Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"

Автор книги: Тиаверра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Очень хочется.

Спускаюсь на один пролёт. Здесь нет окон, только серые стены, металлические перила и гул вентиляции. Дверь наверху закрывается за спиной.

Гера не обязана идти следом.

Идёт.

Слышу её шаги. Медленные сначала, потом быстрые.

– Коста.

Не останавливаюсь.

– Коста, пожалуйста, не уходи.

Вот теперь останавливаюсь.

На площадке между этажами разворачиваюсь. Гера стоит на две ступени выше. Поэтому наши лица почти на одном уровне. Одной рукой держится за перила, другой сжимает край халата. Щёки горят после спора, дыхание сбилось.

– Я не ухожу от тебя. Я иду к машине.

– Это сейчас одно и то же.

У неё получается сказать это почти без запинки.

– Ты остаёшься на смену. Я не буду стоять рядом и делать вид, что мне нравится.

– Я не прошу, чтобы тебе нравилось.

– Тогда чего ты просишь?

Гера смотрит на меня долго. Взгляд срывается на губы, возвращается к глазам. Пальцы сильнее сжимают ткань халата.

– Не уходи от меня злым.

– Я злой.

– Я вижу.

– И буду злой, даже если останусь.

– Тогда останься злым.

Всё внутри меня на секунду становится очень тихим.

Не потому, что она уступила. Гера остаётся на смену. Не забирает ни одного слова. Просто не хочет, чтобы я унёс злость и оставил её одну додумывать, вернусь ли вообще.

– И что мне делать злым рядом с тобой?

Она краснеет ещё сильнее.

Смотрит на лестницу вверх, вниз, потом снова на меня.

– П-поцелуй меня.

Я уже трахал её до дрожи.

Думал, после этого станет легче. Организм получит всё, чего требовал с утра в серых шортах, и перестанет реагировать на каждый её вдох как на личное приглашение.

Нихуя.

Теперь я знаю, какая Гера на вкус, как сжимается вокруг меня, как выглядит сверху, когда забывает стесняться. Моё тело не успокоилось. Оно выучило её и требует повторить весь материал без выходных.

А котёнок стоит на ступени выше, спорит со мной, не отдаёт смену и сама просит поцелуй.

– К стене, – говорю я.

Гера сглатывает.

Спускается на площадку. Делает два шага назад, пока лопатки не касаются холодной стены.

Я остаюсь на месте.

– Халат сними.

Она медленно стягивает его с плеч. Складывать негде. Гера оглядывается на перила.

– На перила.

– Он помнётся.

– Гера.

– Да.

Гера аккуратно перекидывает халат через перила и снова прижимается к стене. Тёмно-синий скраб подчёркивает грудь, талию и всё остальное, что ещё недавно пряталось под больничной одеждой, а теперь имею несчастье помнить на ощупь.

Подхожу.

– Руки мне на плечи.

Она кладёт ладони осторожно, будто мы снова на первой съёмке. Пальцы дрожат.

– Крепче.

Гера обхватывает плечи. Я ставлю ладонь рядом с её головой и наклоняюсь, но останавливаюсь в нескольких сантиметрах.

– Ты сама меня остановила.

– Я знаю.

– Сама попросила остаться.

– Да.

– И смену всё равно не отдашь.

Щёки у неё становятся почти алыми.

– Не отдам.

Вот за это и целую.

Не мягко. Не осторожно. Вжимаю её в стену всем телом, захватываю губы, провожу языком глубоко и жадно, забирая дыхание, которое она пыталась сохранить для следующего объяснения.

Гера тихо стонет и тянется ко мне. Пальцы впиваются в плечи. Она уже не отвечает по правилам и не думает, правильно ли двигает губами. Просто целует меня обратно – горячо, неловко, с такой честной жадностью, что член упирается в брюки почти больно.

Одной рукой обхватываю её затылок. Вторую запускаю под верх скраба.

Кожа на животе горячая. Провожу ладонью вверх, накрываю грудь через мягкую ткань белья и сжимаю.

Гера выгибается.

– Тише, котёнок.

Она кивает прямо в поцелуе.

На лестнице слышно всё: вентиляцию, наше дыхание, далёкий удар двери двумя этажами ниже. Никто сюда не идёт. Но больница остаётся больницей, и я не собираюсь превращать её в зрительный зал.

