Текст книги "Котёнок Котаева (СИ)"
Автор книги: Тиаверра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8. График, который съел котёнка
Коста
Гера пишет в общий чат одно слово.
«Хорошо».
Над ним уже висит чужое бодрое сообщение: Гера Александровна согласилась выйти в дополнительную ночь, утром посмотреть пациента в хирургии и остаться на съёмку. Три просьбы, три разных человека, один котёнок – и всем, блядь, удобно.
За стеной её комнаты тихо. После лифта она ушла туда с красными щеками, криво завязанными брюками и очень серьёзным обещанием, что больше такого не будет. Я обещание оценил. Особенно ту часть, где через десять минут она всё ещё не вышла ужинать, потому что, видимо, лежала и подробно объясняла себе, как именно больше не будет моих пальцев у неё в трусиках.
Я стою на кухне, читаю её «хорошо» и уже не улыбаюсь.
Эту больничную арифметику я видел. Несколько дней назад из её приёма, съёмки, консультации и чужого дежурства уже собирали пятницу, в которой Гере предлагалось не спать, не есть и каким-то образом остаться неврологом. Тогда я случайно созвал общий звонок, громко объяснил всем устройство суток и ещё громче получил от Геры за то, что полез спасать взрослую женщину без её просьбы.
Больница, значит, нихера не запомнила.
Я – запомнил.
Откладываю телефон, дохожу до её комнаты и стучу. Не врываюсь, хотя дверь между нами после сегодняшнего лифта выглядит формальностью, которую мой член предлагает отменить первой.
Гера открывает не сразу. Волосы влажные после душа, на ней большая футболка и те самые серые шорты, с которых началась моя отдельная бытовая катастрофа. Голые ноги, мягкий живот под тонкой тканью, припухшие после поцелуев губы. Всё это живёт в трёх шагах от моей кровати и пока не имеет никакого отношения к вопросу, с которым я пришёл.
Пока.
– На что ты согласилась?
Она понимает без уточнений. Отводит взгляд к телефону у себя в руке и начинает осторожно, с самого безопасного края:
– Ирина спросила про ночь, если больше совсем некому. Не сказала, что некому, а спросила на случай, если не найдут. Ольга написала про пациентку в хирургии – только если после дежурства у меня останутся силы. А Рита просто прислала тексты и спросила, смогу ли я утром доснять ролики. Я каждой ответила отдельно. Не «да» на всё, а… разные ответы. Потом Наталья Андреевна собрала их в одно сообщение. Я хотела написать, что это не совсем так, но Ирина уже поблагодарила, сказала про температуру у сына, и я… Я понимаю, что это глупая причина. Просто поправлять при всех стало неудобно.
Вот за эту последнюю часть мне хочется выйти на балкон и заорать в город. Не на Геру. На человека, который придумал вежливость без предохранителя и выдал её женщине с такими глазами.
– Поэтому ты написала «хорошо».
– Да. И теперь это выглядит так, будто я добровольно взяла ночь, утро и съёмку после них. Хотя со сменой я справлюсь. Правда. В хирургии, возможно, действительно нужен невролог, а ролики можно доснять быстро, если мы оба не будем… отвлекаться. Но всё вместе получилось немного… много.
На последнем слове она краснеет до ключиц. Лифт в разговор не вмешивается, но присутствует между нами целиком.
– Завтра покажешь Наталье Андреевне все три переписки и сама выберешь, что оставляешь.
Гера поднимает на меня глаза.
– Я могу и без тебя с ней поговорить. Правда. Я просто сегодня почему-то не смогла написать при всех, но это не значит, что я совсем… что со мной теперь везде нужно ходить.
– Можешь. В прошлый раз ты именно это мне и сказала. Поэтому я сейчас стою здесь, а не ору в рабочий чат. Видишь, как охуенно быстро я обучаюсь.
Она смотрит внимательно, будто проверяет, нет ли за словами уже начатого группового звонка.
– И ты не пойдёшь разбираться за меня?
– Нет. Сначала пойдёшь ты. Если захочешь, чтобы я постоял рядом, позовёшь. Говорить за тебя всё равно не буду – я уже один раз получил по башке и, представь себе, даже запомнил за что.
