Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Глава 14. Не моя временная женщина
Коста
Гериного голубого шарфа на крючке нет.
Стою в прихожей и смотрю на пустое место так долго, будто эта мягкая тряпка могла самостоятельно вызвать такси, собрать чемодан и съебаться от мужчины, который слишком гордился своей честностью.
Не могла.
Это сделал мужчина.
В квартире ничего не произошло. Стены не раздвинулись, свет не погас, сосед сверху всё так же двигает мебель с упорством человека, которому по ночам является новый план комнаты. Только исчезли несколько Гериных вещей – и мои квадратные метры внезапно перестали быть домом. Отличный результат для мужика, который всю жизнь следил, чтобы ни одна женщина не занимала в его жизни слишком много места.
На кухне нет её чашки. Не в сушилке, не возле чайника, не на краю стола, где она оставляла её каждый раз, хотя дважды обещала ставить в шкаф. Исчез пакет с ванильным чаем, баночка мёда и маленькая ложка, которой Гера размешивала сахар так сосредоточенно, словно от этого зависело кровоснабжение головного мозга.
Мои вещи остались на местах.
Очень удобно.
Можно снова жить так, как я жил до неё: приходить когда захочу, приводить кого захочу, не объяснять никому, почему полотенце висит не на том крючке и какого хуя в холодильнике поселилась гречка в трёх одинаковых контейнерах.
Телефон вибрирует в кармане. Лика.
Следом приходит сообщение от женщины, с которой я не виделся месяца два. Потом ещё одно – от имени, которое раньше вызывало приятные воспоминания и совершенно конкретную реакцию организма.
Сейчас все три выглядят как рекламная рассылка.
Ещё неделю назад я бы выбрал одну, договорился о времени и к вечеру вспомнил, за что люблю взрослые отношения без лишних вопросов. Сейчас представляю чужие духи в прихожей, чужие туфли возле Гериных кроссовок – и внутри поднимается такое раздражение, будто эти женщины уже без разрешения полезли в мой шкаф.
Никто не полез. Никто даже не виноват.
Это я каким-то образом успел завести котёнка, потерять котёнка и теперь охраняю от других женщин пустую квартиру.
Выключаю звук и иду в комнату Геры.
Она забрала не всё. На спинке стула висит кардиган. На подоконнике лежит резинка для волос. Из-под кровати торчит один серый носок.
Наклоняюсь, достаю.
Второй нахожу возле шкафа. Третий – между стеной и тумбочкой.
Три одинаковых носка.
Или один котёнок действительно настолько опасен в быту, или где-то в мире сейчас существует четвёртый носок, которому ещё хуже, чем мне.
Раскладываю находки на кровати, фотографирую и открываю переписку с Герой.
«Ты забыла троих».
Смотрю на сообщение.
Стираю.
Это не про носки. И она поймёт.
Я тоже понимаю, поэтому впервые за много лет не знаю, что написать женщине.
Сплю херово. В половине третьего захожу на кухню, открываю холодильник и обнаруживаю, что Гера оставила мне кастрюлю супа. На крышке записка её почерком: «Разогреть. Не только кофе».
Даже уходя, котёнок позаботился, чтобы я не сдох.
Охуенно.
Ем холодным прямо из кастрюли и злюсь на неё, на себя и особенно на то, что суп вкусный.
Утром квартира выглядит ещё пустее. Не потому, что стало светло. Просто ночью можно было делать вид, что Гера на дежурстве.
В девять она пишет:
«Я приеду после смены за оставшимися вещами. Тебе удобно около семи?»
Мне неудобно, что она вообще собирается их забирать.
«Приезжай».
Без котёнка. Без шутки. Без просьбы остаться.
В больнице её вижу дважды. Сначала – через стекло ординаторской. Гера стоит у стола, объясняет что-то пациентке и показывает на снимке, где именно врачи будут смотреть изменения. Спокойная, собранная, с привычно мягким голосом. Будто вчера не сидела у меня на коленях и не уехала через пять минут. А я до сих пор вижу её лицо, стоит закрыть глаза.
Потом встречаемся у лифта.
Она прижимает к груди историю болезни и останавливается в двух шагах. Раньше я бы забрал папку, поправил воротник, провёл костяшками по шее – просто потому, что мог.