Отрываюсь от губ. Гера тянется следом.

– Ноги шире.

Она смотрит на меня огромными глазами.

Потом переставляет одну ступню.

Мало.

Касаюсь коленом внутренней стороны её бедра и развожу сильнее. Встаю между ног, удерживая у стены собственным телом.

– Коста, мы… здесь…

– Ты знала, куда пошла за мной.

– Я хотела поговорить.

– Поговорили. Ты остаёшься, я бешусь, а теперь целую тебя так, как хочу.

– Я просила поцеловать.

– Пока только это и делаю.

У неё дрожат губы. Не от страха. Гера слишком сильно пытается не улыбнуться.

– Ты невозможный.

– Зато заняты обе руки.

Провожу пальцами вниз по животу. Под поясом скраба ладонь останавливается.

Смотрю на неё.

Гера понимает без вопроса. Краснеет, прикрывает глаза на секунду, потом сама ослабляет завязанный шнурок на брюках.

Вот так.

Не длинная речь. Не список. Один маленький узел, который она развязала для меня сама.

Запускаю ладонь под пояс и бельё.

Она уже мокрая.

От поцелуя, от ссоры, от моего голоса – мне похуй от чего именно. Главное, что не потому, что надо. Не ради благодарности, не ради правильной реакции и не чтобы удержать меня рядом.

Гера сама попросила.

Провожу двумя пальцами по влажным складочкам, снизу вверх, медленно. На чувствительной точке задерживаюсь и слегка нажимаю.

Её колени подгибаются.

Прижимаю сильнее к стене бедром.

– Стой.

– Я с-стою.

– Плохо стоишь. Держись за меня.

Она обхватывает мою шею. Прячет лицо рядом с ухом, и я чувствую жар её щеки.

Пальцы двигаются снова. Уже не осторожно. Я знаю, как она откликается, где дыхание начинает рваться, после какого движения прижимается ко мне всем телом. В постели изучал медленно. Сейчас пользуюсь знаниями нагло и без единой лишней лекции.

Гера пытается свести ноги.

Не даю.

Удерживаю коленом, второй рукой сжимаю ягодицу через ткань и веду пальцами быстрее.

– Коста…

Моё имя выходит скомканным, тёплым, почти без голоса.

– Я здесь.

– Я…

– Не объясняй. Просто держись.

Она кивает у моей шеи. Потом губами касается кожи под ухом – не целует даже, просто пытается куда-то деть дыхание.

Я вхожу в неё двумя пальцами.

Гера резко втягивает воздух и сжимается вокруг них. Мокрая, горячая, мягкая. Та же женщина, которую я уже имел целиком, но сейчас мне достались только несколько сантиметров тесного пространства под больничным скрабом – и этого хватает, чтобы у меня потемнело в голове.

Большим пальцем продолжаю ласкать клитор. Двумя другими двигаюсь внутри, подбирая ритм по тому, как напрягаются её бёдра.

– Вот так, котёнок. Не думай. Ты уже всё сказала.

Гера тихо всхлипывает. Пальцы на моей шее сжимаются сильнее. Она снова произносит моё имя – на этот раз совсем неправильно, с обломанным первым звуком.

Охуительно.

Я хочу расстегнуть свои брюки, развернуть её к стене и войти сзади так глубоко, чтобы она забыла и про смену, и про мои правила, и про весь ебучий коридор за дверью.

Не делаю.

Она попросила поцелуй. Потом сама развязала шнурок и пустила мою руку под одежду. Трахнуть её она не просила, а я не стану устраивать полноценный секс на больничной лестнице только потому, что у обоих снесло крышу.

Но от своих пальцев котёнка всё равно доведу до конца.

Сильнее прижимаю пальцы внутри, меняю угол, и Гера перестаёт держать колени. Полностью повисает на мне, пряча лицо в шее. Я удерживаю её у стены бедром и ладонью на ягодице, не позволяя сползти.

– Коста… я сейчас…

– Знаю. Кончай. Я тебя держу.

Её накрывает сразу.

Тело напрягается, внутри она сжимается вокруг моих пальцев, плечи мелко дрожат. Гера кусает собственную губу, чтобы не закричать, и всё равно выдыхает моё имя мне в шею.

Я продолжаю двигать рукой медленнее, пока последние волны не отпускают её. Потом останавливаюсь.

Не убираю пальцы сразу.