Гера медленно кивает. Потом вспоминает, что стоит передо мной в коротких шортах, и берётся за край двери.
– Спасибо.
– Не благодари раньше времени. Мне сейчас приходится одновременно уважать твою самостоятельность и представлять, как я снова заставлю эти ноги разойтись. Очень тяжёлая внутренняя работа.
Дверь закрывается перед моим лицом быстро и с безупречной точностью.
Из-за неё через несколько секунд доносится приглушённое:
– Спокойной ночи, Коста.
Улыбаюсь.
– После такого пожелания она спокойной уже не будет, котёнок.
Ответа нет.
Зато внизу двери на мгновение появляется тень. Она всё ещё стоит с другой стороны.
Ухожу, пока способность уважать её границы окончательно не вступила в конфликт с тем, что у меня в штанах. Побеждаю я. Член, сука, требует пересчёта голосов, но в квартире сегодня один хозяин – и это не он.
На следующий день к обеду котёнок лишается еды.
Не всей сразу. Сначала забывает завтрак на нашей кухне. Потом оставляет нетронутый йогурт в холодильнике отделения. К половине второго сидит над контейнером с гречкой, держит вилку в руке и вместо первого нормального куска слушает Илью из хирургии.
Я вижу их через открытую дверь комнаты персонала, когда иду к себе после консультации. У меня в руках кофе, в голове пациент из реанимации и ни одной уважительной причины останавливаться.
Останавливаюсь.
Илья придвинул стул к её столу и улыбается с надеждой молодого красивого мужика, который ещё не знает, что напротив него женщина способна превратить простой отказ в пояснительную записку на две страницы. Он ей подходит гораздо лучше меня. Свободен, приличен, не устраивает на общей кухне утренние выставки чужих туфель и, вероятно, умеет приглашать на ужин без подробного плана того, чем закончится вечер.
Гера всё это тоже должна понимать.
Мне от понимания не легче ни на хер.
– Я могу сегодня заехать за вами после смены, – говорит Илья. – Или в другой день, когда вы не дежурите. Здесь рядом есть хорошее место.
Гера кладёт вилку. Краснеет, конечно. Она краснеет, когда мужчина придерживает дверь, когда медсестра хвалит её причёску и когда я просто оказываюсь ближе вытянутой руки. По её щекам вообще нельзя принимать решения – слишком отзывчивые.
Зато отвечает она сама.
– Спасибо. Вы очень милый, правда, но я… я не пойду. И не только сегодня. Простите, сейчас опять получится длиннее, чем нужно. Просто вы мне ничего плохого не сделали, и поэтому придумывать дежурство или занятость будет нечестно. Мне не нужен этот ужин. То есть ужин мне как раз нужен, я с утра не ела, но не… не с вами. Господи. Простите.
Мягко. Подробно. Совершенно ясно.
Вот где, оказывается, пряталось её «нет».
Илья слышит. Не начинает торговаться за чай, прогулку и право доказать, что он не такой, как все хирурги. Только кивает, встаёт и бросает взгляд на почти полный контейнер.
– Понял. Тогда извините. Я вас от обеда отвлёк. Сам с утра ничего не ел, вот и пришёл сюда на запах.
Гера уже тянется к крышке, собираясь отдать ему половину.
Вхожу в комнату, открываю холодильник и достаю завёрнутый кусок осетинского пирога, который оставил себе на потом. Кладу перед Ильёй.
– Этот забирай. Её обед оставь в покое.
Илья смотрит на пирог, на меня и снова на пирог. Умный парень: берёт еду и не предлагает обсудить мужскую конкуренцию возле микроволновки.
– Спасибо, Коста.
– Ешь уже.
Он благодарит Геру за разговор и уходит с пирогом. Даже вслед ничего не добавляю.
Внутри у меня всё равно ходит крупный злой зверь, которому никто не объяснил, почему после того, как вчера Гера кончила от моих пальцев, сегодня какой-то хирург может сидеть напротив и строить планы на её вечер.
Объяснить есть кому. Я сам.
