Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"
Автор книги: Поток Нейтрино
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Интерлюдия 1
Таисия Гончарова
Этим вечером Таська дошла до ванной, чтобы почистить зубы, только с третьей попытки. Родители упорно гнали ее спать, но заканчивать вечер не хотелось. На кухне смеялась мать, гудел про обкатку новой «Волги» отец, Ромка отвечал обоим сразу, и все наконец были дома.
В зеркале над раковиной тем временем не происходило ничего нового. Хвост набок, брови густые и сердитые, на подбородке зреющий прыщ. Да уж, не княжна! Та по телевизору была высокая, с красивой прической и безупречным лицом. Тася попробовала убрать волосы так же, подержала и отпустила. Ерунда получилась. Но до сентября время еще оставалось, а начать стоило уж точно не с прически. Куда важнее было заняться бровями.
Из ванной она вернулась с вопросом: а княжна Ромке понравилась или нет? Брат поперхнулся чаем, отец засмеялся, а мать велела идти спать уже без разговоров. Прямого ответа Тася не получила, но и это годилось.
А начался этот день на перроне. Там она добежала первой и повисла у Ромки на шее, а когда он поставил ее на землю, вцепилась в рукав и так и ходила за ним, пока взрослые говорили речи. Она почти две недели ждала. Дома все эти дни было как-то непривычно, словно перед грозой. Все ходили нервные и напряженные – слова лишнего не скажи. А теперь рядом стоял довольный Ромка с гитарой за спиной, и пахло от него поездом.
Новой темно-синей «Волге» Тася обрадовалась, кажется, громче всех. Такая красивая, на такой даже ездить жалко, и не чья-нибудь, а их, Гончаровых. Весь остаток дня она бегала во двор проверять, не трогает ли кто, и заодно выяснила, что теперь люди спешат поздороваться с ней первыми. Даже те, кто еще в июне смотрели на нее и не видели. А теперь в друзья набивались целыми компаниями. Опоздали, положим. Но пусть стараются, Тася не гордая, может, и простит.
Алька пришла после обеда и первым делом потребовала подробностей про княжну: какая вживую, что на ней было и правда ли, что она выше Ромки. Тася выдала все, что знала от брата: обыкновенная, высокая, танцует хорошо. Про платье добавила от себя, потому что не хотела разочаровывать человека. От княжны Алька перешла к государю, и тут они поругались. По Алькиному выходило, что государь все равно главнее: дворец, корона и за него вся страна. Тася выложила факты. Государь только речи произносит и награды вручает, работа непыльная. А Ромка взял и набрал пятьсот десять из пятисот десяти, первый в истории. Пусть государь сядет и наберет, тогда и поговорим про корону.
– За государя вся страна, – возразила Алька. – А за Ромку кто?
– Я. И мама с папой.
На этом спор вывели к ничьей: у Альки просто кончились аргументы, а признаваться она не стала. Ничего. Завтра Тася скажет ей так: государем рождаются, а первым в стране становятся. Пусть оспорит, если сможет.
А еще Алька отдала ей записку. Сложенную вчетверо, с полным Таисиным именем снаружи и без единой ошибки внутри. Там было всего две строчки: «В среду вечером наши будут на набережной, приходи тоже». Вместо подписи стояла одна буква, но Тася и так поняла, от кого послание. В той компании только у одного имя начиналось на эту букву: у парня из параллельного, который тогда на Косе единственный молчал, пока остальные дразнили ее и Ромку. Компания у него так себе. А Руслан после того семейного извинения на глаза не показывался и уважал ее издали.
– Передай, что подумаю, – сказала она Альке. – К среде решу.
Зовут ее, конечно, из-за Ромки, раньше не звали. Но такую записку не пишут ради чужого брата. Выходит, одному человеку там нужна не сестра того самого, а она сама.
В целом получалось, что в девятый она войдет уже не сестрой того, который «в мае булькнул», а сестрой того самого, и сочинения теперь можно писать какие хочешь, потому что ставить ли ей двойку училка трижды подумает. Таське и самой не понравилась эта мысль. Что она, как эти аристократы, будет чужими успехами гордиться да выезжать на славе брата? Нет, учиться она будет так, чтобы Ромкино имя не опозорить. А то скажут еще, а точно ли ты, Таисия, родная ему? Ну уж нет!