Сейчас руки приходится оставить в карманах.
– Доброе утро, Коста Эхсарович.
Эхсарович.
Вот, значит, как выглядит пиздец в официальной форме.
– Доброе, Гера Александровна.
Двери открываются. Она заходит. Я остаюсь снаружи, хотя мне тоже наверх.
– Ты не едешь?
– Передумал.
– Понятно.
Ей нихрена не понятно. Мне тоже.
Двери закрываются между нами.
Остаюсь перед серым металлом и чувствую себя редким долбоёбом. Мог войти, мог встать рядом, мог сказать хоть что-нибудь нормальное. Вместо этого подарил ей пустой лифт и своё охуительное достоинство. Достоинство довольно. Мужчина – не очень.
К семи я успеваю отработать смену, дважды послать маркетинг в пределах трудового законодательства и купить продукты, которые Гера обычно ест. Последнее особенно бесит. Она приехала забрать вещи, а я стою возле холодильника и выбираю йогурт без кусочков фруктов, потому что с кусочками котёнок почему-то не любит. Возле кассы добавляю к покупкам голубую чашку – почти такую же, как та, которую она увезла.
Рука сама снимает её с полки. Голова запоздало интересуется, нахуя покупать чашку женщине, которая больше здесь не живёт. Ответа нет. Есть только дурацкая уверенность, что голубая должна стоять рядом с моей чёрной, иначе утро выглядит неправильно.
Домой прихожу раньше неё. Убираю носки в пакет. Ставлю чайник. Переставляю чашки, чтобы не было видно свободного места. Возвращаю всё обратно, потому что это уже клиника, а я всё-таки реаниматолог.
Ключ поворачивается в замке в семь десять.
Гера входит тихо, снимает пальто и на секунду замирает в прихожей. Смотрит на меня, на закрытую дверь своей комнаты, на мои руки.
Я не двигаюсь навстречу.
Если сейчас поймаю, она растает. Я это знаю. Она тоже знает. Поэтому ловить нельзя.
– Привет, – говорит она.
– Привет.
– Я быстро. Там кардиган и несколько вещей. Кажется, зарядка ещё возле кровати.
– И трое носков.
– Трое?
– Одного цвета. Одного размера. В разных частях комнаты. У меня есть вопросы к их происхождению.
Губы у неё дрогнули. Почти улыбнулась.
– Наверное, один был запасной.
– Запасной к какой ноге?
– Я не помню.
– Вот поэтому нельзя оставлять котёнка одного. Размножает носки и не контролирует популяцию.
Она всё-таки улыбается, и на одну секунду квартира снова становится нормальной.
Этой секунды хватает, чтобы тело сделало выводы без участия мозга. Плечи отпускает. Рука почти тянется к её талии. В голове уже готова мерзко удобная версия будущего: сейчас рассмешу ещё раз, потом коснусь, потом она останется. Я умею вести женщину туда, куда хочу. С Герой эта способность ощущается не преимуществом, а оружием, которое лучше не доставать.
Потом Гера опускает глаза.
– Я соберу вещи.
– Чай готов.
– Не надо.
– Я не предлагаю навсегда поселиться возле чайника. Просто выпей чай.
– Коста…
– Гера.
Она вздыхает и идёт на кухню. Не потому, что уступила. Потому что тоже не хочет начинать этот разговор стоя в прихожей с пальто в руках.
Садится на своё место. Я ставлю перед ней новую голубую чашку.
Она смотрит на неё дольше, чем нужно.
– Это новая?
– Старая уехала в гостиницу. Кухня без неё выглядела как человек без зуба.
– Ты купил мне чашку?
– Я восстановил интерьер. Не романтизируй хозяйственные расходы.
– У нас не сложные отношения.
– Конечно. Ты живёшь в гостинице, я разговариваю с посудой. Обычная пятница.
Гера обхватывает чашку ладонями, но не пьёт.
Я сажусь напротив.
– Давай без хождения вокруг стола. Я не изменял тебе, потому что мы не договаривались об эксклюзивности. Я ничего от тебя не скрывал. После тебя у меня никого не было. К Лике я не собирался. Сейчас не собираюсь. Я сказал ей это при тебе.
