом с моей сумкой.

– Я приму душ и посижу внизу. Решишь – скажешь.

– Коста.

Он смотрит.

– Останься.

В медовых глазах появляется знакомое тепло. Но он не приближается.

– Спать?

Вопрос простой. Ответ тоже должен быть простым.

У меня не получается.

– Я не знаю, будем ли мы сразу спать. То есть… спать. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я х-хочу, чтобы ты остался здесь. Со мной. А дальше мы потом разберёмся.

Коста улыбается.

– Вот теперь понял. Останусь. А с остальным разберёмся без семейного совета и твоего объяснения на сорок минут.

Он встаёт, берёт чистую одежду и выходит в душ.

Дверь оставляет открытой.

Решение остаётся у меня.

• • •

Пока Коста внизу, я переодеваюсь в мягкие домашние брюки и тонкую футболку. Потом долго стою у окна.

В темноте горы почти исчезают. Остаются редкие огни на другом склоне, чёрный силуэт хребта и шум реки, который днём терялся за разговорами. Дом постепенно затихает. Хлопает дверь внизу. Кто-то смеётся. Потом слышны шаги Косты на лестнице.

Он входит уже после душа. На нём тёмные домашние брюки и футболка. Волосы влажные, на предплечье висит полотенце. Останавливается у двери.

– Последний шанс отправить меня к родственникам. Дальше они заснут, и мне придётся стучать, а это унизительно.

– Закрой дверь.

Он закрывает.

Не на замок.

Я подхожу и поворачиваю защёлку сама.

Щелчок получается тихим.

Коста перестаёт улыбаться.

В комнате ничего не меняется. Та же кровать, сумки, стул возле стены, свет от маленькой лампы. Меняюсь я – или только впервые не прячусь за тем, что всё произошло случайно.

Я люблю его. От этого не исчезает ни его честность, ни моё понимание, что однажды сегодняшнего дня мне станет мало. Всё остаётся. Но сейчас я не хочу прятать собственное желание за страхом перед завтрашним утром.

– Коста.

Он ждёт.

Сердце бьётся так громко, что, наверное, его слышно внизу.

– Я х-хочу тебя. Сейчас.

Коста подходит.

Не касается. Останавливается вплотную.

– Тогда покажи, котёнок.

Раньше я ждала бы, когда он решит. Сейчас кладу ладони ему на грудь и целую первой.

Коста отвечает сразу, но руки оставляет вдоль тела.

Это почти нечестно. Его губы двигаются жадно, язык проходит по моему, дыхание тяжелеет – а ладони не помогают, не направляют, не забирают у меня ни одного решения.

Я сама поднимаюсь на носки. Сама обхватываю его за шею. Сама прижимаюсь ближе и чувствую, как под мягкой тканью брюк напрягается член.

Коста отрывается от губ.

– Ты начала. Я пока смотрю.

– Это очень… мешает.

– Что именно?

– То, что ты ничего не делаешь.

– Неправда. Я из последних сил не укладываю тебя на кровать. У меня сейчас идёт огромная внутренняя работа.

– Я её не вижу.

– Зато скоро почувствуешь. Но сначала покажи, чего хотела сама.

От этих слов стеснение не исчезает. Оно остаётся горячим на щеках, заставляет пальцы дрожать, сбивает дыхание. Только больше не останавливает.

Я снимаю с него футболку. Коста поднимает руки, помогая, и снова опускает вдоль тела. Передо мной знакомая грудь, сильные плечи, живот, который напрягается под моими пальцами.

Провожу ладонями вниз медленно. Не потому, что боюсь. Хочу почувствовать весь путь.

Коста следит за каждым движением.

– Дальше, котёнок.

Расстёгиваю брюки. Пальцы не слушаются на пуговице, и на секунду хочется отступить, пошутить, объяснить, что я волнуюсь. Коста не торопит. Только смотрит так, что волноваться становится отдельным видом удовольствия.

Брюки опускаются ниже. Под тёмным бельём его возбуждение уже невозможно не замечать.

Я провожу ладонью поверх ткани.

Коста резко втягивает воздух.

– Вот так, – произносит он тихо. – Не спрашивай, правильно ли. Смотри, что со мной делаешь.

Смотрю.

Мышцы живота напряглись. Пальцы сжались. Медовые глаза стали почти тёмными, а на скулах появилось то жёсткое выражение, от которого раньше мне хотелось отойти подальше и одновременно остаться.