Тем более через три года выпускаться ей самой. Раньше Тася думала об этом просто, что доучится и поедет поступать. Теперь к этому прибавилось неприятное – мерить-то ее будут Ромкиными баллами. Если даже наберет четыреста пятьдесят, все равно скажут, что брат-то получил пятьсот десять. В общем, если она меньше четырехсот восьмидесяти наберет, это будет неприятно. И хотя об этом она старалась пока не думать, получалось через раз.
Подарок брата лежал на подоконнике высокой стопкой: «Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о тройке», «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», «Земля Санникова», «Кондуит и Швамбрания», «Голубятня на желтой поляне» и «Республика ШКИД». Не книги – золото! До конца лета точно хватит.
Куда Ромка поедет, семья пока решала, но Тася свой голос подала еще на вокзале, сверившись с расписанием: Москва ближе. Но выбирать, конечно, Ромке.
«Понедельник», кстати, она начала читать сразу после ужина и просидела в обнимку с книгой до самой ночи, пока не пришлось нехотя идти спать. Вместо закладки сунула записку.
Одно Тасю все-таки царапало: с чего это после того случая на Косе Ромка вдруг стал таким умным? Тройки его она помнила прекрасно, а за одно лето такого не выучишь. Она уже спрашивала. Ромка ответил, что раньше просто не брался, а теперь взялся, и больше ничего объяснять не стал. Ну и ладно. Изменился так изменился. Зато больше не отмахивался, слушал и книги привез те самые, которые она давно хотела. Ответ мог подождать. А вот зазнаваться первому ученику страны Тася все равно не позволит.
Но уснуть не получалось, потому что день был слишком большой. Родители легли, квартира затихла, только во дворе бубнил чей-то приемник. Потом еле слышно стукнула входная дверь. Тася прислушалась: на лестнице никого не было, но она точно знала, что секунду назад раздались Ромкины шаги.
Тихих уходов брата она не любила. Один такой случился в конце мая, на рассвете, и она слышала, но не окликнула. Дальше были Коса, больница и мокрые насквозь отцовские ботинки у порога. С тех пор ей больше нравилось, когда дверью хлопают.
Но то было тогда. А сейчас Ромка никуда не уходил, просто спустился во двор. Выглянув в окно, она убедилась, что брат просто подтягивается. Раньше Таська такого за ним не замечала, но сейчас Ромка совсем другой.
Успокоенная, она вернулась в кровать и незаметно задремала, а проснулась от внезапного света. По потолку проехала белая полоса. Тася удивилась со сна, села в кровати и услышала, что во дворе мягко работает мотор. Это уже было необычно – совсем!
Она неслышно вылезла из постели, зябко ступив на холодный пол, и подошла к окну, готовая к худшему – за «Волгой» приехали. Угнать хотят!
Но нет, она стояла на месте, под тополем. Зато рядом остановилась длинная темная машина. Там же ждали двое в темных костюмах: в таких по телевизору объявляют важное. И Ромка. Ему передали что-то маленькое, вроде открытки, и он спокойно читал это под фонарем, не оглядываясь на подъезд.
Министерство, решила Тася. Или академики. За первым в стране теперь и ночью приезжают, у них там без Ромки, видно, ничего не решается. А за государем ночью не приезжает никто: он сидит во дворце и ждет, пока нужные люди приедут к нему сами.
От окна Тася не отходила, пока Ромка сам не повернул к подъезду. Внизу хлопнула дверь, на лестнице послышались его шаги, а через минуту за стеной вполголоса заговорили – Ромка с отцом. Ну и все: он дома, взрослые в курсе. Остальное она узнает утром, в подробностях и с самого начала.
Снова забравшись под одеяло, Тася повернулась к стене и стала представлять среду. Вечер, набережная. Она приходит не первой и не последней, а ровно когда надо. Молчаливый стоит у перил и делает вид, что смотрит на воду. Что было дальше, она придумать не успела – уснула.
Впереди были еще понедельник и вторник. Как раз хватит решить, что надеть.
Глава 2
Дом
– Не узнав имени приглашающего, никуда не поеду, – сказал я и протянул карточку обратно.