– Я знаю.
– Тогда объясни мне, какого хуя мы сидим как люди, которые делят имущество после двадцати лет брака.
Гера краснеет, но подбородок поднимает.
– Потому что мне больно.
Три слова. Тихие. Без обвинения.
И вся моя заранее подготовленная речь идёт нахуй.
Я был готов отбиваться от претензий. Объяснять правила. Напоминать, что не изменял и не лгал. На её боль у меня нет ни одного аргумента, потому что она не спорит с фактами. Она просто сидит напротив, греет ладони о мою новую чашку и расплачивается за мою честность тем, о чём я предусмотрительно не думал.
– Я не хотел сделать тебе больно.
– Я знаю. Ты вообще ничего плохого не сделал специально. Ты сразу сказал, что не обещаешь отношений. Я услышала. Правда услышала. Просто сначала думала, что смогу… что это будет только физически. Потом ты начал кормить меня, защищать, знакомить с семьёй. Спал рядом. Не приводил других женщин. И я решила, что между нами что-то изменилось, хотя ты этого не говорил.
– Изменилось.
– Для меня – да. Для тебя тоже, наверное. Но не одинаково.
– Не решай за меня.
– Я не решаю. – Она торопливо качает головой. – Именно поэтому я ушла. Я не требую, чтобы ты менялся. Не хочу проверять твой телефон, считать женщин или спрашивать, где ты был. Но я не смогу жить с тобой и каждый раз думать: сегодня ты выбрал меня, а завтра можешь выбрать кого-то ещё, потому что ничего не обещал.
– То есть тебе нужно обещание?
– Мне нужно не бояться утра.
Вот где она меня ловит.
Не кольцом. Не словом «отношения». Не требованием стать другим мужчиной.
Утром.
Тем самым следующим утром, которое я всю жизнь оставлял за дверью спальни, чтобы никому ничего не объяснять.
Я всегда считал это взрослым и удобным: никаких обещаний, никаких сцен, каждое удовольствие заканчивается вовремя. А потом появилась Гера и наполнила утро собой – сонным лицом, спутанными волосами, чашкой с двумя ложками сахара, серыми шортами, от которых у меня вставало раньше, чем включался чайник. Теперь она боится именно того времени суток, которое я успел полюбить больше ночи.
– Я не буду врать тебе ради того, чтобы ты вернулась сегодня, – говорю медленно. – Не скажу «навсегда», если сам ещё не понял, что именно способен дать. Но и делать вид, что ты для меня такая же, как остальные, не стану. Ни одна из них не жила здесь. Ни одну я не вёз к семье. Ни с одной не жрал холодный суп в три часа ночи и не думал, почему в квартире стало слишком тихо.
Гера смотрит на меня поверх чашки.
– Это очень похоже на объяснение, почему я особенная. Но не на ответ.
– Котёнок научился спорить.
– Котёнок устал угадывать.
Сказано мягко. Даже без злости.
От этого бьёт сильнее.
Встаю, обхожу стол и останавливаюсь рядом. Гера напрягается, но не отодвигается. Провожу пальцами по её щеке. Она закрывает глаза на одну секунду и тут же открывает.
Кожа тёплая. Знакомая. Под большим пальцем дёргается едва заметная жилка, дыхание у неё становится мельче, и мой член немедленно предлагает свой способ закончить разговор. Очень убедительный. Очень привычный. Именно поэтому – нет.
– Если поцелую, ты останешься?
– Наверное, – честно шепчет она.
– Поэтому не поцелую.
Моя рука соскальзывает с её лица.
Отнять её тяжелее, чем должно быть. Будто вместе с ладонью я сам убираю последнюю возможность оставить Геру сегодня. В члене пульсирует, в голове матерится всё живое, но на этот раз я не путаю собственное желание с правильным решением.
Гера смотрит так, будто именно этого от меня не ожидала.
– Я не хочу возвращать тебя членом, – объясняю. – Он у меня талантливый, но переговорщик из него хуёвый. Утром ты снова проснёшься с тем же вопросом.
Щёки у неё вспыхивают. Моя Гера всё ещё способна покраснеть даже в разгар расставания.
– Ты мог сказать менее… подробно.