Теперь остаюсь.

Сдвигаю бельё и обхватываю его ладонью. Он горячий, тяжёлый, твёрдый. Уже знакомый – и всё равно каждый раз слишком настоящий для спокойного дыхания.

Коста матерится вполголоса.

Я улыбаюсь.

– Нравится?

– Нет, блядь. Я просто стою голый по пояс с твоей рукой на члене и вспоминаю все молитвы сразу.

– Ты сказал, что будешь смотреть.

– Я смотрю. И с каждой секундой сильнее сомневаюсь в собственном решении.

Я двигаю ладонью ещё раз. Медленнее.

Его бёдра подаются навстречу раньше, чем он успевает остановиться.

Вот что я хотела увидеть.

Не красивого опытного мужчину, который всё знает заранее. Косту, у которого из-за меня срывается дыхание.

Толкаю его в грудь.

Не сильно. Он всё равно садится на край кровати, потому что понимает.

Я остаюсь между его коленями.

– Гера, – предупреждает он, когда я наклоняюсь.

– Что?

– Ничего. Просто хочу, чтобы ты знала: моя выдержка уже собрала вещи и уехала обратно во Владикавказ.

Я касаюсь губами головки.

Коста замолкает.

Не надолго.

– Вот какого хуя ты краснеешь так, будто я тебя заставил, если сама только что закрыла дверь, раздела меня и решила добить языком? – говорит он хрипло. – Не отдавай мне эту победу, котёнок. Она твоя.

От его слов становится легче дышать.

Я провожу языком медленнее, потом обхватываю его губами. Ладонь остаётся у основания и двигается вместе со мной. В раздевалке я всё время боялась ошибиться. Сейчас уже знаю его дыхание, движение бёдер, напряжение пальцев на покрывале.

И знаю, что могу остановиться.

Поэтому не останавливаюсь.

Коста запускает пальцы в мои волосы, собирает их на затылке, но не направляет. Просто держит, чтобы видеть лицо.

– Глаза подними.

Я смотрю.

Он выдыхает тяжёлое, длинное ругательство и всё-таки проводит большим пальцем по моей щеке.

– Ты ещё не понимаешь, что делаешь с мужчиной, когда смотришь снизу вот так.

Я отстраняюсь на вдох.

– Понимаю немного больше, чем в прошлый раз.

– Намного больше. В прошлый раз ты проверяла, получится ли. Сейчас, сука, пользуешься результатами исследования.

Я снова наклоняюсь, но Коста удерживает меня за волосы.

Не тянет. Останавливает.

– Хватит.

– Тебе не нравится?

Он поднимает меня одним движением и ставит между своих ног.

– Мне слишком нравится. А я не собираюсь кончить раньше, чем доберусь до женщины, которая сегодня полдня ходила передо мной в моей куртке и делала вид, что горы виноваты во всём происходящем.

Он снимает с меня футболку.

Теперь руки не держит при себе.

Ладони сразу накрывают грудь, сжимают, большие пальцы проходят по соскам. Коста целует живот, мягкий бок, след от резинки на коже. Не оставляет мне времени решить, какой частью тела нужно смущаться первой.

Я расстёгиваю бюстгальтер сама и бросаю рядом. Домашние брюки Коста стягивает вместе с бельём. Мне приходится опереться на его плечи, чтобы переступить через ткань.

Он остаётся сидеть, а я стою перед ним обнажённая.

В первый раз было страшно занимать столько места в его взгляде.

Сейчас я хочу ещё.

Коста разводит мои бёдра ладонями и проводит языком по коже чуть выше колена. Медленно поднимается, целуя внутреннюю сторону бедра. Я сжимаю пальцы на его плечах.

– Коста…

– Тише. Семья внизу.

– Ты сам всегда говоришь громко.

– У меня голос поставлен. А ты сейчас начнёшь заикаться, и внизу сразу поймут, чем мы тут заняты.

Он касается языком влажных складочек, и ноги действительно перестают держать.

Я упираюсь коленом в край кровати. Коста подхватывает под бёдра и укладывает на покрывало, не прекращая ласки. Несколько медленных движений языком – и всё, что я собиралась сказать о тонких стенах, исчезает.

Пальцы сжимаются в его волосах.

Он поднимает голову.

– Вот так держись. Не за покрывало. Оно тебе ничего хорошего не делает.