Старший брать ее не стал. Вместо этого переглянулся с напарником, и тот едва заметно пожал плечами: решай, мол, сам, тебе же отвечать.
– Никита Андреевич Трубецкой, – сказал старший. – Нам велено назвать имя, если иначе вы откажетесь ехать.
Вот теперь все сложилось. И герб с короной, и роскошная машина ценой в половину нашего двора (я все-таки разглядел необычный здесь логотип немецкого автоконцерна), и разговор о моем будущем среди ночи. Вспомнилось, как Трубецкой наблюдал за моим танцем с княжной, но тогда он так и не подошел. Видимо, общение со мной, по его мнению, не предполагает свидетелей. Зато в Светлогорске, куда я только вернулся, перехватил меня сразу. Мог бы и днем, но, что тоже возможно, его попросили действовать без отлагательств.
По уму, следовало вернуть карточку и лечь спать: с Трубецким мы расстались не так, чтобы ездить друг к другу в гости, тем более среди ночи. Но я решил поехать. Хотели бы похитить – сделали бы это без всяких карточек и записок. Бояться, скорее всего, нечего, ведь парня, которого всю неделю показывают по телевизору, ночью не станут топить в лимане. Зовут поговорить. Ну и, чего скрывать, было любопытно, во сколько меня оценили. И все же непонятно – почему в такое время? Спешат? Стало еще любопытнее.
– Тогда ждите, – ответил я. – Мне надо предупредить своих. Без этого тем более никуда не поеду.
– Мы не торопимся, – ответил старший и убрал руки за спину. – Нас уполномочили при необходимости переговорить с вашими родителями.
– Не надо.
Не хватало еще этого. Родители перед такими костюмами и фамилией могут и прогнуться. А я уступать не собирался, сам решу.
В подъезде я взялся было за перила и тут же отдернул руку: ладони после сотни подтягиваний горели. Наверх я поднимался, придерживаясь за стену плечом, потому что последний квест сдал Системе только что, а платить за это телом мне предстояло, похоже, до утра.
Отца я разбудил, тронув за плечо. Он открыл глаза сразу, посмотрел на меня и молча сел.
– Тихо, пап, – прошептал я, косясь на спящую мать. – Разговор есть. Не здесь.
На кухню мы вышли на цыпочках. Мать так и не проснулась, а из Таськиной комнаты не доносилось ни звука. Я положил карточку на клеенку и рассказал все как есть: машина во дворе, двое в костюмах, приглашение на разговор о будущем. Ну и номер записал, хотя, если это реально похищение, номер мог быть фальшивый.
Отец повернул карточку к свету и прочитал сообщение.
– Трубецкой… – проговорил он наконец. – Тот, что на вас городовых натравил?
– Тот самый, пап.
– И чего ему от тебя надо в такой час?
– Вот и хочу понять. Не думаю, что такие люди имеют привычку мириться по ночам, – сказал я. – Значит, дело у него ко мне серьезное. Вернее, не у него даже, а у семьи. И лучше узнать какое.
Отец опустил карточку и накрыл ее ладонью.
– Мать будить не станем, – решил он. – А то она нас обоих до сентября из дома не выпустит. Но я поеду с тобой.
Подумав, я покачал головой.
– Батя, оставайся дома лучше. А то если мы оба исчезнем посреди ночи, мать сердечный приступ хватит. И не волнуйся, мне пора становиться самостоятельным. Я через пару недель уеду в другой город и буду жить сам. Не сможешь же ты и там все время рядом ходить.
Он нехотя кивнул:
– Ладно. Назад чтобы к двум, Ром. Я буду ждать. Не вернешься к двум – позвоню приставу в Городовую службу.
– Хорошо, пап.
– И не подписывай там ничего. Ни одной бумажки.
– Да мне и нечем, – улыбнувшись, я показал ему ладони, ободранные о перекладину. – Выходил во двор размяться, перестарался. Пальцы теперь не гнутся.
– Нашел время, – покачал головой отец, но глаза у него остались серьезными. – Кто же на ночь глядя тренируется? Это утром надо делать!
Зевнув, он поставил чайник на плиту, а сам вытащил из Таськиной стопки «Республику ШКИД» и начал читать.
Я умылся, сменил футболку на рубашку и причесался. Торопиться не стал, подождут.