– Мог. Но ты бы решила, что перед тобой другой мужчина.
Она кивает, встаёт и идёт за вещами.
Я не помогаю собирать. Стою в дверях, смотрю, как она складывает кардиган, зарядку, косметичку и пакет с тремя носками. На дне шкафа остаётся одна домашняя футболка.
– Забыла.
Гера смотрит на неё.
– Пусть пока полежит.
Не обещание вернуться. Но и не окончательная точка.
Я не трогаю футболку.
У двери забираю у неё тяжёлую сумку и несу до такси. Она не спорит. Перед тем как сесть, касается моей руки.
Коротко. Будто проверяет, что я всё ещё здесь.
– Спасибо за чай.
– Пожалуйста, Гера Александровна.
Машина увозит её обратно в гостиницу.
На следующий день нас вызывают вместе.
Мужчину из терапевтического отделения находят без сознания после коротких судорог. К моменту нашего прихода он дышит, но на обращение не отвечает. Медсестра уже подключила монитор и подготовила кислород.
Работа забирает всё личное раньше, чем мы успеваем посмотреть друг на друга.
Я становлюсь у головы, проверяю дыхательные пути, дыхание, пульс и давление. Прошу глюкозу, венозный доступ, кровь на электролиты и газовый состав. Гера с другой стороны оценивает зрачки и реакцию на боль, сравнивает движения конечностей, уточняет у врача отделения, сколько длился приступ и что пациент получал до него.
– Глюкоза нормальная, – докладывает медсестра.
– Зрачки равные, фотореакция есть. Явной асимметрии движений не вижу, – говорит Гера. – После приступа прошло меньше десяти минут. Наблюдаем динамику сознания, но причину ищем сейчас.
Я прошу готовить перевод под мониторинг. Она коротко перечисляет, что нужно исключить со своей стороны. Ни одного лишнего слова. Ни одного личного взгляда, пока пациент не начинает открывать глаза и выполнять простую команду.
Когда его передают в отделение интенсивной терапии, мы остаёмся в коридоре вдвоём.
Адреналин ещё шумит в крови. В работе с Герой всё по-прежнему правильно: она видит детали, я быстро превращаю их в действие, мы не мешаем друг другу и понимаем короткие фразы. Самое хуёвое – это никуда не исчезло вместе с её чемоданом. Наоборот. Стоит увидеть её собранной возле пациента, и желание забрать домой становится не меньше, а опаснее.
Раньше я бы положил ладонь Гере на поясницу. Она бы покраснела, но не ушла.
Сейчас между нами помещается каталка, два дежурных врача и вся моя прежняя свобода.
– Спасибо, коллега, – говорит она.
Коллега.
Лучше бы послала нахуй.
– Не за что, коллега.
Она делает шаг к лифту. Я замечаю, что воротник халата загнулся внутрь. Рука поднимается сама и останавливается в воздухе.
Гера тоже замечает.
Несколько секунд мы смотрим на мою ладонь.
Потом я опускаю её.
– У тебя воротник, – говорю.
Она поправляет сама.
– Спасибо.
И уходит.
Вечером снова нахожу три носка на кровати. Перекладываю их в верхний ящик, рядом с оставленной футболкой.
Телефон вспыхивает сообщением от Лики. Удаляю диалог, не открывая. Потом второй. Третий.
Не ради Геры. Она этого не видит и не просила.
Просто понимаю: свобода, которой я так дорожил, почему-то требует от меня делать то, чего я больше не хочу.
Гера пишет ближе к полуночи:
«До встречи по графику и медийным обязанностям я останусь в гостинице. Мне нужно немного времени. Пожалуйста, не приезжай».
Перечитываю дважды.
«Не приезжай» бесит сильнее, чем должно. Не потому, что мне запретили. Потому что я точно знаю: если приеду, она откроет. Если поцелую – впустит. Если раздену – будет стонать моё имя и на несколько часов перестанет помнить, почему ушла.
А утром вспомнит.
Раньше я бы приехал. Встал под дверью, заговорил её, прижал к стене, поцеловал – и через час котёнок снова лежал бы подо мной, красный, мягкий и готовый простить всё, чего я даже не обещал не делать.