Держу Геру, слушаю, как она пытается вспомнить дыхание, и думаю только об одном: я нихуя не решил.

Не стал её мужчиной от одного семейного обеда.

Не перестал быть собой после одной ночи.

Не получил права распоряжаться её временем, даже если теперь знаю, как она звучит, когда кончает от моих рук на этой ебучей лестнице.

Но уходить злым уже не хочется.

Хочется унести её отсюда, запереть дома и продолжить без формы, стен и остатка здравого смысла.

Убираю руку. Поправляю бельё и брюки, затягиваю шнурок. Гера всё ещё держится за мои плечи.

– Ноги работают?

Она осторожно переносит вес с одной на другую.

– Наверное.

– Это не медицинский ответ.

– Я сейчас не как врач.

– Слава богу.

Снимаю халат с перил и помогаю ей надеть. Сначала один рукав, потом второй. Волосы выбились из хвоста, губы припухли, лицо такое, что в отделение её выпускать нельзя ещё минут пять.

Провожу большим пальцем по нижней губе.

– Смена остаётся?

Гера смотрит виновато.

Но кивает.

– Да.

– Блядь.

– Я предупреждала.

– Ты только что кончила от моих рук, а через минуту уже снова объясняешь мне, где я неправ.

– Это не связано.

– Я начинаю понимать.

Она собирается объяснить подробнее, но я целую её ещё раз. Коротко. Уже без злости.

– Это ничего не решило, – шепчет Гера.

– Решило. Я больше не хочу уйти.

– А остальное?

– Остальное как было. Ты остаёшься на дежурство. Я всё ещё считаю это хуёвой идеей. Ты всё ещё считаешь, что я охуел.

– Я не говорила этого.

– У тебя было такое лицо.

Она прячет улыбку и поправляет халат.

Наверху хлопает дверь.

Мы успеваем отойти друг от друга до того, как на лестнице появляются шаги. Гера берётся за перила и поднимается первой. На третьей ступени оборачивается.

– Ты придёшь домой?

Вопрос осторожный. Не «когда». Не «будешь ждать». Она всё ещё не считает, что может требовать.

– Я там живу, котёнок.

– Я имела в виду… ты будешь дома, когда я вернусь? Завтра. После смены.

– Встречу. И привезу тебе завтрак.

Она кивает и уходит наверх.

Я остаюсь на площадке ещё на минуту.

Член стоит так, будто переговоры закончились полной победой, хотя лично я получил только мокрую руку и новую проблему.

Гера не отдала смену.

Не уступила.

И всё равно остановила меня одним «не уходи».

Котёнок, блядь, действительно отрастил когти. Просто царапает ими пока не меня.

Себя защищает.

И это действует сильнее всего.

Телефон вибрирует в кармане.

Мать.

Отвечаю, спускаясь дальше.

– Да.

– В субботу все едем в Фиагдон. На три дня. Отец уже договорился насчёт дома. Геру возьми, ей нужно хоть немного увидеть горы, а не только вашу больницу.

Обычно семейные поездки я согласовываю долго, громко и в итоге приезжаю отдельно, потому что не собираюсь подстраивать жизнь под общий выезд.

Сейчас даже не думаю.

– Хорошо. Мы будем.

За спиной становится тихо.

Оборачиваюсь.

Гера стоит у двери на верхней площадке. Видимо, вернулась сказать что-то ещё и услышала.

– Кто «мы»? – спрашивает она.

– Я и ты.

– Ты только что согласился за меня?

Мать всё ещё на линии.

– Да, – отвечаю обеим сразу.

Гера медленно открывает губы.

Я уже вижу, как внутри неё собирается длинная, вежливая и очень сердитая речь о мужчине, который только что получил по голове за одну команду и тут же полез распоряжаться её выходными.

– Если не хочешь – скажешь, – добавляю я. – Но сначала подумай. Три дня, горы, нормальная еда и ни одного рекламного ролика.

– Коста, дело не только в том, хочу ли я в горы. Ты опять… ты же только что… Мы буквально пять минут назад говорили о том, что нельзя решать за меня, а теперь ты сообщил своей маме, что я еду, хотя даже не спросил, свободна ли я. И я, возможно, свободна, но это совершенно не…

Мать смеётся в телефоне.

Я тоже.

Гера краснеет и продолжает объяснять.