Во двор мы спустились вдвоем. Отец, не здороваясь, обошел машину, наклонился к номеру и убедился, что я не ошибся, прочитал его вслух. Потом выпрямился перед старшим:
– Куда сына везете?
– На Косу, в усадьбу, – ответил старший. – Доставим и вернем.
– Вернете к двум часам, – велел отец. – Позже двух я позвоню в Городовую службу. Нас там знают.
– Вас теперь вся страна знает, вернем, – уважительно кивнул старший и подал отцу вторую такую же карточку с гербом, только на обороте от руки был вписан телефонный номер. – Это прямая линия усадьбы, Петр Иванович. Звоните в любое время.
Хмыкнув, отец убрал карточку в нагрудный карман, после чего сжал мне плечо, угодив по больному, но я стерпел.
– Головой работай, Ром. Руками ты сегодня уже поработал, как я погляжу.
– Само собой, пап.
Старший сел рядом с водителем, его напарник – напротив меня, на откидное сиденье, спиной к ходу. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Ехали тихо: мотора было почти не слышно, а в сиденье моя гудящая спина утонула так, что я почти простил системе сегодняшний турник.
– И долго нам ехать? – спросил я водителя.
– Минут двадцать, – ответил тот и больше за всю дорогу не сказал ни слова.
Дорогу на Косу я знал. В прошлый раз шел туда пешком, с пирогом и гитарой, а обратно нас везли в фургоне Городовой службы. Теперь я ехал по ней в машине Трубецких.
За поселковым шлагбаумом сторож поднял стрелу, не выходя из будки: приметное авто здесь знали. Фары мазнули по высокой сетчатой ограде, за которой блеснуло покрытие корта. Так вот откуда Никита Андреевич пришел тогда со своей ракеткой наводить у нас порядок.
Белокаменная усадьба открылась за соснами, оттуда смотрела на море остекленная веранда, в которой горел свет. Никакого дворца, дом как дом, только большой и явно недешевый. За ним голубым светилась вода бассейна, играла музыка, и пахло тут не тиной, как у нас на общем берегу, а хлоркой и какими-то благовониями.
Провожатые выпустили меня у крыльца и остались при машине.
У бассейна в плетеных креслах сидели две девушки с бокалами, а между ними, свесив руку со стаканом, полулежал в шезлонге хозяин.
– А вот и Рома! – радостно воскликнул Никита Трубецкой. Он поднялся мне навстречу и развел руки, будто мы сто лет дружили. – Приехал все-таки! А мне говорили, что гордый, мол, не поедет.
– Поздно вы в гости приглашаете, Никита Андреевич, – сказал я. – У первых учеников страны, говорят, режим.
Девушки засмеялись громче, чем предполагала шутка. Обе были старше меня, красивы той ухоженной красотой, каковой в наших дворах не водится, и, как выяснилось тут же, прекрасно знали, кто я такой.
– Пятьсот десять баллов, с ума сойти, – протянула одна, разглядывая меня поверх бокала. – А вблизи обыкновенный мальчик. Даже жалко.
– Не жалей его, – сказал Трубецкой, сунув мне ладонь. Рукопожатие я вытерпел, даже не покривившись, хотя пальцы гнулись со скрипом. – Роман не мальчик, а чудо природы. Шампанского, Гончаров?
– Нет, спасибо. Я по делу. Вы же сами написали, что разговор есть важный. О будущем.
– По делу, по делу… – Никита отпил из стакана. Пьяным он не был, но согласные выговаривал старательнее, чем нужно. – Идем в дом, деловой человек, раз так.
Вторая девушка, поднимаясь, как бы невзначай взяла меня под локоть теплыми пальцами. Меня такими фокусами было не пронять, и я мягко высвободил руку. Что характерно, девица, ничуть не обидевшись, вернулась к креслам. Смеялись они красиво, но при этом посматривали на хозяина дома, явно ища одобрения.
По дороге к дому Никита приостановился у веранды и развернулся ко мне.
– Кстати, тогда, на берегу, я назвал вас самозванцем, – сказал он и внезапно перешел на вы. Видимо, переключился на деловой тон. – Беру свои слова назад, ведь подтверждение не подделаешь, я узнавал, как эта кухня устроена. Ну а остальное… Погорячились. Оба, чего уж теперь.
