Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"

Автор книги: Поток Нейтрино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Таська достала из кармана куртки заклеенный конверт с надписью «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше» и сунула мне в папку, к паспорту.

– В самолете откроешь, – велела она, – когда взлетишь. И в иллюминатор посмотри, ты обещал.

– Посмотрю и расскажу, Тась. Во всех подробностях.

Из динамика объявили:

– Объявляется посадка на рейс номер триста восемьдесят два Приазовск – Москва. Вылетающих просим пройти к выходу номер шесть.

Мать встала первой и обняла меня. На этот раз коротко не вышло. Она держала меня за плечи, что-то говорила, отпускала и снова притягивала к себе, уже не пряча слез. Таська стояла рядом и смотрела в пол. Когда мать наконец меня выпустила, сестра ткнулась мне в грудь и обхватила руками так, что я едва устоял.

– Ты только приезжай, – сказала она. – И когда позвонишь, меня тоже к телефону зови. Понял?

– Понял, Тась.

Плакала она молча. Оторвалась сама, раньше, чем я успел ее отпустить, и сразу отвернулась вытирать лицо. Отец речей не говорил и в этот раз. Спросил, все ли документы при мне, второй раз за утро, потом протянул руку и пожал мою так, что в пальцах хрустнуло. Передумал, обнял крепко и хлопнул по спине.

– Не пропадай там, сынок. Делай свое дело, а остальное мы сами.

– Я позвоню, как долечу, пап. И на каникулы приеду.

– Знаю, – сказал отец. – Иди уже, а то без тебя улетят.

Я взял сумку и гитару.

– Ром, стой! – Таська вскинула мыльницу, которую, оказывается, все это время держала в кармане куртки, и щелкнула.

– Теперь вали.

Перед самым поворотом коридора я обернулся. Они стояли втроем, там, где я их оставил: мать с медальоном и мокрым лицом, отец рядом, заплаканная Таська впереди. Я поднял руку. Отец кивнул, мать несмело подняла дрожащую ладонь, а сестренка замахала обеими руками. Я шагнул за поворот, и они пропали.

В папке, рядом с паспортом, лежал Таськин конверт, который было велено открыть в самолете, не раньше. Ладно, потерплю, раз обещал.

Уважаемые читатели, в связи с многочисленными возмущенными отзывами о том, что вуз и общежитие описаны неверно, я сажусь за переработку последних глав.

Глава 11
Между домами

Табло над проходом погасло, когда Приазовск с его аэропортом уже остался за бортом, а под крылом потянулась степь с ниточками дорог. Прежний Ромка вряд ли когда-нибудь летал, но самолет его тело переносило неплохо: разве что уши заложило на подъеме, но почти сразу отпустило. Сам я в прошлой жизни так налетался, что давно перестал смотреть в иллюминатор, а тут глазел не отрываясь, потому что обещал Таське.

С местом мне, кстати, повезло. Девушка на регистрации, едва глянув, сама решила, что вчерашнему школьнику интереснее будет сидеть у окна, и молча пробила мне сиденье под литерой «А». Сначала под крылом текли непривычно геометрические поля, рассеченные дорогами, по которым, не двигаясь с такой высоты, ползли машины. А минут через десять все закрыли облака, разлившиеся под неестественно чистым и ярким небом, как очень густой туман. Сверху они казались белыми и ровными, только в разрывах изредка просвечивала земля, на которой уже ничего нельзя было разобрать.

Тогда я вспомнил и достал из папки конверт с надписью: «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше». Ну вот, самолет, мы взлетели, Тась.

Заклеен конверт был на совесть, так что открывать пришлось по-варварски, оторвав край.

Внутри лежал тетрадный листок в клеточку, с одной стороны исписанный аккуратным Таськиным почерком.

'Ромка.

Раз читаешь, значит, летишь. Посмотри в окно. Ты обещал рассказать про облака, так что потом не отделывайся своим «белые, и все».

Это письмо не выбрасывай. Когда в Москве станет грустно или одиноко, достань и перечитай. Только не воображай, что я тут плакала, когда писала. Даже не думала! И вообще…

Короче, дома все останется на месте. Кружку твою со стола не убираю, книги не трогаю, на твое место за столом никто садиться не будет. Только если гости придут, тогда место все равно понадобится, а тебе оно не нужно. Ну, или дядя Толик.

Пленку с лимана мы с мамой проявим и выберем карточку в медальон. Самые смешные оставлю себе, на случай если ты там зазнаешься.