Котёнок, скорее всего, поедет со мной в Фиагдон. Правда, сначала закончит эту речь и заставит меня отдельно признать, что я опять охуел.

А пока она сердито заикается на верхней площадке, меня наконец догоняет простая хуета.

Ещё недавно я не мог сказать, захочу ли её завтра.

Сегодня уже занял для неё место в своём следующем выходном.

Никому ничего не обещал.

Просто какого-то хуя снова сказал «мы».

Глава 12. Горы не умеют молчать

Гера

В пятницу вечером Коста всё-таки спрашивает, хочу ли я поехать.

Не сообщает, не ставит перед фактом и даже не добавляет, что уже всё решил. Просто входит на кухню, останавливается напротив стола и произносит с таким выражением лица, будто нормальный вопрос требует от него особой силы воли:

– Ты свободна до понедельника?

– Да.

Он шумно выдыхает.

– Хорошо. Теперь вторая, самая унизительная для меня часть. Хочешь поехать с нами в Фиагдон?

Я выдерживаю паузу. Не потому, что сомневаюсь. Хочется запомнить мужчину, который вчера согласился за меня, сегодня признал, что охуел, а теперь стоит посреди собственной кухни и честно ждёт ответа.

– Хочу.

– Слава богу. А то я уже чувствовал, как у меня от вежливости сводит челюсть.

Так я оказываюсь в семь утра перед домом его родителей с дорожной сумкой, рюкзаком и твёрдым намерением никому не мешать.

Последнее заканчивается первым.

Во дворе стоят две машины, пять человек и столько вещей, будто семья Котаевых собирается не на три дня в горы, а основывать там отдельное поселение. Из открытого багажника торчат пледы. Возле калитки выстроились пакеты с едой. Отец Косты держит ящик с инструментами, мать – ещё одну сумку, младшая сестра – стакан кофе и телефон. Работает пока только телефон.

Коста забирает мою сумку сразу.

– Я сама донесу.

– Знаю. Именно поэтому забрал.

– Она не тяжёлая.

Он взвешивает её в руке и смотрит на меня.

– Котёнок, ты едешь на три дня. Зачем тебе в горах то, что весит как пациент после праздничного застолья?

– Там одежда. И обувь. И аптечка. Небольшая. Ещё зарядные устройства, средства гигиены, две книги, потому что я не знала, какую захочу читать, хотя, скорее всего, не успею ни одну, и запасной свитер. В горах может быть холодно.

– Я понял. Если нас отрежет от цивилизации, ты откроешь филиал аптеки, библиотеки и магазина трикотажа.

– Зато у меня всё есть.

– Теперь у меня всё есть, – поправляет он и убирает сумку в багажник.

Я наклоняюсь за большим тёмным пакетом у заднего колеса.

– Этот не трогай.

– Почему?

– Потому что там банки.

– Я аккуратно.

– Именно этой фразой обычно начинается всё, что я потом ловлю.

Пакет уже в моих руках. Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к багажнику и задеваю локтем открытую дверцу машины.

Удар получается негромким, но убедительным.

– Простите, – говорю я раньше, чем успеваю подумать.

Сестра Косты медленно опускает телефон.

– Она сейчас извинилась перед машиной?

– Перед дверцей, – уточняет Коста. – Машина целиком пока не заслужила.

Щёки нагреваются.

– Я сказала машинально.

– Не оправдывайся. Дверца стояла на твоём пути и вела себя вызывающе.

Он забирает у меня пакет, проводит пальцами по локтю, проверяя, не ушиблась ли я, и разворачивает меня за плечи в сторону крыльца.

– Стой здесь.

– Я могу помочь.

– Уже помогла. Теперь я знаю, что кузов крепкий.

– Коста, не командуй девочкой, – говорит его мать, подходя с сумкой.

– Я не командую. Я создаю вокруг неё зону, где предметы временно лишены права нападения.

Отец ставит ящик в соседнюю машину и спокойно произносит:

– Дверь была открыта.

– Папа, не разрушай красивую версию.

Все смеются. Не надо мной – вместе со мной, хотя я понимаю это не сразу. Мать Косты суёт мне в руки тёплый свёрток в салфетке. Пахнет тестом, сыром и чем-то домашним, от чего утро внезапно перестаёт быть ранним.

– Поешьте в дороге. Он наверняка сказал, что выехал после завтрака.

– Я сказал, что накормлю её.