Она не моя. Я ей это сообщил чётко, подробно и, кажется, не один раз. У неё есть право ужинать с Ильёй, трахаться с Ильёй, выйти за него замуж и родить ему маленьких вежливых хирургов. У меня есть право продолжать жить так, как жил.
У зверя остаётся право охуевать.
Сажусь напротив. Гера так и держит вилку над нетронутой гречкой.
– Я могла поделиться с ним своей едой.
– Могла. Ты бы отдала ему половину, потом вторую, потому что он с утра не ел, а сама снова осталась бы с холодным кофе. Поэтому хирург получил мой пирог, ты сейчас ешь свою гречку, а я наслаждаюсь прекрасным характером. Характер, конечно, калорий не содержит, зато у меня его дохуя.
Она пытается не улыбнуться. Получается плохо. Берёт вилку и наконец начинает есть.
Телефон вибрирует в кармане. На экране имя, которое ещё неделю назад гарантированно перенесло бы остаток дня из больницы в кровать.
Лика.
«Котаев, мы поссорились, а я пропустила?»
Последний раз я видел её утром в нашей кухне. Лика сидела напротив Геры с казённым полотенцем на коленях, спокойно пила кофе и ждала, когда я провожу её до двери. Я поцеловал её, пообещал написать и не написал.
Лика не случайная женщина, имя которой пришлось бы искать в старых сообщениях. Мы встречались достаточно долго, чтобы она знала, где у меня лежат полотенца, какой кофе я варю утром и чего от меня не надо ждать вечером. Удобно, честно, без обид и попыток незаметно оставить в ванной вторую щётку. Именно так мне всегда нравилось.
После Лики у меня никого не было.
Повторяю это про себя, потому что мысль звучит как чужая.
Ни одной женщины.
Я не болел, не уезжал, не давал обет и не лишился доступа к женскому полу. Телефон исправно предлагал варианты: мне писали, звали, присылали фотографии, после которых обычный Коста Котаев уже называл бы адрес и проверял запас презервативов. Я смотрел, отвечал, откладывал телефон – и ни одну так и не позвал.
Какого хуя я вообще не трахался все эти дни?
Член исправен. Проверено лично и неоднократно. Желание никуда не делось – достаточно увидеть, как котёнок напротив облизывает вилку, и брюки сразу становятся теснее. В любовь я не впал. От свободы не отказался. Утром не проснулся другим мужчиной, который внезапно хочет одну женщину, общий плед и парные кружки.
Я просто несколько дней подряд не ехал туда, где меня ждали. Возвращался в квартиру, где Гера жила за стеной, до которой три шага. А ночью вспоминал не присланные мне фотографии. Вспоминал её серые шорты, мягкий животик под ладонью, губы после поцелуя и то, как вчера она кончила от моих пальцев, пряча лицо у меня на шее.
Нормальный Котаев на этом месте уже трахнул бы котёнка, не переставая трахать остальных. Очень простая, веками проверенная мужская логистика.
Но Гера не умела просто. С ней каждое движение что-то значило, даже если она потом двадцать минут объясняла, что ничего не значит. А мне, оказывается, хотелось не кого-нибудь вместо неё и даже не кого-нибудь до неё. Мне хотелось снова добраться именно до этой мягкой, краснеющей катастрофы – и сделать так, чтобы на этот раз между нами не открылись двери лифта.
Вот же охуительная хуета свалилась мне на голову.
Палец зависает над клавиатурой. Можно написать правду: мы не поссорились, я просто сам не понимаю, какого хера делаю. Но Лика не обязана разбираться в моём внезапном воздержании раньше меня.
Убираю телефон. Лике не отвечаю. Собственному члену – тоже.
Гера успевает заметить имя на экране. Взгляд на секунду гаснет, но вопросов она не задаёт. Просто съедает ещё одну ложку и вытирает губы салфеткой.
– Наталья Андреевна сможет принять меня после обеда, – говорит она. – И если твоё предложение… постоять рядом ещё действует, можешь пойти со мной. Не разбираться за меня, просто пойти. Только сначала я скажу сама. Не потому, что тебе нельзя говорить, а потому что это мой график и я… В общем, ты понял.