Напиши мне про комнату про высотку: какая она вблизи, сколько в ней лифтов. А еще какая у тебя комната и что видно из окна. Какой сосед. И сразу узнай, когда можно приехать в гости. Не «когда-нибудь», а зимой, весной или летом. Чтоб конкретно!

Маме звони, а то она меня изведет – ей больше некого. Папе скажи, что чемодан доехал и ремень не лопнул. А мне пиши, потому что по телефону ты отделаешься своим «нормально, Тась», и все, а мне тут скучно и все интересно. Мне-то еще вон сколько лет ждать.

Без тебя дома будет тихо. И заруби на носу, что скучать я по тебе не буду.

И не исчезай там молча.

Таська (твоя сестра, чтобы ты не забыл!)'

На том месте, где она даже не думала плакать, у меня защипало в носу. Я отвернулся к иллюминатору, чтобы сосед не пялился. Посидев так, успокоился, после чего сложил листок по старым сгибам и убрал в папку, к паспорту. Насчет облаков я мог ответить сразу – досрочно: они были внизу, а над головой ничего, кроме синевы. Только надо будет придумать что-нибудь этакое вместо слова «белые», чтоб и красиво, и пафосно, с ароматом приключений и волшебства. Главное, не ляпнуть ненароком, что они были красные.

Сосед по ряду у меня оказался всего один: место у прохода занимал мужчина лет пятидесяти в пиджаке поверх клетчатой рубашки. На коленях он держал толстую кожаную папку, не выпуская ее, даже когда бортпроводница разносила конфеты. Леденцы, кстати, дали, тут Таська не ошиблась.

Поначалу сосед читал свои бумаги, шевеля губами, а потом закрыл папку и посмотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где мы виделись.

– А я сижу и думаю, откуда тебя знаю, – наконец сказал он. – А тебя же все лето по телевизору показывали. Гончаров, да? Рекордсмен из Светлогорска?

– Он самый, – признался я. – Роман.

– Виктор Григорьевич, – представился он и протянул мне через пустое кресло широкую, сухую руку. – Ну надо же… – Он оглядел салон, будто искал камеру. – А я думал, тебя после такого лета на казенном самолете возят, отдельно от нас грешных. Жена не поверит, что я с тобой рядом сидел.

– Да бросьте, Виктор Григорьевич, какой казенный самолет, я же не государь. Вернетесь, расскажете жене, что я в самолете конфеты ел и в окно смотрел, как маленький, потому что летал впервые. А билет у меня самый обычный, за тридцать шесть рублей, мать чуть в обморок не упала, когда цену узнала.

Мужчина рассмеялся и заметно расслабился, опустив папку на колени. Видимо, близость рекордсмена из телевизора его слегка нервировала, а тут оказалось, что я обычный пацан, каких на улице толпы.

– Неужто даже встречать тебя в Москве никто не будет? – крякнул он, умащиваясь поудобнее в кресле. Очевидно, что этот факт показался мужчине слегка возмутительным. Ну как же, главного ученика и никто не встретит, обязаны же вроде, как бы не потерять мамкино сокровище.

Я так не считал. Даже если отбросить прошлую жизнь, Ромка уже давно был здоровым лбом и в няньках, а тем более в конвоирах не нуждался. Если уж рекордсмен из аэропорта до общаги добраться не в состоянии, то на кой черт он вообще нужен? Он, такой беспомощный, не то что до Луны, до туалета самостоятельно не доберется – заблудится.

– Не договаривался ни с кем, – покачал я головой. – Там только в общежитие заселиться да бумаги оформить, доберусь сам, дорога простая.

– Простая… – протянул он. – Ну, дело твое. А чего в Москву-то? Умные сейчас все в Новосибирск рвутся, там новые институты открывают, при министерствах, и деньги там. У меня племянник в прошлом году туда поступил, на каникулы приезжал довольный.

– Меня в Москву один профессор позвал, еще в Новосибирске, на подтверждении, – ответил я. – А мне предложение его понравилось.

– Ну, раз сам позвал, тогда понятно, лишь бы профессор твой дело свое знал, – согласился он, подумав.

Листы у соседа на коленях так и лезли мне в глаза, и я кивнул на них:

– А вы по делам летите?

– По делам, Роман, куда ж еще, – охотно подтвердил он. – У нас в порту новый кран поставили, а заключение на него дает московская комиссия. Без ее бумаги в Новосибирске разрешение не оформят, а без этого кран стоит, и порт каждый день теряет деньги. Вот меня и посадили в самолет, а не в поезд: три дня на комиссию, и назад.