– Сказать и накормить – разные вещи.

– Мама, я врач. Я способен организовать женщине завтрак.

– Тогда почему она держит мою лепёшку?

Коста смотрит на свёрток у меня в руках, потом на мать.

– Потому что в этой семье невозможно выиграть тендер на кормление.

Пока они спорят, отец переставляет его машину ближе к бордюру. Между пассажирской дверью и тротуаром остаётся ровная полоса без ям, сумок и торчащих ножек складного стула.

Коста замечает мой взгляд.

– Не обольщайся. Он бережёт подвеску.

Отец закрывает машину.

– Я берегу невролога. Подвеска у тебя крепче.

Мне снова становится жарко, хотя утренний воздух прохладный.

В первую машину садятся родители Косты. Его сестра устраивается у нас сзади, объяснив матери, что обязана лично проследить, не высадит ли брат меня после первого длинного объяснения. Я занимаю переднее сиденье. Коста проверяет, пристегнулась ли я, убирает ремень моей сумки из-под двери и только потом заводит двигатель.

– Я могла проверить сама.

– Могла.

– Но ты всё равно проверил.

– Я живу с тобой почти две недели. У меня уже сформировались профессиональные деформации.

– Ты анестезиолог. Мои ремни и сумки не относятся к твоей профессии.

– Теперь относятся. У меня появилась узкая специализация: обеспечение жизнедеятельности одного невролога, который считает окружающую мебель социально активной.

С заднего сиденья раздаётся голос сестры:

– Ты с ней всегда так разговариваешь?

– Нет. Иногда она спит.

– Я не так много сплю.

– Вот именно. Это мой единственный отпуск.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть улыбку. Не получается. Коста видит отражение в стекле и улыбается тоже.

Город остаётся позади постепенно. Сначала редеют дома, потом дорога становится свободнее, и горы, которые во Владикавказе всё время присутствуют между зданиями, начинают приближаться. Я привыкла видеть их как красивую границу горизонта. Издали они казались почти плоскими, нарисованными поверх неба.

Теперь дорога идёт прямо к ним.

Я достаю телефон, открываю карту и сразу убираю. Синяя линия ничего не объясняет. На экране нет воздуха, который становится прозрачнее, нет света на склонах и ощущения, что привычный размер мира меняется с каждым поворотом.

– Записываешь маршрут? – спрашивает Коста.

– Хотела. Потом решила просто смотреть.

– Правильное решение. Навигатор здесь всё равно считает, что он главный. Мы с ним давно не сошлись характерами.

– Ты не сошёлся характерами с тостером, кастрюлей и навигатором.

– Техника первая начала.

Сестра смеётся, потом достаёт из сумки ещё один свёрток.

– Мама сказала проследить, чтобы Гера поела.

– Я уже ем.

– Это было сорок минут назад.

– Двадцать семь, – уточняю я, глядя на часы.

Коста бросает на меня быстрый взгляд.

– Не помогай им устанавливать график кормления. Они потом будут являться по таймеру.

Сестра протягивает мне кусок пирога между сиденьями. Я беру, потому что отказать его семье почти так же трудно, как ему, только у них для этого не требуется приближаться и смотреть медовыми глазами.

Через несколько минут сестра засыпает, положив голову на свёрнутую куртку. В машине становится тише. Коста ведёт одной рукой, вторую держит на рычаге, иногда касается моих пальцев, когда я кладу ладонь рядом. Не берёт специально. Не требует. Просто оставляет руку так, чтобы я могла решить сама.

Я двигаю пальцы ближе.

Он переплетает их с моими сразу.

После вчерашней лестницы прикосновение кажется почти невинным. Именно поэтому от него внутри становится теплее, чем от всех его грубых слов и уверенных рук.

Мы останавливаемся у смотровой площадки над Кадаргаванским каньоном. Родители уже ждут возле своей машины. Воздух здесь холоднее. Внизу, между скалами, шумит Фиагдон, и огромный камень застрял над водой так, будто кто-то бросил его и передумал отпускать.

Я подхожу ближе к ограждению.

Коста тут же оказывается рядом.

– За перила не перегибайся.

– Я не собиралась.

– Хорошо. Значит, моё предупреждение сработало заранее.

– Или я умею смотреть вниз, не падая.

– Эту гипотезу мы пока не подтвердили достаточным количеством наблюдений.