– Понял. Ты говоришь, я красиво стою рядом и не открываю ебало, пока меня не спросят. Красиво стоять умею. С молчанием будет труднее, но ради науки попробую.
Гера всё-таки смотрит. Взгляд задерживается, щёки снова розовеют, и только потом она вспоминает про гречку.
Мой обед уже ушёл с Ильёй. Зато аппетит, сука, вернулся такой, что пирог всё равно не помог бы.
• • •
Наталья Андреевна раскладывает перед Герой распечатанный график и три переписки. Я остаюсь у окна, опираюсь бедром о подоконник и честно пытаюсь выполнять роль мебели.
Получается до первого «но».
Гера не жалуется и никого не обвиняет. Показывает своё сообщение Ирине: выйдет в ночь, если не найдут другого человека. Отдельно – ответ Ольге: посмотрит пациентку утром, если будет в состоянии и если консультацию нельзя передать дежурному неврологу. Рите она вообще подтвердила только получение текста. Первые две фразы у неё выходят слишком быстро, на третьей она сбивается, поправляет себя и всё-таки договаривает: готова оставить ночную смену, но после неё уйдёт домой. Хирургия и съёмка должны выбрать другое время.
Наталья Андреевна слушает, листает сообщения и хмурится не на Геру – на собственную распечатку.
– Тогда ночную с вас тоже снимем. После дневной работы оставаться тяжело.
Она поворачивается ко мне, словно я здесь главный представитель здравого смысла.
– Меня не спрашивайте. Пусть отвечает сама.
Гера бросает короткий взгляд. Не благодарный. Проверяющий. Я остаюсь у окна и не открываю больше ничего, кроме бутылки воды.
– Ночь я возьму. То есть я хочу оставить именно её. У Ирины действительно не с кем оставить ребёнка, а другого дежурного пока не нашли. Но дневную работу я закончу после передачи пациентов и утром не останусь ни в хирургии, ни на съёмку. Простите, я, наверное, опять объясняю слишком подробно. Если такой вариант отделению не подходит, тогда лучше сразу искать замену на ночь.
Наталья Андреевна кивает и делает пометки. Потом доходит до общего сообщения и вздыхает:
– Здесь всё-таки стоит ваше «хорошо». Я поняла, что вы подтвердили итоговый вариант.
Гера уже открывает губы, чтобы взять ошибку на себя целиком.
Вот здесь моё обещание молчать заканчивается. Не потому, что она не справилась. Потому что вопрос уже не к ней.
– Вот поэтому график называется официальным, а не «кто что понял из общего чата». Гера сейчас сама сказала, что берёт одну ночь. Значит, вы ставите одну ночь, время передачи смены и отдых после неё. Всё остальное согласовываете отдельно – уже после того, как показываете человеку итоговую нагрузку. Её «хорошо» под чужим пересказом не даёт никому права выкинуть условия из её собственных ответов. И перестаньте закрывать новым неврологом каждую дыру только потому, что она не посылает вас нахуй на первой строчке сообщения. Вы этого врача сюда не для круглосуточного затыкания графика искали. Если после ночи у неё снова внезапно вырастет консультация, съёмка или ещё один ебучий рабочий день, я принесу эту бумагу главврачу и спрошу, кто её подписал. Не кто согласился работать. Кто решил, что отдых между сменами – необязательное украшение.
Замолкаю, когда Гера поворачивает голову. В прошлый раз такой взгляд закончился длинной речью о взрослых женщинах, которых не надо вытаскивать из каждой лужи. Сейчас она только выдыхает и снова смотрит на Наталью Андреевну.
Наталья Андреевна проводит ручкой по строкам, перечёркивает утреннюю консультацию и вписывает отсыпной. Рите звонит при нас. Та слышит про ночную смену, коротко ругается на общий график и переносит съёмку без попытки выжать из двух врачей бодрость после дежурства.
В коридор мы выходим вместе. Гера несёт исправленную распечатку, я – её бутылку, которую она оставила на столе. До поворота молчим. Вокруг обычный больничный день: каталки, звонки, быстрые шаги, чужие разговоры.