Говорил он с обидой.

– А не проще было и комиссию перевезти туда же, за Урал? – спросил я, потому что и правда не понимал.

– Для нас проще, а для них… Нас не спрашивали, в общем. Когда министерства увозили за Урал, старые институты остались в Москве, где были, а с ними и эксперты, и кафедры. Ради одного крана к нам никто из них не поедет, значит, надо к ним, и хорошо еще, если сразу примут. А могут и не принять, ведь кто я для них? – похлопав по папке, печально вздохнул он.

Дальше разговор пошел про кран, и тут я слушал уже с интересом. Своего мнения вслух не высказывал и только спрашивал, потому что не школьнику рассуждать про допуски на портовые механизмы.

– Кран-то сам хороший, новый, – вздохнул Виктор Григорьевич. – Зато бумаги к нему завод прислал такие, что я в них три ошибки нашел, хоть и не эксперт. Месяц с ними переписывались. Теперь вот комиссию назначили, а заседают они, когда им удобно, никого не волнует, что у меня кран простаивает.

– А завод что говорит, Виктор Григорьевич? – спросил я, не удержавшись. – Ошибки-то признал или отпирается?

– Завод говорит, что у них все правильно, а это мы читать не умеем. – Раскрыв папку, он развернул передо мной какую-то таблицу. – Вот, полюбуйся. – Но тут же и закрыл, покачав головой: – Хотя тебе это пока ни к чему, рано. Тебе ж еще учиться и учиться. – И незаметно для себя переметнулся на другую тему, сказав с затаенной обидой: – Тот племянник мой, что в Новосибирске, тоже вот учится, так он за полгода домой одно письмо написал, и то на открытке. Приехал на каникулы, про институт свой рассказывает, а матери хоть бы строчку лишнюю. Молодежь.

Я его понимал и досаду его тоже. И сразу сделал себе зарубку в памяти, решив, что буду писать чаще, чем раз в полгода, иначе Таська мне этого не простит.

Дальше разговор шел ни шатко ни валко, болтали мы в основном о погоде и об общаге. А перед снижением, когда скомандовали пристегнуться, Виктор Григорьевич вдруг кивнул на мою сумку, в которой кроме прочего лежали все документы.

– Раз встречать тебя в Москве никто не будет, слушай меня, Роман. Оригиналы никому не отдавай. Ни носильщику, ни таксисту, ни соседу подержать. И в багаж не клади. У меня в прошлом году акт уехал в чужом чемодане, две недели восстанавливал. Вообще документы из рук не выпускай, понял?

– Понял, – сказал я. – Из рук не выпущу до самого университета.

И так же, как и он, положил сумку на колени, придерживая рукой. Отец утром спрашивал про документы тем же голосом, и от чужого человека слышать это было неожиданно тепло. Словно домашней заботой повеяло.

Снижались мы долго. Сначала под крылом пошли лесополосы, поселки, потом дорога с развязкой, по которой ползли крохотные машины. Центра Москвы видно не было, только окраины, размазанные до самого горизонта. Потом двигатели взвыли в другой тональности, погас свет, заскрежетали шасси – и самолет с легким ударом опустился на полосу.

В отличие от моего мира, никто не вскочил. Все остались спокойно сидеть, ожидая, когда передние ряды начнут выходить.

На выходе я получил от бортпроводницы свою гитару в обмен на предъявленный номерок на бирке. Повесил за спину на ремне и так спустился по трапу.

Внуково моего мира я помнил стеклянным, с рукавами прямо к самолету. Здесь к трапу подали автобус, и, зажатые вместе с чужими сумками, мы долго ждали в нем, пока спустятся остальные и за последним закроют дверь. Небо над полем висело низкое и серое, и еще на трапе меня продуло так, что я вспомнил про кофту. Черт. Она лежала в чемодане, а тот ехал где-то отдельно, и мать оказалась права.

Виктор Григорьевич втиснулся следом за мной и, пока автобус тащился вдоль поля, прижимал свои бумаги к груди. У здания, когда двери открылись, он пожал мне руку еще раз и тепло попрощался:

– Ну, бывай, Роман. Мне теперь три дня по кабинетам, а тебе, глядишь, пять лет по аудиториям. И про документы помни.

– Не потеряю, – улыбнулся я, – не волнуйтесь. А вам удачи с комиссией.

– Удача у меня вот она, в бумагах. – Виктор Григорьевич усмехнулся и, приподняв папку, пошел на выход, а я за багажом.