Он расстёгивает свою куртку, снимает и кладёт мне на плечи.

– Мне не холодно.

– Конечно. Поэтому у тебя пальцы ледяные.

– Здесь ветер.

– Я заметил. Куртка как раз для этого изобретена.

Она пахнет им. Кофе, прохладным воздухом и чем-то тёплым, что я уже узнаю раньше, чем успеваю назвать. Рукава закрывают пальцы. Коста застёгивает молнию до середины, проводит ладонью по моему плечу и отходит к отцу, который зовёт его посмотреть что-то в багажнике.

В больнице Коста тоже всегда знает, что делать. Там его уверенность принадлежит профессии: обучению, опыту, десяткам решений, которые он принимает быстрее других. Здесь ему не нужны халат, бейдж и люди, освобождающие проход от одного голоса.

Он знает, где лучше остановиться. Как закрепить ремень на багажнике. Какой поворот после Дзивгиса не нужно отдавать навигатору. О чём спорит отец, когда говорит слишком спокойно. Как заставить сестру надеть шапку, не произнеся ни одного слова о заботе.

Коста не становится другим.

Просто здесь я впервые вижу, что дело не в белом халате. Он и без него замечает всё вокруг и первым понимает, что нужно сделать.

И мне от этого становится опасно хорошо.

• • •

Гостевой дом стоит выше дороги, на склоне неподалёку от Верхнего Фиагдона. Двухэтажный, деревянный, с широкой верандой и окнами на долину. За домом начинаются тёмные сосны. Внизу блестит река, а горы стоят так близко, что кажется, вечером они должны заглянуть в окна.

Хозяин оставил ключ отцу Косты. Семья бывает здесь не первый раз, поэтому все сразу расходятся по знакомым делам. Мать открывает кухню. Сестра выбирает комнату. Отец проверяет отопление. Коста обходит дом, дёргает ручки, открывает воду, находит заедающую защёлку на двери веранды и начинает разбираться с ней раньше, чем снимает куртку.

Я пытаюсь помочь разгрузить машины.

К третьему пакету Коста перехватывает меня у лестницы.

– Что у тебя в руках?

– Еда.

– Чья?

– Ваша. То есть наша на эти три дня. Я не присваиваю еду, просто не знаю, как правильно сказать.

– Правильно сказать: «Коста, возьми тяжёлый пакет».

– Он не тяжёлый.

– Я уже слышал эту семейную легенду про твою способность носить всё самой. Отдай.

– Там только банки и контейнеры.

– Именно. Если уронишь, моя мать сначала спасёт еду, потом тебя, а меня добьёт за то, что позволил. Отдай, пока все живы.

Он забирает пакет и одновременно ногой отодвигает с моего пути свёрнутый удлинитель.

Я замечаю.

– Ты всё убираешь передо мной.

– Я и без тебя люблю порядок.

С крыльца сестра громко спрашивает:

– С каких пор?

Коста даже не оборачивается.

– С тех пор, как в моём доме появилось природное явление с голубыми глазами.

Мне приходится смотреть под ноги, чтобы скрыть лицо. Это полезно: возле ступеньки лежит ещё один пакет.

Я обхожу его.

Коста удовлетворённо кивает.

В доме быстро становится шумно и тепло. Приезжают дядя Косты с женой и двоюродный брат. На кухне сразу не хватает свободных поверхностей. Кто-то режет сыр, кто-то открывает окна, кто-то спорит, где лежат шампуры, хотя готовить собираются только вечером. Я остаюсь в центре этого движения и всё время пытаюсь найти место, где буду полезна.

Мать Косты отправляет меня на веранду с салфетками.

Там сестра раскрывает складной стол.

– Подержишь край?

– Конечно.

Я ставлю салфетки на лавку и берусь за столешницу. Стол тяжёлый, но вдвоём мы легко переворачиваем его ножками вниз. Одна металлическая распорка не встаёт в паз. Сестра наклоняется, тянет её на себя, я придерживаю край и одновременно пытаюсь расправить рукав свитера, который завернулся под ладонью.

Раздаётся щелчок.

Стол встаёт.

Мой рукав остаётся внутри механизма.

Я осторожно тяну руку.

Стол едет за мной.

– Подожди, – говорю я. – Кажется, я…

Сестра выпрямляется.

– Что?

– Я прикрепилась.