– Я и не…

Коста снова касается меня языком.

Слова заканчиваются.

Он знает моё тело лучше, чем в первый раз. Не потому, что выучил набор правильных движений. Чувствует каждую реакцию: где я напряглась, когда пытаюсь стать тише, после какого прикосновения бёдра сами подаются навстречу.

Я не лежу неподвижно. Не жду, когда удовольствие со мной случится. Держу его голову, открываюсь сильнее, двигаюсь к губам сама.

Коста замечает.

Отстраняется ровно настолько, чтобы сказать:

– Охуенно. Ещё утром извинялась перед дверью, а сейчас сама прижимаешь меня к себе. Очень последовательный котёнок.

– Не разговаривай.

Он замирает.

Я тоже.

– Что ты сказала?

Щёки горят, но я не забираю пальцы из его волос.

– П-пожалуйста, не разговаривай сейчас.

Улыбка у него становится совершенно неприличной.

– Моя женщина только что приказала мне заткнуться. В доме моего отца. Историческая поездка.

– Коста.

– Молчу.

Он не молчит, конечно. Матерится мне в кожу, когда я выгибаюсь, коротко хвалит, заставляет не прятать движения. Но длинных речей действительно больше нет.

Удовольствие возвращается быстро. Я уже знаю его начало: дрожь в животе, жар, от которого становится трудно держать ноги, желание сжаться и одновременно открыться сильнее.

Коста не даёт мне уйти от ощущения. Обхватывает бёдра, удерживает там, где ему нужно, и продолжает, пока я не закрываю ладонью губы, чтобы не закричать.

Он отводит мою руку.

– Не кусай себя. Дыши.

Я дышу ему в ладонь.

Оргазм проходит по телу медленно, глубоко, без резкого края. Бёдра дрожат у его плеч, пальцы стискивают волосы, а внутри остаётся только тепло и его имя, которое я всё-таки произношу слишком громко.

Коста поднимается надо мной.

– Вот теперь можно разговаривать?

– Не очень.

– Прекрасно. Значит, моя очередь объяснять.

Он целует меня. Я чувствую собственный вкус и не отворачиваюсь. Обхватываю его за шею, прижимаю ближе, провожу ладонью по члену. Коста вздрагивает.

– Я ещё не закончила.

– Блядь, конечно. Зачем мужчине в горах спокойная ночь, если он привёз невролога с планом убийства.

Я улыбаюсь ему в губы.

– У меня нет плана.

– Это и пугает.

Он достаёт презерватив из бокового кармана сумки.

Я смотрю.

– Ты взял их с собой.

– Я взял чистое бельё, зубную щётку и презервативы. Последовательность приоритетов можешь не анализировать.

– Но ты сказал, что ничего не ожидаешь.

– Я ничего от тебя не ждал. Но презервативы всё равно взял. Я не святой, котёнок. Я очень, блядь, надеялся.

Он надевает презерватив, потом ложится рядом и поворачивает меня на бок, спиной к своей груди. Подкладывает руку под шею, вторую проводит по животу и притягивает ближе.

Положение новое. Очень тесное. Его тело окружает меня сзади, дыхание касается затылка, ладонь накрывает грудь. Коста сгибает мою верхнюю ногу и укладывает себе на бедро.

– Удобно?

– Да.

– Не торопись отвечать.

Я прислушиваюсь к себе. Подушка под головой, спина прижата к его груди, бедро лежит на его ноге. Ничего не тянет, не давит.

– Удобно, – повторяю. – И очень… близко.

– В этом весь смысл.

Он входит медленно.

Первое ощущение – плотность. Потом тепло. Коста не двигается, пока я сама не прижимаюсь к нему сильнее и не выдыхаю.

– Вот так, – говорит он у моего уха. – Ты сама закрыла дверь. Сама подошла. Сама меня раздела. Не смей потом рассказывать себе, что просто разрешила мне взять своё. Сегодня ты выбрала меня первой.

Я поворачиваю голову, насколько могу.

– Я знаю.

– Хорошо. Тогда двигайся.

Я отвожу бёдра и возвращаюсь, глубже принимая его в себя. Коста выдыхает мне в шею и сразу перехватывает ритм.

Не резко. Не торопясь.

Каждое движение чувствуется полностью. Он входит сзади, но не оставляет меня одну перед собой. Ладонь с груди скользит вниз, прижимает живот, потом оказывается между бёдер. Вторая рука обхватывает меня поперёк талии.