Чемодан я получил в зале выдачи, узнав его издалека по отцовскому ремню, которым он был перетянут поперек. Выглядел он чужим и маленьким среди кожаных чемоданов на колесиках: у нашего ничего подобного не было, его носили в руках.

На табло прилета над залом значились Новосибирск, Хабаровск, Нальчик и Ереван, и я не сразу сообразил, что стою и читаю их все подряд. Дома табло было одно, и рейс на нем тоже один.

Сообщений на трубке ждать было не от кого. Кира сейчас ехала где-то по Уралу, и до Новосибирска ей оставалось больше суток. Наши от Приазовска до дома добирались три часа на «Волге» и сейчас разве что подъезжали к городу. Отцу я сказал, что позвоню, как долечу, и сделать это решил уже из университета: к тому времени родители как раз будут дома. С этими мыслями я проверил внутренний карман, где лежали деньги и трубка, поправил гитару и направился к дверям.

– Помочь, молодой человек? – Ко мне уже подкатил тележку носильщик в синем халате. – Полтинник до такси, донесу и посажу.

– Спасибо, я сам донесу, не тяжело. Мне сначала дорогу спросить, я еще не решил, на чем ехать.

Он пожал плечами и покатил дальше, к семейству с тремя чемоданами. Я повесил сумку на плечо и, взяв чемодан в правую руку, пошел к справочному окну. Восемнадцать с половиной килограммов тянули, но терпимо, а останавливаться на середине зала я не стал бы и с двадцатью.

За стеклом справочного сидела девушка в синей форменной блузке с приветливым лицом.

– Девушка, до Ленинских гор как лучше добраться? Мне в университет, в главное здание.

– Автобусом от аэропорта до метро «Юго-Западная», дальше по красной линии до «Университета», молодой человек, – отчеканила она. – От метро до главного здания пешком минут двадцать пять, или еще автобусом. Пешком выйдет копеек тридцать пять, а с автобусом от метро полтинник. Или такси: диспетчер там, у выхода, до Ленинских гор восемь рублей по талону, тариф твердый.

– Восемь рублей? Это до самого университета или только до метро?

– Этого не знаю, спросите в диспетчерской. Но цена по аэропортному тарифу. – Она посмотрела на гитару за моей спиной. – У выхода вам частники предложат довезти быстрее и без очереди. Не соглашайтесь, молодой человек, это без счетчика и без квитанции.

Я поблагодарил и отошел к колонне подумать. Полтинник против восьми рублей – это понятно. Но в конце августа автобус набит приезжими с чемоданами. В метро с вещами надо еще спуститься и подняться. А потом или жди второй автобус, или полчаса топай пешком от метро с чемоданом в руке и гитарой за спиной. Гитара стоит куда дороже, чем разница в семь с половиной рублей, а в автобусной давке ее недолго и расколоть. И кто его знает, до которого часа там оформляют иногородних.

В моем мире я бы вызвал машину с телефона за две минуты и видел бы на экране, где она едет. Здесь полагалось идти к окну диспетчера за талоном. Эта простая мысль привела к следующей – а ведь в моих силах сделать так, чтобы и в этом мире такси можно было вызвать парой касаний экрана коммуникатора.

Полная диспетчерша в очках на цепочке записывала адреса в тетрадь через копирку.

– Ленинские горы, дом один, – сказал я. – Главное здание университета.

– Восемь рублей по талону, оплата водителю, квитанцию попросите. – Она оторвала талон и протянула мне. – Желтая машина, третья в ряду. Следующий!

До третьей машины меня попытались перехватить. Парень в кожаной куртке отделился от стены у выхода и пошел рядом, подстраиваясь под мой шаг.

– Студент! Быстрее и без очереди, за жалкие двенадцать рубликов домчу в любую точку столицы! Гитару в багажник, чемодан в багажник, сядешь по-человечески. Угощу «Тархуном», «Дюшесом» или «Буратино» – на твой выбор! Освежишься с дороги!

– Спасибо, не надо, у меня уже талон.

– Ну и топай себе тогда со своим талоном, – сказал он без злости и сразу отстал.

Третьей в ряду стояла желтая «Волга» с шашечками на борту и московскими номерами, а водитель уже вылезал открыть багажник. Седой усатый мужик в аккуратной светлой рубашке принял чемодан молча. Левая рука у него загорела сильнее правой. На гитару он кивнул:

– Инструмент в салон бери. В багажнике я за него не отвечаю.