– Ты всё-таки говорил, – замечает она. – Не за меня, я понимаю. И только после того, как я закончила. Просто очень… подробно и громко. Наталья Андреевна всё поняла немного раньше тебя.
– Я тоже понял раньше. Но меня уже было не остановить. Я обещал не отвечать за тебя, а не превращаться в немого Котаева – это вообще разные услуги.
Гера прижимает губы друг к другу, но улыбка всё равно пробивается. Я протягиваю ей забытую воду. Наши пальцы соприкасаются, и эта короткая херня действует сильнее, чем должна после вчерашнего лифта. Она тоже не сразу отнимает руку.
– Спасибо, – говорит тихо. – За то, что дал мне сказать первой. И за то, что потом сказал то, что я… Я бы так не смогла. Не потому, что не думаю, а потому что у меня половина слов по дороге извинилась бы и вернулась обратно.
– Ты прекрасно справилась. И с графиком, и с Ильёй. С Ильёй особенно.
Голубые глаза поднимаются мгновенно.
– Ты слышал? Тогда зачем вошёл с таким лицом, будто он уже успел сделать что-то ужасное? И зачем отдал ему свой пирог? Ты сам говорил, что у тебя могут быть другие женщины. Я даже на ужин не пошла, Коста. Я ему отказала. Очень ясно. Ну… в конце было ясно.
Свободу, взрослых людей и отсутствие обещаний я помню. Ревность, зараза, – нет. Она появляется, когда другой мужик смотрит на Герины губы, и сразу ведёт себя так, будто квартира, лифт и мои руки что-то оформили без моего участия.
– Потому что я ревновал. Прав на тебя у меня нет, обещаний я тебе не давал и своих правил не менял. Всё это я отлично помню. А потом вижу рядом с тобой красивого хирурга – и мне хочется вынести его вместе со стулом в коридор. Не вынес. Но желание, сука, было.
Гера перестаёт улыбаться и прижимает бутылку к груди.
– Это нечестно. Ты можешь… то есть я понимаю, что можешь. Ты сразу сказал. Но тогда сердиться на мой ужин, которого даже не было, немного… Нет, не немного. Совсем нечестно.
– Совсем. Честным сейчас будет не обещать, что я внезапно исправился, а сказать как есть: я ревную тебя без всякого права и пока нихера не понимаю, что с этим делать. За тебя решать не буду, Илью вместе со стулом не вынесу. Но нравиться мне его красивая челюсть не обязана.
Она тихо смеётся и остаётся рядом. Смотрит на меня так, что я уже вижу её без халата: у стены, на узкой кровати, с моими плечами между мягких бёдер.
В кармане снова вибрирует телефон.
Лика.
Гера слышит звук и первой отступает на шаг.
Вот и вся наша честность: ей нельзя хотеть мужчину с моими правилами, мне нельзя ревновать женщину, которой я этих правил не предлагаю менять. Но мы оба стоим посреди коридора и дышим так, словно только что опять закрылись двери лифта.
– Тебе пора, – говорит она.
– Нам обоим.
Расходимся в разные стороны.
Лике я снова не отвечаю.
• • •
Ночью мы встречаемся уже возле палаты пробуждения.
Мужчину привозят из операционной слишком сонным для полученной анестезии и прошедшего времени. Речь смазана, правая рука поднимается хуже левой. Я проверяю проходимость дыхательных путей, сатурацию и давление, пока Гера встаёт с другой стороны каталки. Она просит пациента улыбнуться, назвать имя, удержать перед собой обе руки – и сразу просит глюкометр.
Глюкоза – 2,2 ммоль/л.
Глюкозу вводят через уже установленный венозный доступ. Через несколько минут мужчина становится заметно бодрее, отвечает яснее, обе руки держит увереннее. Удобно было бы назвать причину найденной и выдохнуть, но Гера не закрывает на этом вопрос: очаговые симптомы появились после операции, поэтому пациента всё равно везут на срочную КТ головы под мониторингом. К моменту передачи он стабилен, дышит сам, слабость почти ушла.
Гера выходит в коридор последней. Пока передаёт пациента, голос у неё ровный, плечи расправлены. Дверь закрывается – и котёнок на секунду прислоняется затылком к стене.