Несколько секунд мы обе смотрим на серую ткань, зажатую между распоркой и рамой. Потом сестра начинает смеяться.

– Не двигайся. Я позову Косту.

– Не надо звать Косту. Мы можем просто поднять фиксатор обратно.

Мы пробуем.

Стол складывает одну ножку и наклоняется на меня.

Я удерживаю столешницу свободной рукой. Сестра ловит край.

– Теперь точно не двигайся.

– Я и не двигаюсь. Стол движется вместе со мной.

На веранду выходит отец Косты. Оценивает стол, мою вытянутую руку и сестру, которая уже не может нормально дышать от смеха.

– Что случилось?

– Ничего серьёзного, – отвечаю я. – Рукав попал в фиксатор. Мы сейчас освободим.

– Коста! – зовёт он в дом.

– Не надо было…

Поздно.

Коста появляется в дверях с отвёрткой в руке. Сначала смотрит на меня. Потом на стол. Потом снова на меня.

– Я оставил тебя без наблюдения на четыре минуты.

– Я не виновата. То есть частично виновата, потому что держала край, но механизм закрылся сам.

– Конечно. Дверь утром тоже напала первой.

Он ставит отвёртку на лавку, подходит и кладёт ладонь мне на талию.

– Не тяни ткань. Порвёшь.

– Я уже не тяну.

– Хорошо. Стол отпусти.

– Он упадёт.

– Я держу.

Он действительно держит – одной рукой стол, другой меня. Я разжимаю пальцы. Коста передаёт стол отцу, приседает возле механизма и приподнимает металлическую распорку. Сестра освобождает ткань.

Рукав остаётся целым.

Коста проводит пальцами по моей кисти, проверяя, не защемило ли кожу.

– Больно?

– Нет. Только неловко.

– Это у тебя хроническое. Жизни не угрожает.

Из дома выходит мать.

– Что опять?

Сестра отвечает сквозь смех:

– Рукав зажало. Мы хотели сами, но стол начал складываться.

Дядя Косты, услышавший последнюю фразу, заглядывает на веранду.

– Фиксатор придерживать надо было.

Коста выпрямляется, не убирая ладони с моей талии.

– Спасибо. В следующий раз это обязательно поможет. Всё, стол цел, невролог тоже. Больше двух врачей к механизму не подпускайте.

Смеются все.

Я тоже.

Не потому, что мне не стыдно. Щёки горят так, будто к веранде подключили отдельное отопление. Но Коста всё ещё держит меня, его отец спокойно защёлкивает механизм правильно, сестра расправляет мой рукав, а мать уносит салфетки на уже безопасный стол.

Никто не раздражается.

Никто не спрашивает, почему со мной всё время что-нибудь происходит.

Мне просто освобождают руку, и через минуту все снова говорят одновременно. Сестра сдвигает мне место на лавке, мать ставит передо мной тарелку. Ничего страшного не случилось.

• • •

После обеда мы едем выше по ущелью. Отец Косты ведёт первую машину. Коста – вторую. На этот раз сзади сидят его дядя и сестра, поэтому разговаривать приходится через их спор о музыке.

Дорога становится уже. Склоны поднимаются по обе стороны, свет ложится на камень большими неровными пятнами. Коста знает каждый поворот. Заранее сбрасывает скорость перед участками, где асфальт хуже, сигналит знакомой машине, спорит с отцом по телефону о месте для остановки и всё равно успевает следить, застегнула ли я куртку.

– Я застегнула.

– Вижу.

– Тогда почему смотришь?

– Потому что могу. Не отвлекай водителя сложными вопросами.

У небольшого подъёма машины останавливаются. Дальше идём пешком – недолго, по широкой тропе над долиной. Я сначала стараюсь держаться рядом с женщинами. Потом Коста каким-то образом оказывается слева от меня, со стороны склона, и идёт медленнее обычного.

– Ты можешь идти быстрее, – говорю я.

– Могу.

– Но не идёшь.

– Тоже верно.

– Из-за меня?

Он останавливается и смотрит вниз, на мои ботинки.

– У тебя нормальная обувь, дорога сухая, подъём несложный. Я не считаю, что ты сейчас упадёшь.

– Спасибо.

– Я просто знаю, что если уйду вперёд, ты по дороге увидишь камень с усталым выражением лица, решишь ему помочь и окажешься где-нибудь в соседнем ущелье.