Именно поэтому не еду.
Пишу одно слово:
«Хорошо».
Потом кладу телефон экраном вниз и решаю не пользоваться тем, как легко её тело забывает все разумные доводы рядом со мной.
Если Гера вернётся, то не потому, что я снова заставил её забыть собственное «нет».
А потому, что у неё появится причина сказать мне «да».
Глава 15. Нет – и всё
Гера
В гостинице всё осталось таким же, как в мой первый день во Владикавказе.
Светлые стены. Узкая кровать. Чайник, который выключается так громко, словно сообщает об этом всему этажу. Два одинаковых полотенца и зеркало напротив входа, где невозможно не увидеть себя сразу после того, как убежала от мужчины, которого любишь.
Я изменилась.
Наверное. Пока изменения выглядят как женщина в гостиничной пижаме, которая десять минут держит в руках чайный пакетик и никак не может решить, положила она сахар или только подумала об этом. Очень взрослая, самостоятельная женщина. Особенно если не смотреть на чемодан, перегородивший половину комнаты.
Не сильно. Я всё ещё ставлю чемодан поперёк прохода, спотыкаюсь о него через минуту и прошу прощения у двери, когда задеваю её локтем.
Но теперь хотя бы понимаю, почему мне больно.
Это не потому, что со мной что-то не так. Не потому, что Коста красивее, опытнее и мог бы выбрать женщину, которая не краснеет от слова «бедро». Не потому, что я оказалась недостаточно лёгкой для отношений без обязательств.
Я просто не умею любить временно.
У меня любовь почему-то сразу расползается по всей жизни. Ей мало постели и закрытой двери. Она лезет в продукты, графики, запасные носки, в вопрос, ел ли Коста, в желание услышать его ключ в замке. Я могла сколько угодно называть это физическим влечением, но физическое влечение не оставляет человеку суп и не скучает по тому, как он матерится на неработающий чайник.
Телефон лежит рядом на подушке. Последнее сообщение от Косты – «Хорошо».
Я просила не приезжать. Он не приехал.
Всю ночь мне хотелось одновременно поблагодарить его и обидеться.
Утром звонит мама.
– Ты опять в гостинице? – спрашивает она после второй минуты разговора.
Я смотрю на однотонную стену.
– Откуда ты знаешь?
– У тебя голос гостиничный.
– Как это?
– Ты говоришь тише, чем обычно, и всё время прислушиваешься, не идёт ли кто-нибудь по коридору. Что случилось?
– Ничего. Просто… в квартире временно неудобно.
– Сосед?
Я молчу.
– Красивый анестезиолог? – уточняет мама.
– Почему сразу красивый?
– Некрасивого ты бы уже описала по фамилии, должности и стажу. А этого две недели называешь только соседом.
Закрываю глаза.
– Мам, мы поссорились.
– Вы успели стать парой?
– Нет. В этом и проблема.
Мама ждёт. Она умеет ждать лучше всех знакомых мне людей и поэтому обычно получает правду.
– Он сразу сказал, что отношений не обещает, – начинаю я. – А я сразу сказала, что мне такое не подходит. Потом мы почему-то продолжили жить вместе, работать, целоваться, ездить к его семье и… в общем, продолжили. Я решила, что он изменил мнение. Он решил, что ничего не обещал. Технически он прав.
– А тебе от его технической правоты легче?
– Нет.
– Тогда зачем она тебе?
Я перебираю край одеяла.
– Чтобы не обвинять его в том, чего он не делал.
– Можно не обвинять человека и всё равно не соглашаться на то, от чего тебе плохо.
Это звучит очень просто. Наверное, важные вещи вообще часто звучат просто, пока не приходится делать их самой.
– Я его люблю, – говорю впервые вслух.
От признания становится не легче и не страшнее. Просто всё внутри наконец получает правильное имя. Не слабость. Не ошибка. Не последствия совместного проживания с очень красивым мужчиной. Любовь – большая, неудобная и совершенно не умеющая помещаться в те границы, которые Коста обозначил в самом начале.
Слова не ломают комнату. Чайник не взрывается. Потолок остаётся на месте.
Только я начинаю плакать.
– Ох, Герочка.