Я протягиваю ей воду и завёрнутый пирог.
– Комната дежурного свободна. Съешь и ляг.
– Я не могу уйти из отделения. То есть могу дойти до комнаты, она же здесь, но спать во время дежурства…
– Ты не уходишь. Телефон при тебе, медсестра знает, где ты, следующий осмотр по времени. Пока тебя не зовут, у тебя есть законное право не стоять в коридоре из принципа.
Она собирается спорить. Потом замечает пирог, вздыхает и идёт рядом.
В комнате узкая кровать вдоль правой стены, стол у окна и раковина возле двери. Гера моет руки, съедает пирог и выпивает половину бутылки. Сама ставит таймер на двадцать пять минут, снимает обувь и ложится поверх покрывала.
Я не сажусь охранять её сон. У меня свой пациент, назначения и две медсестры, которые справляются без красивого мужчины рядом, но не откажутся потом припомнить, сколько времени он отсутствовал.
Когда возвращаюсь, таймер ещё не звонил. Гера уже проснулась. Сидит на краю кровати, босая, с отпечатком складки на щеке и смотрит в одну точку, пока сознание собирает себя обратно.
Ставлю свежую воду на стол.
– Сколько спала?
Она моргает, смотрит на экран телефона и отвечает с той серьёзностью, с которой обычно сообщает результаты осмотра:
– Двадцать минут. Таймер ещё не звонил, я сама проснулась. И мне лучше. Правда. Я уже понимаю, где нахожусь, какой сегодня день и почему у меня на щеке, вероятно, отпечаталось покрывало.
Мягкая, сонная, невозможная женщина отчитывается о двадцати одной минуте так серьёзно, словно я принимаю у неё смену. Не моя, если верить словам. Член, как обычно, документы не читал.
– Тогда обувайся. Тебя скоро позовут.
Поворачиваюсь к двери.
– Коста.
Останавливаюсь и оглядываюсь.
Гера уже стоит. Обувь надела, волосы пригладила, халат застегнула. Сонная полоса на щеке осталась, и от неё в груди делается совсем не то, что должно делать от следа покрывала.
Она подходит сама. Медленно, будто каждый шаг ещё можно отменить. Останавливается вплотную, кладёт ладони мне на грудь и тут же краснеет от того, куда именно их положила.
– Я сейчас… Подожди, пожалуйста, не перебивай, иначе я не договорю. То, что было в лифте, и то, чего мне хочется сейчас, не означает, что я передумала насчёт всего остального. Это звучит нелогично. Я понимаю. Но рядом с тобой у меня почему-то все короткие решения получаются телом, а потом я пытаюсь догнать их словами. Поэтому мне нужно сказать до того, как я…
Я не двигаюсь и не перебиваю. Гера должна сама закончить либо фразу, либо расстояние между нами.
Фраза проигрывает. Она поднимается на носки и целует меня.
Первый поцелуй осторожный только потому, что Гера всё ещё учится начинать. Второй уже смелее: губы раскрываются, язык касается моего, пальцы сжимаются на груди. Я держу руки при себе и позволяю ей самой продолжить столько, сколько захочется.
На третий меня не хватает.
Обхватываю ладонью затылок, разворачиваю нас и прижимаю её спиной к закрытой двери. Замок оказывается возле второй руки; поворачиваю его, не отрываясь от её губ. Гера слышит щелчок, но не замирает. Подаётся ближе, мягкой грудью прижимается к моей, ведёт ладонями к плечам.
Теперь целую жёстче, глубже, забираю её сбившееся дыхание и возвращаю своё. Вчера в лифте я держал её на ногах. Сегодня Гера сама пришла ко мне и всё равно дрожит так, будто я уже раздел её догола.
Ладони проходят по талии и заныривают под халат. Тонкая ткань скраба тёплая, под ней мягкий животик вздрагивает от каждого движения. Стаскиваю халат с её плеч и бросаю на стул у стола.
– Я два дня представлял тебя без халата.
– Он свободный. Под ним, наверное, и так всё… Не всё. Я не это хотела сказать.
– Свободный, но не волшебный. Нихрена не спрятал, только добавил мне фантазий.