Я могу только лежать внутри его объятий, двигаться навстречу и слушать, как у самого уха ломается его привычная уверенность.

– Мягкая вся, – говорит Коста, сжимая грудь. – И какого хуя я раньше считал, что мне достаточно увидеть тебя один раз и забыть к утру?

Сердце пропускает удар.

– Ты так считал?

– Котёнок, я вообще много хуйни считал до твоих шортиков. Сейчас не время для исторического обзора.

Пальцы находят чувствительную точку. Я сжимаюсь вокруг него.

Коста стонет и входит глубже.

– Ещё раз.

Я не понимаю, что именно должна повторить, но тело понимает. Поднимаю бедро выше, двигаюсь назад, сжимаю его внутри.

– Вот. Умница. Не лежи тихо. Покажи, как хочешь.

Я показываю.

Не словами. Прижимаюсь ягодицами, веду его ладонь ниже, переплетаю пальцы и сама усиливаю нажим. Коста на секунду останавливается.

– Блядь, Гера.

В его голосе нет насмешки. Только чистое охуевание.

И это делает со мной больше, чем любая похвала.

Он ускоряется. Кровать едва слышно поскрипывает, но дом молчит. За окном шумит река. В темноте нет ни больничных дверей, ни камеры, ни таймера до следующего этажа. Только его тело за моей спиной, рука между ног и голос у самого уха.

Коста говорит долго, грязно и так точно, что каждое слово будто касается отдельно. Обещает, что запомнит, как я сама потянулась к нему. Рассказывает, что сделает, когда мы вернёмся домой и между нашей кроватью и его семьёй не будет одного лестничного пролёта. Матерится, когда я двигаюсь навстречу слишком смело, и тут же требует повторить.

Я повторяю.

Удовольствие снова поднимается – уже острее. Коста чувствует, прижимает пальцы сильнее и не меняет ритм.

– Не уходи от меня. Вот здесь оставайся.

Я и не ухожу.

Второй оргазм накрывает вместе с глубоким толчком. Я прижимаюсь затылком к его плечу, сжимаю его пальцы своими и теряю дыхание.

Коста продолжает двигаться медленнее, удерживая меня, пока дрожь не становится мягче. Потом снимает мою ногу со своего бедра и вместе со мной перекатывается вперёд. Я оказываюсь на животе, он – сверху, всё ещё внутри.

Коста подтягивает под мои бёдра край покрывала, чуть приподнимая таз. Ладонью опирается рядом с моей головой, не наваливаясь всем весом.

Теперь каждое движение глубже.

Я поворачиваю лицо к нему. Коста целует висок, щёку, находит губы и двигается жёстче – без прежней осторожности, но всё ещё чувствуя каждую мою реакцию.

Мне хорошо. Не правильно, не достаточно, не так, как должно быть.

Просто хорошо.

Я цепляюсь пальцами за его предплечье и двигаюсь навстречу. Коста произносит моё имя сквозь зубы. Ритм сбивается. Ещё несколько глубоких толчков – и он замирает, прижимаясь ко мне всем телом, но удерживая вес на руках.

Несколько секунд мы не говорим.

Потом Коста осторожно выходит, снимает презерватив и уходит в маленькую ванную при комнате. Возвращается с водой и полотенцем.

– Не вставай.

– Я могу сама.

– Можешь. Но сегодня сама уже достаточно поработала. Лежи.

Он помогает мне привести себя в порядок, укрывает, ложится рядом и подтягивает к себе. Я устраиваюсь головой у него на груди.

Сердце бьётся быстро.

Не только после секса.

Коста проводит ладонью по моей спине.

– О чём думаешь?

– О том, что внизу твоя семья.

– Поздно. Они были там весь процесс.

Я прячу лицо у него на груди.

– Не говори так.

– Хорошо. Сделаем вид, что после щелчка замка все внезапно потеряли слух и жизненный опыт.

– Мы были тихо.

– Ты – почти. Я собой горжусь меньше.

Я ударяю его ладонью по груди. Он ловит руку и целует пальцы.

– Не переживай. В этой семье уважают частную жизнь. Просто обсуждают её коллективно.

– Это не помогает.

– Тогда думай о горах.

Я закрываю глаза.

Горы никуда не исчезли. Стоят за окном, огромные и тёмные. Но теперь внутри громче другое.