Сумку я поставил себе на колени, а гитару пристроил рядом на сиденье. Пока водитель заводил машину, я достал трубку, поглядел на пустой экран и убрал обратно. Таксист обернулся ко мне через плечо:

– На Ленинские горы, к университету? Центральный вход или общежитие?

– Центральный, – ответил я. – Направление в общежитие мне еще только должны выдать. Долго ехать?

– Час, если на въезде не застрянем. С утра там стояли, так что закладывай полтора. – Больше вопросов у него не было, и когда машина ухнула на первой же выбоине, он лишь крепче взялся за руль.

От аэропорта мы ехали по широкому шоссе среди леса, а перед въездом в Москву поток сгустился так, что автобусы ползли рядом с фургонами, а между ними лезли легковушки. Водитель каждого лезущего ругал вслух, и это, похоже, была единственная тема, на которую он умел говорить.

– Куда прешь, а? Вот куда ты прешь, я тебя спрашиваю. – И мне, уже другим тоном: – Каждый год грозятся развязку переделать. И каждый год все согласовывают.

– А кто согласовывает? Город?

– А кто их разберет. Раз грозятся, значит, кому-то надо согласовать, а нам от этого не легче, мы тут стоим. – Он посигналил кому-то. – Ты, студент, из каких мест будешь?

– Из Светлогорска. Это Приазовская область, на море.

– На море… – повторил он. – Самолетом, с трубкой, в университет. Родители, значит, при деньгах?

– Родители при работе. Билет я сам оплатил.

– Сам?.. – не поверил он. – Это как?

– Заработал, – сказал я.

Он хмыкнул, и по этому хмыку было непонятно, поверил или записал в сочинители. Меня он не узнал, это было ясно, и я поймал себя на том, что от этого сделалось легче. Видимо, по московским телевизорам меня крутили все-таки меньше, чем по нашему.

На въезде мы и правда простояли долго. За развязкой с МКАД Москва пошла настоящая. Широкий проспект, дома в семь и девять этажей, деревья вдоль тротуаров. Проспект был шире всего, что я видел в Новосибирске, а центр Светлогорска с площадью поместился бы тут в пару кварталов. Москву прошлой жизни я знал наездами, и она то совпадала с этой по повороту дороги, то нет: там, где я ожидал увидеть стеклянную башню, стоял огороженный пустырь. На строительном щите была крупно выведена фамилия Трубецких, а что именно они здесь строят, я разобрать не успел. Подумал только: вот вы где, здравствуйте. Вспомнилось, как Никита говорил, что шуметь мне дадут недолго.

По проспекту Вернадского мы доехали до метро «Университет» и свернули налево, на Ломоносовский. Слева за деревьями открылась стройка: котлован, краны, длинный забор с воротами, за которыми разворачивался грузовик. Кранов было четыре, и я невольно прикинул их вылет.

– А что тут строят, не знаете? – спросил я.

– Библиотеку для твоего университета. С зимы начали, к юбилею обещают сдать. – Он покосился на стройку. – Раньше здесь пустырь был, я тут разворачивался. Теперь вот объезжай.

– А старая библиотека тогда где?

– Внутри где-то, в самом здании университета. Тебе там покажут. – Он сбавил ход перед поворотом и сказал не оборачиваясь: – Ну вот, приехали почти. Смотри вперед, студент.

Водитель свернул направо, к университету. Шпиль я заметил еще у метро, но только теперь разглядел высотку вблизи. Слишком много камня для одного здания. «Про высотку, Тась, рассказать будет что: по телевизору она помещается в экран, а вживую от нее шею сворачиваешь. Лифты сосчитаю», – мысленно пообещал я.

Вытащив из сумки папку с письмом из университета, я зачем-то сверил адрес, хотя знал его наизусть. Москва, Ленинские горы, дом один. Видимо, сработала профдеформация, заставляющая перепроверять все, что можно перепроверить.

Обогнув здание, мы подъехали к широким ступеням главного входа. Дорога от аэропорта заняла час с лишком. Водитель остановился, вылез и достал чемодан, а я повесил сумку на плечо и вытащил гитару. Протянул восемь рублей, он выписал квитанцию на бланке с печатью и подал мне без лишних слов. Чаевых я не оставил, потому что потратился сегодня и так порядочно, хотя знал, что в этом мире такое поведение стало нормой вежливости. Впрочем, и я не буржуй.

– Удачи, студент, – сказал водитель, уже отъезжая.