– Всё нормально. Я не поэтому… То есть поэтому, но это не значит, что нужно срочно приезжать или звонить ему. И вообще ты не знаешь его номер.
– Пока не знаю.
– Мам.
– Не буду вмешиваться. Но послушай меня: любовь не делает тебя обязанной соглашаться. Даже если мужчина очень красивый.
– Он не только красивый.
– Вот теперь я уверена, что всё серьёзно.
После разговора я долго сижу на кровати, потом умываюсь, собираю волосы и еду в больницу.
Работа помогает до тех пор, пока не появляется расписание.
В ординаторской меня встречает Илья с таким лицом, будто уже виноват, но надеется, что я ещё не заметила.
– Гера Александровна, у меня просьба. Очень неудобно, правда. У ребёнка сегодня выступление, жена не успевает, а у меня вечерняя часть дежурства. Ты не могла бы подменить? Я потом обязательно…
Раньше я сказала бы «да» до того, как он закончил.
Отказ уже стоит где-то за зубами, но выпустить его страшно. Илья не давит. Он выглядит усталым и виноватым, у него действительно важная причина. Именно поэтому моё «нет» немедленно начинает казаться жестоким, эгоистичным и почти преступным. В голове выстраивается очередь оправданий, каждое очень убедительно объясняет, почему чужая необходимость важнее моего сна.
Сейчас открываю календарь.
– Сегодня у меня консультации до шести, а завтра утренний обход.
– Я знаю, но там только до полуночи. Если всё спокойно, можно будет поспать.
Слово «только» всегда очень маленькое до тех пор, пока его не добавляют к чужой ночи.
Илья ждёт. Ему действительно нужно попасть к ребёнку. Он не плохой человек и не пытается специально воспользоваться мной. Просто однажды я согласилась, потом ещё раз, и теперь моё время кажется окружающим свободным местом в расписании.
– Я не смогу взять дежурство целиком, – произношу и сразу чувствую, как начинает гореть лицо. – То есть я понимаю, что выступление важно. Я могу остаться до восьми, чтобы ты успел, если найдётся человек на ночь. Или взять твою следующую субботнюю консультацию. Но до утра не останусь.
– Там правда обычно спокойно.
Сердце стучит так, будто я отказываюсь спасать пациента, а не оставаться после полного рабочего дня ещё и на ночь.
– Всё равно нет.
Слово выходит тише, чем хотелось, но не рассыпается. Я жду, что Илья обидится. Что в его лице появится то самое выражение, после которого я обычно сдаюсь и начинаю спасать всех сразу. Ничего не появляется.
Илья смотрит на меня секунду, затем кивает.
– Понял. Спасибо, что предложила до восьми. Я спрошу Артура.
Он уходит.
Ничего не рушится.
На меня не перестают смотреть как на хорошего врача. Ребёнок не остаётся без отца. Больница не закрывается из-за одного моего «нет».
Я сажусь и несколько секунд просто дышу.
В рабочем чате появляется сообщение Риты: «Коллеги, на следующей неделе нужен короткий дополнительный ролик. Гера и Коста предварительно согласны, время уточним».
Предварительно я не согласна.
Пальцы дрожат, пока печатаю:
«Рита, я пока не подтверждала участие. Пришлите, пожалуйста, дату и продолжительность, после этого я отвечу».
Стираю «извините» в начале.
Отправляю.
Сообщение остаётся на экране. Ни молнии, ни увольнения, ни коллективного осуждения. Только две синие галочки. Удивительно, сколько лет я боялась знаков препинания в собственных предложениях.
Через минуту Рита отвечает: «Конечно. Моя ошибка».
Оказывается, иногда достаточно одного предложения.
Хотя внутри меня оно заняло примерно двадцать семь лет.
До обеда Косту не вижу. После обеда вижу сразу слишком близко.
Он выходит из лестничной двери, я поворачиваю за угол, и мы едва не сталкиваемся. Коста успевает поймать меня за локти. Тепло его ладоней проходит через халат мгновенно.
– Осторожнее, котёнок.
Он произносит это привычно. Потом лицо меняется, и руки разжимаются.
– Извини.
Коста никогда не извиняется за прикосновения.
Мне становится ещё больнее.