Я люблю мужчину, который обнимает меня после секса, спорит с техникой, кормит, ловит и сегодня весь день держал меня рядом.

И именно поэтому его «сегодня» больше не кажется мне достаточным.

Она делает его невыносимо ясным.

• • •

Просыпаюсь от света.

Он проходит сквозь неплотные шторы, ложится на стену и на руку Косты у меня на животе. Ночью я уснула в его объятиях. Утром ничего не изменилось: грудь прижата к моей спине, колено лежит между моими ногами, дыхание касается волос.

Я не двигаюсь.

Несколько минут можно не думать, что внизу его семья, что моя одежда разбросана по комнате и что вчера я сама закрыла дверь.

– Если продолжишь так напряжённо притворяться спящей, у тебя заболит шея, – говорит Коста.

– Ты давно не спишь?

– Достаточно, чтобы понять: ты уже мысленно оделась, поздоровалась со всеми и умерла за завтраком.

Я переворачиваюсь к нему.

– Я не умерла.

– Пока мы наверху.

Он целует меня медленно, ещё сонно, и ладонь на талии сжимается сильнее. Тело отзывается сразу – тёплой тяжестью внизу живота, дрожью, желанием придвинуться ближе.

Коста чувствует и улыбается мне в губы.

– Нет, котёнок. Если начнём, моя мать сама поднимется выяснять, почему её сырники остывают.

– Она не станет.

– Ты плохо знаешь женщин моей семьи.

Он всё-таки целует ещё раз. Коротко, но после него мысль об остывших сырниках перестаёт казаться угрозой.

Потом встаёт первым и подаёт мне свою футболку.

– Надень.

– У меня есть моя.

– Твоя лежит возле двери. Если пойдёшь за ней голая, завтрак окончательно сорвётся.

Я забираю футболку и жду, пока он отвернётся.

Коста не отворачивается.

– Ты серьёзно?

– Я уважаю твою стеснительность, но всю ночь провёл внутри тебя. Утром она выглядит немного формальной.

– Это не значит, что я теперь должна спокойно раздеваться при тебе всегда.

– Не должна. Но можешь. Я, если что, возражать не буду ни сегодня, ни в обозримом будущем.

Натягиваю футболку через голову и уже под ней нахожу бельё. Коста наблюдает с выражением человека, которому показали фокус и отказались объяснить секрет.

– Ты сейчас оделась, не показав мне ничего нового.

– Да.

– Жестокая женщина.

– У тебя было достаточно времени ночью.

Он замирает, потом медленно улыбается.

– Вот это сейчас сказала моя заикающаяся булочка, которая вчера извинилась перед машиной?

Я быстро натягиваю мягкие брюки.

– Я не твоя булочка.

– Хорошо. Спускайся, чужая булочка. Посмотрим, поверит ли тебе семья.

За столом уже все.

Разговор на секунду обрывается, когда мы входим вместе. Не полностью. Отец Косты продолжает размешивать сахар, дядя – резать хлеб, мать – раскладывать сырники. Только сестра смотрит сначала на меня, потом на футболку Косты, которая заканчивается на середине бёдер, и молча придвигает ко мне тарелку.

– Спасибо, – говорю я.

Она кивает с такой серьёзностью, что становится ещё хуже.

Коста садится рядом.

– Если кому-то хочется что-нибудь сказать, сначала вспомните, что я знаю семейные тайны всех присутствующих.

– Мы молчим, – отвечает отец.

– Папа, от вашего молчания у неё сейчас загорятся волосы.

Мать ставит передо мной сметану.

– Ешь, Герочка. На свежем воздухе нужно хорошо завтракать.

Никто не спрашивает, почему я в его футболке. От этого краснею ещё сильнее.

Разговор постепенно возвращается. Обсуждают дорогу, погоду и следующую поездку. Мать Косты считает, что в октябре здесь будет особенно красиво, и спрашивает:

– Гера, в следующий раз тоже поедешь?

Я ещё не успеваю проглотить кусочек сырника.

– Поедет, – отвечает Коста.

Все смотрят на него.

Он смотрит на меня.

– Блядь.

Сестра кладёт вилку.

– Долго продержался.

– Я хотел сказать, что она поедет, если захочет.

– Но сказал без этой малозначительной части, – замечает отец.

Коста проводит ладонью по лицу.

– Котёнок, я снова охуел. Исправляюсь. В октябре поедешь с нами, если захочешь?