Я поднялся по ступеням, причем багаж показался мне неожиданно тяжелым. У входа дежурил немолодой скучающий охранник в темной форме.

– Пропуск предъявите, молодой человек.

– Нету пока, я только приехал. Вот письмо о зачислении и паспорт.

Прочитав письмо целиком, он сверил фамилию с паспортом и оглядел гитару с чемоданом. Фамилия ему, похоже, ничего не сказала. Мне это начинало нравиться.

– Оформление иногородних первокурсников по указателю, направо по коридору, до конца. Инструмент без присмотра не оставлять, народу сегодня много, унесут, и не заметите.

– Спасибо, найду.

За дверьми было прохладно, высоко и гулко, как на вокзале, только без объявлений. Посреди фойе под стеклом был выставлен макет: серый лунный грунт, купола, гусеничная машина размером со спичечный коробок и крохотные фигурки людей возле нее – лунная база. Разглядывать макет сейчас, с чемоданом в руке и оформлением впереди, было не время, и я решил вернуться сюда без багажа.

Приколотый к стойке указатель смотрел на правый коридор, и в ту же сторону шли люди с такими же чемоданами, как у меня, только поновее. Очередь я увидел раньше, чем окно: она загибалась вдоль стены и насчитывала человек тридцать, половина которых были с родителями. У окна с табличкой «Иногородним. Первый курс» какая-то девушка с пачкой документов что-то уточняла, наклонившись к стеклу.

Я поставил чемодан, прислонил к нему гитару и пристроился в хвост. Достал было трубку – позвонить домой, но сигнала внутри не оказалось ни одной черточки.

– Не ловит здесь, и не старайся, парень, – сказал, обернувшись, мужчина впереди меня, и показал мне свою трубку. – Сам уже пробовал. Стены, что ли, такие.

Значит, отсюда не позвонишь. Ладно, позже, как выберусь. Система за всю дорогу так и не подала голоса. Вот и хорошо, без нее спокойнее.

Очередь двигалась рывками. Позади меня какая-то женщина пилила сына:

– Говорила же я тебе: справку надо было по форме брать, а не какую в поликлинике дали. Ты точно смотрел, что по форме? И печать там круглая, не треугольная?

– Мам, я по форме и брал, там печать стоит, – ответил сын, парень в новом, явно великоватом ему пиджаке. – Ты уже пятый раз спрашиваешь.

– А если справку не примут? Обратно в Курск поедешь?

– Примут… – сказал он без особой уверенности и кивнул на мою гитару. – А ты с гитарой на музыкальный, что ли? Так это, наверное, не здесь, не в университете, ты очередь не перепутал?

– На инженерный, – ответил я. – А гитара просто со мной, я без нее никуда не езжу.

– Понятно, – сказал он и, помолчав, добавил: – А я на физику. Если справку примут.

– Примут, – сказал я уверенно, потому что мне дома такую же бумажку выдали за одно утро, так с чего бы курской быть хуже.

– А туалет тут где, не знаете? – спросил кто-то спереди на весь коридор.

– Вниз по лестнице и налево, – ответили ему сразу с двух сторон. – Да иди спокойно, место твое никто не займет.

– Это они так думают, что не займут, – сказала мать курского парня сыну, но так, что услышал и я.

Я передвигал чемодан с гитарой на шаг, переступал следом и думал про Таськин вопрос: какой мне попадется сосед по общежитской комнате. Какой-нибудь да попадется, в этом я был уверен. Возможно, он даже стоит где-то тут неподалеку, в той же очереди. Поживем – увидим.

Когда я подошел к окну, худая служащая с карандашом в седых волосах даже не подняла головы.

– Письмо о зачислении и паспорт, пожалуйста.

Я подал, и она наконец коротко на меня глянула. Паспорт раскрыла на фотографии и долго сверяла ее с моим лицом, а письмо только пробежала глазами.

– Гончаров Роман Петрович, – буднично проговорила она. Потом отложила паспорт с письмом, выдвинула ящик и достала оттуда тонкий скоросшиватель, который лежал отдельно, поверх общей стопки. – Гончаров… Ваше личное дело у нас с прошлой недели. Мы вас ждали.

– Гончаров?.. – переспросил кто-то у меня за спиной. – Тот самый, что ли? Который по телевизору?

– Тот самый, – ответил ему другой голос. Радости в нем не было никакой.

Я не оглянулся, но почувствовал острую досаду: началось. А служащая уже листала мое дело. Интересно, кто еще, кроме этой канцелярии, ждал меня в Москве?