Потому что его ладони уже знают мои локти, талию, бёдра и каждое место, где я начинаю дрожать. А теперь он держит их вдали от меня так осторожно, будто я стала не женщиной, которую он целовал до потери мыслей, а свежим ожогом. Хочется самой вернуть его руки. Хочется вспомнить, зачем я ушла. Оба желания одинаково сильные, и от этого внутри тесно.
– Всё нормально.
– Нет. Нормально ты жила у меня дома. А сейчас мы посреди коридора изображаем незнакомых врачей и оба врём.
– Мы не незнакомые.
– Охуенно. Уже легче.
Он выглядит невыспавшимся. Ворот хирургического костюма расстёгнут, волосы растрёпаны, под глазами тени. Всё равно красивый так, что рядом с ним хочется одновременно заикаться и совершать ошибки.
– Ты ел? – спрашиваю я.
Коста смотрит на меня несколько секунд.
– Нет.
Достаю из сумки контейнер с сырниками. Я взяла их два, потому что в гостинице завтрак включён, а привычка кормить Косту почему-то тоже включилась.
Протягиваю.
– Возьми.
– Ты ушла от меня и всё равно носишь мне еду.
– Я не перестала о тебе беспокоиться.
Это почти признание, только в контейнере с сырниками. Говорить о чувствах Косте страшно. Кормить его значительно проще. Еда не требует обещаний и не спрашивает, что будет послезавтра.
– Вот это и делает всё совсем хуёво, Гера.
Он забирает контейнер, но не открывает.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Из приёмного отделения зовут невролога. Почти одновременно у Косты звонит служебный телефон.
Через несколько минут мы оказываемся у одной кровати.
Женщине утром провели небольшую урологическую операцию под спинальной анестезией. Чувствительность и движения должны постепенно возвращаться, но медсестру насторожило, что слабость в ногах не уменьшается, а усиливается. Пациентка жалуется на резкую боль в спине и не чувствует, когда её касаются ниже определённого уровня.
– Сначала было одинаково с обеих сторон, – говорит медсестра. – Сейчас левая нога почти не двигается.
Коста уже просматривает анестезиологическую карту и время введения препаратов. Я прошу пациентку согнуть колени, пошевелить стопами, сравниваю силу и чувствительность справа и слева. Проверяю, где именно меняется ощущение прикосновения.
Слабость асимметричная и нарастает. Это не похоже на обычное равномерное окончание блока.
– Есть задержка мочи и новая сильная боль в спине, – говорит врач отделения.
– Ждать нельзя, – отвечаю я. – Нужно срочно исключать компрессию спинного мозга или корешков, в том числе гематому. Нужны экстренная визуализация и нейрохирург.
Коста поднимает голову от карты.
– Согласен. Я организую мониторинг и перевод. Поднимайте нейрохирурга, МРТ предупреждаем сейчас.
Он не повторяет за мной громче. Не объясняет всем, что я имела в виду. Не забирает решение.
Просто делает так, чтобы оно немедленно стало действием.
Мы работаем рядом без лишних слов. Он следит за жизненно важными показателями и готовностью к транспортировке, я фиксирую динамику неврологического дефицита и передаю картину нейрохирургу. Личное между нами исчезает до тех пор, пока пациентку не увозят.
После закрывшихся дверей личное возвращается сразу.
Сначала запах его кожи и знакомого одеколона. Потом память о ладонях. Потом всё остальное – гостиничная кровать, пустая половина ночи, голубая чашка на его кухне. Моё тело вообще не понимает, что мы сейчас пытаемся принять разумное решение. Оно видит Косту и голосует за немедленную отмену разума.
Коста стоит напротив, сжав челюсть. Я знаю, что ему хочется коснуться меня. Мне хочется сильнее.
Ни один из нас не двигается.
– Хорошо увидела, – говорит он.
– Медсестра хорошо заметила изменение.
– Она заметила, что что-то не так. Ты сказала, что именно нельзя пропустить.
От похвалы становится тепло и неловко.
– Спасибо.
– Не говори мне «спасибо» таким голосом. Я и так держусь на честном слове, а оно у меня последнее время ненадёжное.
Я краснею.