– У камней нет выражения лица.

– Вот. Ты уже начала рассматривать.

Я смеюсь и всё-таки беру его за руку.

Он на секунду сбивается с шага.

Потом сжимает пальцы и ведёт дальше.

С вершины небольшого подъёма дом кажется игрушечным. Дорога тонкой полосой огибает склон, крыши лежат в долине, а над ними стоят горы – не декорация, не фон и не красивое завершение города. Здесь они занимают почти всё. От этого собственные мысли должны были стать меньше.

Мои, наоборот, звучат яснее.

Я люблю Косту.

Не только его руки, после которых тело перестало казаться неправильным. Не только красивое лицо, голос и способность войти в любое помещение так, будто его там ждали.

Я люблю, как он идёт рядом, хотя мог бы давно быть впереди. Как прячет заботу за руганью, но всё равно поправляет матери капюшон. Как спорит с отцом, а через минуту молча принимает у него тяжёлую сумку. Как с утра переставил машину к ровному бордюру и сделал вид, будто это случайность.

Люблю мужчину целиком.

А он по-прежнему обещает мне только сегодняшний день.

Горы всё равно остаются прекрасными. Только радость от них уже не получается лёгкой.

На обратном пути я начинаю отставать. Не от усталости – хочется смотреть вокруг, запоминать цвет камня, узкие полосы снега высоко на склонах, тень от облака, которая медленно проходит по долине.

Коста возвращается за мной.

– Почему отстала?

– Хотела ещё немного посмотреть.

Он встаёт рядом. Не торопит.

Внизу слышны голоса его семьи. Сестра зовёт нас и машет рукой. Коста отвечает так громко, что птицы над склоном меняют направление.

– Можно было просто помахать, – говорю я.

– Я вырос среди людей, которые машущую руку считают началом отдельного разговора.

– Здесь ты очень…

Слово не находится.

– Красивый? Сильный? Охуенный? Не ограничивай себя, место большое.

– Свой.

Улыбка у него меняется. Становится тише.

– Я здесь вырос, котёнок.

– Я знаю. Просто в больнице тебя всё время кто-нибудь зовёт: из операционной, из приёмного, с другого этажа. А здесь ты никуда не спешишь. Всё знаешь, всех слышишь… и сам спокойнее.

Коста некоторое время смотрит на меня.

– Котёнок, ты сейчас очень красиво объяснила, почему пялишься на мою задницу весь подъём.

Я вспыхиваю.

– Я не… То есть я смотрела не только туда.

– Вот теперь верю. Пошли, пока семья не решила, что я использовал горы для развращения невролога.

– Ты именно это сейчас делаешь.

– Нет. Для развращения я выбрал дом. Там теплее.

Он говорит это легко, с привычной наглой улыбкой, и идёт вниз, не отпуская моей руки.

Я иду рядом.

На несколько минут мне удаётся поверить, что сегодняшнего дня достаточно.

• • •

К вечеру дом заполняется запахами мяса, дыма и горячего теста. На веранде зажигают гирлянду. Отец Косты с дядей спорят у мангала. Мать несколько раз отправляет всех в дом за тарелками, и каждый возвращается не с тем. Сестра включает музыку, двоюродный брат меняет её через тридцать секунд, потом они одновременно требуют у Косты выбрать сторону.

Коста выбирает выключить колонку.

Шум не уменьшается.

Я сижу за столом в его куртке и слушаю истории, половину которых семья рассказывает одновременно. Про то, как Коста в детстве полез чинить соседскую антенну, хотя никто его не просил. Про разбитое окно, которое всё-таки не выдержало мяча, а не темперамента. Про первую машину отца, заглохшую на этой же дороге, и восемнадцатилетнего Косту, который объявил, что сейчас всё исправит, а потом два часа держал фонарик.

– Я руководил процессом, – возражает он.

– Ты потерял ключ, – говорит отец.

– Нашёл же.

– В своём кармане.

– Тем более. Никому не пришлось далеко ходить.

Семья смеётся хором. Я тоже, и Коста смотрит на меня через стол так, будто мой смех – отдельная часть истории, ради которой её вообще рассказывали.

Позже мать начинает распределять комнаты.

Родителям достаётся спальня внизу. Дяде с женой – вторая. Сестра и двоюродный брат занимают маленькие комнаты наверху. Для нас остаётся последняя, с окном на долину.