Она вспыхивает до груди и всё равно сама берётся за край скраба. Поднимает, застревает руками у груди – ткань цепляется за бейдж. Я снимаю его, кладу на стол и помогаю стянуть верх через голову.
Под ним светлый бюстгальтер и столько мягкой белой кожи, что вопрос о моём внезапном воздержании закрывается окончательно. Я хотел раздеть именно её и знал: с Герой надо дождаться момента, когда она сама поднимет на меня руки. И я, блядь, дождался.
Отстёгиваю бюстгальтер, стягиваю бретели с плеч. Гера делает короткий вдох, когда тяжёлая грудь освобождается, но не закрывается. Смотрит на меня – щёки горят, голубые глаза потемнели, губы влажные после поцелуя.
Ебать.
Накрываю грудь ладонями и сжимаю обе сразу. Большими пальцами провожу по твёрдым соскам. Гера выгибается навстречу так резко, словно тело опять ответило раньше, чем она успела придумать для него приличное объяснение. Какой же мягкий Котёнок.
– Коста…
Целую её шею, ключицу, спускаюсь ниже. Один сосок беру губами, прохожусь языком; вторую грудь продолжаю медленно мять в ладони. Гера запускает пальцы мне в волосы. Не направляет – просто держится.
Веду её вдоль стены к кровати. Край матраса упирается под колени, Гера садится, а я остаюсь перед ней. Её ноги оказываются по обе стороны от моих бёдер; халат лежит на стуле, скраб – на полу, и вся правильная больничная собранность заканчивается там, где начинается голая грудь в моих руках.
Вгрызаюсь в её губы. Гера отвечает сразу, без попытки договорить оставшуюся у двери речь. Ладони скользят под мой скраб, по животу, ниже. От первого несмелого касания кончиками пальцев член дёргается под брюками так, что она чувствует это и отдёргивает руку, мгновенно заливаясь краской.
Ловлю её ладонь и возвращаю себе под скраб, к груди.
– Куда торопишься, чудо? Я с тобой ещё не закончил.
Развязываю пояс её брюк. Не тяну ткань сразу – смотрю на неё. Гера сглатывает, ложится вдоль кровати и сама приподнимает бёдра. Боже, что за умничка.
Снимаю с неё рабочие туфли, стягиваю брюки вместе с бельём и опускаюсь перед кроватью на колени. Её бёдра остаются у самого края матраса, мои плечи – между разведённых ног. Теперь от мягкого котёнка меня не отделяет ни халат, ни камера, ни открывающиеся двери лифта. Только несколько сантиметров воздуха, которые я собираюсь вылизать.
Гера смотрит на меня и только сейчас до конца понимает, что я собираюсь сделать. А что за испуг? Какого хрена?
Ну окей, исправим.
– Коста, я… Я не знаю, что нужно…
– Ничего. Лежи и не мешай.
Провожу ладонями от коленей вверх. Внутренняя сторона бёдер мягкая и горячая, кожа мелко дрожит под пальцами. Целую одно бедро, второе, с каждым разом выше. Гера поднимает ноги и сама кладёт мне на плечи. Боится, но делает, заебись, и спасибо, что не извиняется.
Раздвигаю большими пальцами мокрые складочки, провожу языком снизу вверх и задерживаюсь на набухшем клиторе. Гера резко втягивает воздух. Всё её тело сразу собирается вокруг одного прикосновения: живот напрягается, бёдра приподнимаются, колени пытаются сойтись у моих ушей. Удерживаю их ладонями и повторяю – медленнее, точнее, уже зная, где она вздрогнет сильнее.
Она выгибается. Пятки прижимаются к моей спине, пальцы находят волосы и сжимаются в них.
– Ко… Коста… я…
Дальше остаётся только моё имя, и даже оно каждый раз ломается по-разному.
Весь день у неё что-то просили: ночь, консультацию, съёмку, удобное «хорошо» под уже готовым решением. Я хочу быть первым сукиным сыном, который сегодня не попросит у неё больше ни хрена – ни правильного ответа, ни благодарности, ни руки на моём члене. Поэтому просто держу её бёдра и даю столько, сколько могу.