В его голосе есть раздражение – только на самого себя. И что-то ещё. Уверенность, что в октябре я всё ещё буду рядом.

– Поеду, – отвечаю я.

Улыбка появляется сразу.

Он под столом кладёт ладонь мне на колено. Просто держит, пока мать добавляет мне ещё один сырник, а сестра объявляет, что теперь будет фиксировать каждую официальную попытку брата спрашивать разрешение.

После завтрака Косте звонят.

Он смотрит на экран, и пальцы на моём колене на секунду замирают.

– Я выйду.

Имя я не вижу. Узнаю позже, когда иду наверх за свитером и слышу его голос с открытой веранды.

– Лика, нет.

Я останавливаюсь на лестнице.

Подслушивать нельзя. Спуститься обратно – значит пройти мимо двери и всё равно услышать.

– Потому что не хочу приезжать, – говорит Коста. После паузы добавляет: – Ты здесь ни при чём. Я просто не хочу.

У меня внутри становится легче.

Слишком рано.

– Не знаю, что будет потом. Сегодня ответ – нет.

Тишина длится несколько секунд.

– Нет, я никого не обманываю. Гера знает, какой я. Не жди меня. Если захочу – позвоню сам.

Он отключается.

Я успеваю подняться ещё на две ступеньки прежде, чем дверь веранды открывается.

– Слышала? – спрашивает Коста.

Лгать бессмысленно.

– Да.

Он подходит ближе, но не касается.

– Я мог бы сказать, что между нами давно ничего нет. Это было бы удобно и пиздёж. Сегодня я не хочу к ней. Вчера не хотел. Все эти дни – тоже. Что будет потом, не знаю.

От честности должно становиться проще.

Мне не становится.

– Я понимаю.

– Нет. Ты сейчас опять собираешься понять меня так хорошо, что самой станет больно.

Он берёт меня за подбородок и поднимает лицо.

– Не надо делать вид, что тебе всё равно.

– Я не делаю. Мне больно.

У него напрягается челюсть.

– Знаю.

Вот она – та самая правда, которую я знала до поездки, до его семьи, до комнаты и утра в его футболке.

Только ночью она лежала где-то далеко, за горами.

Теперь стоит между нами.

Коста проводит большим пальцем по моей щеке.

– Я не поеду к ней сегодня.

– Я услышала.

Сегодня.

Он не врёт. Не прячет телефон. Не делает из меня глупую девочку, которую можно успокоить правильными словами.

И всё равно одного честного «сегодня» мне уже мало.

– Я возьму свитер, – говорю я.

Коста отпускает.

Оставшийся день проходит хорошо. Именно это оказывается труднее всего.

Мы гуляем по дороге над долиной. Сестра фотографирует нас, пока Коста пытается вытащить из моих волос сухую травинку. Его мать учит меня заворачивать начинку в тесто и хвалит слишком щедро. Отец вечером разливает чай и рассказывает историю, которую все, кроме меня, слышали много раз.

Коста остаётся рядом.

Не давит. Не требует разговора. Только иногда касается поясницы, подаёт руку на ступеньках и смотрит так, будто понял больше, чем я сказала.

В понедельник после обеда мы уезжаем.

Горы медленно отступают за окнами. Его сестра на этот раз едет с родителями, и в машине тихо. Коста держит руль одной рукой. Вторую кладёт между нами ладонью вверх.

Я смотрю несколько секунд, потом вкладываю свою.

Это не решение.

Просто я всё ещё люблю его.

Телефон Косты подключён к машине. Сообщение появляется на экране над панелью, когда до города остаётся меньше получаса.

Рита: «Финальное мероприятие подтвердили на четверг, в одиннадцать. Гера после ночного дежурства, но Наталья Андреевна сказала, что к десяти её отпустят. Текст пришлю вечером».

Коста читает и медленно убирает ногу с газа.

– Кто, блядь, опять подтвердил тебя без тебя?

– Наверное, Наталья Андреевна. Если меня отпустят к десяти, я успею переодеться и…

– Я не спрашивал, успеешь ли ты. Я спросил, какого хуя твоё время снова поделили люди, которым даже в голову не пришло позвонить тебе.

Я перечитываю сообщение.

Вчера меня спросили, хочу ли я приехать сюда ещё раз.

Сегодня за меня уже решили, что после ночного дежурства я успею на съёмку.

До города ещё полчаса.

А мне уже хочется обратно.