Конечно. Даже когда у меня разбито сердце, этот мужчина способен одной фразой отправить всю кровь к лицу. Очень полезная физиологическая особенность. Можно не делать анализы – достаточно поставить рядом Косту и наблюдать кровообращение в реальном времени.
Коста коротко улыбается и уходит первым.
К вечеру нас вызывают на встречу с Натальей Андреевной, заведующей PR-направлением и сотрудницей отдела кадров. На столе лежат распечатки смен, съёмок и сообщений из рабочего чата.
Раньше я бы села возле Косты. Сейчас выбираю стул напротив. Он замечает, но ничего не говорит.
Наталья Андреевна начинает с того, что никто не хотел создавать мне неудобства. Рита извиняется за сегодняшнее сообщение. Отдел кадров объясняет, что неофициальные замены вообще не должны попадать в итоговый график без подтверждения обеих сторон.
Все смотрят на меня.
Ладони становятся влажными. Я вытираю их о халат под столом.
Хочется найти глазами Косту и получить от него привычную уверенность. Он сидит напротив и действительно смотрит на меня. Не спасает. Не кивает, что говорить. Просто остаётся рядом – такой большой, злой за меня и непривычно тихий. И я вдруг понимаю: если сейчас справлюсь сама, он будет гордиться сильнее, чем если разнесёт этот кабинет вместо меня.
– Я не думаю, что кто-то делал это специально, – начинаю я. – И я действительно соглашалась помогать. Но иногда я соглашалась на одно дежурство, а потом в расписании появлялись ещё консультации или съёмка. Или я писала «ладно» человеку лично, а в общем чате это уже звучало как утверждённое решение. Я понимаю, что сама должна была уточнять. Просто… мне сложно отказывать, и я не хочу, чтобы это считалось согласием на всё остальное.
Голос дрожит. Я делаю вдох.
– Поэтому я прошу, чтобы замена смены подтверждалась отдельно мной и ответственным за график. И чтобы съёмка не ставилась в отдых после дежурства без отдельного вопроса. Если я отказываюсь, это не значит, что я не хочу помогать больнице или плохо отношусь к коллегам. Это значит только то, что я не могу именно сейчас.
Наталья Андреевна кивает и делает пометку.
– Это разумно. Так и закрепим.
Я ждала спора. Объяснений. Может быть, раздражения.
Получаю правило на одном листе.
Коста молчит.
Ни разу не перебивает. Не добавляет, что предупреждал. Не рассказывает, сколько раз находил меня без еды и сна. Только сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на всех так, что новое правило, вероятно, переживёт даже смену руководства.
После встречи я выхожу в коридор. Коста идёт следом.
– Гера.
Останавливаюсь возле стеклянной двери, ведущей в закрытый переход между корпусами.
– Ты специально молчал? – спрашиваю я.
– Да.
– Тебе было трудно?
– Невыносимо. У меня минимум семь охуительных замечаний, два предложения уволить людей и одна речь минут на сорок.
Я улыбаюсь.
– Почему не сказал?
– Потому что говорила ты. И, котёнок, у тебя получилось без моей артиллерии.
Щёки снова нагреваются.
– Я боялась.
– Видел.
– Но всё равно сказала.
– Тоже видел.
Он делает шаг ближе. Я чувствую знакомый запах, тепло, то, как тело сразу вспоминает его раньше головы.
– Я скучаю, – говорит Коста.
У меня сжимается горло.
Он не улыбается и не прячет признание в шутке. От этого два слова становятся опаснее всех его грязных обещаний. Я скучала по его голосу за стеной, по тяжёлым шагам, по огромному телу, которое занимало половину кухни, по ощущению, что рядом со мной человек, способный поймать и меня, и всё, что я опять уронила.
– Я тоже.
– Вернись домой.
Вот оно.
Самое простое слово, которое я хочу сказать больше всего.
Да.
Вместо него получается:
– Нет.
Внутри что-то рвётся сразу после произнесённого слова. Я хочу забрать его обратно, прижаться к Косте, сказать, что передумала, и уехать домой. Но тогда завтра снова проснусь рядом с ним счастливой и испуганной одновременно. Моё «нет» – не отказ от него. Это единственное, чем я сейчас могу защитить возможность когда-нибудь остаться.