Обхватываю клитор губами, прохожусь языком медленно, потом быстрее. Гера уже не пытается быть тихой. Стонет в голос, сбивается на вдохах, снова произносит имя и вскидывает бёдра навстречу. Я прижимаю её к матрасу ладонями и делаю то, о чём думал с того утра в серых шортах: добираюсь до неё без одежды, камеры и единой ебучей помехи между моим желанием и её удовольствием.
Она кончает от моего языка резко и вся сразу. Выгибается, прижимает пятки к моей спине и тянет меня ближе, пока дрожь проходит по животу, бёдрам, срывается в пальцы. Я не отнимаю у неё ни секунды: продолжаю, а когда удовольствие становится слишком острым и ноги начинают слабеть у меня на плечах, замедляюсь и мягко отпускаю. Она почту мурлычет, вот же кайф.
Провожу языком по внутренней стороне бедра и поднимаюсь.
Гера лежит растрёпанная, раскрасневшаяся, с открытой грудью и совершенно потерянными голубыми глазами. Именно такой я представлял её ночами. Только фантазия, сука, не знала, как она произносит моё имя, когда уже не может собрать его целиком.
Наклоняюсь над ней. Она касается моего лица, проводит большим пальцем по нижней губе и сама тянется за поцелуем. Я не прячу ни её вкус, ни то, что только что сделал; целую медленно, пока смущение в её глазах не проигрывает желанию.
Член между нами твёрдый до злости. Гера чувствует его животом. Её ладонь снова скользит по моему боку к поясу брюк, на этот раз не отдёргивается, и пальцы находят пряжку.
Телефон в нагрудном кармане заходится рабочим вызовом.
Блядь.
На экране – операционная. Отвечаю, накрыв Герину ладонь своей.
– Котаев. Да. Срочная? Понял. Готовьте зал, я иду.
Сбрасываю вызов. Её пальцы всё ещё лежат на моём ремне.
– Меня ждут в операционной, – говорю у самых её губ. – Сейчас одеваемся, выходим и возвращаемся к работе. А куда ты сама потянулась, котёнок, я запомнил.
Гера кивает и краснеет так, будто пять минут назад не лежала передо мной голая. Но руку убирает не сразу. Вот это маленькое запоздалое упрямство я и забираю с собой на следующий раз.
Мы быстро одеваемся. Она застёгивает бюстгальтер и натягивает скраб, я подаю ей брюки, туфли и халат. Потом оба моем руки у раковины; Гера поправляет волосы и умывается прохладной водой. Через минуту перед зеркалом снова стоят два врача. Только у одного член упирается в брюки, а у второй губы слишком красные для короткого сна.
У двери я открываю замок. Гера касается моей спины – легко, кончиками пальцев. Не удерживает, просто просит этим движением обернуться.
Она уже застегнула халат и собрала волосы, но щёки всё ещё розовые, а взгляд остаётся там, на узкой кровати.
– Иди. Я… я в порядке. Правда.
В коридор выхожу с каменным членом и её вкусом на языке. Голова уже снова занята пациентом – иначе я бы не имел права идти в операционную.
А её пальцы на моей пряжке я, сука, действительно запомнил.
• • •
Утром Наталья Андреевна присылает исправленный график.
После ночной смены у Геры стоит отдых. Съёмка перенесена. Возле каждой подмены появилась дата согласования. Значит, вчера мы всё-таки не зря потратили время и часть моего прекрасного характера.
Проверяю остальные дни.
В субботу фамилия Геры снова стоит в чужой ночной смене. Рядом короткая пометка: «Согласовано устно».
Дата согласования – понедельник.
Открываю общий чат. Просьбу именно об этой, субботней подмене отправили вчера, во вторник.
Смотрю на дату в графике. Потом на дату сообщения.
Нет, блядь. Это уже не чужая невнимательность и не котёнок, которому стало неудобно поправить общий чат.
Кто-то записал её «да» раньше, чем вообще задал вопрос.
Я делаю снимок экрана и открываю историю изменений.
Ну не заебался ли я влезать в эту хуйню? Защитник котят с поясом непрошеного целомудрия.