Оба погорячились, ага. В фургон Городовой службы тем вечером сажали и мою четырнадцатилетнюю сестру. Но напоминать об этом сейчас было не время. Тогда бы мне пришлось гордо развернуться и уехать восвояси, а я твердо вознамерился узнать, чего тут от меня хотят.
– Дом у вас красивый, – сказал я вместо этого, будто невзначай оглядываясь по сторонам.
– Санаторная дача начала прошлого века. – Никита похлопал ладонью по деревянному столбу веранды. – И не вздумайте спрашивать, вернули ли ее нам, Гончаров. Никто нам ничего не возвращал: реституции в Союзе нет и не будет. Дед купил ее у города после реформ, за живые деньги. Все честно.
– Я и не спрашивал.
– Все спрашивают, – отрезал он и толкнул дверь.
В кабинете на первом этаже хотелось говорить вполголоса: лампы под зелеными абажурами, тяжелые шторы, на полках корешки с золотом. Тихий человек в белой куртке внес кофе для меня, пузатую бутылку для хозяина и исчез.
Тут я заметил на комоде модель портального крана и подошел к ней. Литая фигурка, выполненная детально до последней тяги, хоть сейчас на рельсы, так и притягивала взгляд.
– Узнали? – спросил из-за спины Никита. – Наша машина. Судовые механизмы, железнодорожная техника, краны, строительная механизация – это все Трубецкие, Гончаров. Ваш отец, к слову, каждую смену забирается в нашу кабину.
– Отец работает в порту, – заметил я. – А порт, я слышал, в управлении у Строгановых.
– Порт строгановский, – легко согласился Никита. – А кран в порту наш. Чувствуете разницу? Они управляют местом, где машина стоит. Мы решаем, какой она будет.
Рядом с краном стоял макет машины, которой я не видел ни в одной книжке: гусеничная платформа, решетчатая стрела и ковш странной, вывернутой наружу формы.
– А это что за зверь?
– Это, Гончаров, машина для лунного строительства, – проговорил Никита так вкусно, по слогам, что у меня сердце екнуло. – Пока макет. Программу ведет Главкосмос, базу проектирует институт в Новосибирске, двигатели потянут Шереметевы, а строить и возить там будут машины Трубецких. Если мы, конечно, не удавимся раньше, согласовывая каждый болт с академиками Оболенскими.
Никита сдержанно рассмеялся над собственной шуткой, а я предпочел промолчать, разглядывая комнату.
Над столом висели фотографии. С большой смотрел государь – я узнал его сразу: живьем он был точно такой же, невысокий и усталый. Вокруг него стояли немолодые мужчины в штатском.
– Государь принимает промышленные Дома, – сказал Никита, проследив за моим взглядом. – Мой отец там же, второй слева. А вот это, – он кивнул на снимок поменьше, где совсем юная великая княжна сидела на садовой скамейке между взрослыми, – дачный прием у императорской семьи. Рядом с княжной – Вяземские: у них дача через забор от императорской. Мы на этом снимке тоже есть. С краю. Мы богаче Вяземских, Гончаров, а вот забора такого у нас нет. Улавливаете?
– Пока не очень, Никита Андреевич.
– Уловите. Вы же способный, хе-хе. – Смешок прозвучал, как хихиканье человека, выкурившего чего-то нелегального. – Я сейчас вам расскажу чуть больше, чем преподают по школьной программе.
Чашку кофе я взял двумя руками, потому что пальцам веры уже не было.
– Вы ведь читали Уложение, Гончаров? – спросил Никита, присаживаясь на угол стола. – Ну конечно читали, вы же у нас все читали. И что там сказано про титулы?
– Титул не дает ни собственности, ни власти, – сказал я. – Заводы принадлежат народным фондам. То есть гражданам.
– Все верно. – Он наклонился ко мне, и глаза у него заблестели. – Народ владеет, Гончаров. Дома управляют. Владение приносит дивиденды. Управление дает власть.
– Управляющие компании?
– И советы фондов. Назначение директоров. Банки, где фонды держат деньги, поставщики, патенты. А заводы, построенные уже после реформ, на свои, наши целиком. И главное – люди, Гончаров. Директора не с неба падают: их кто-то находит, растит и двигает. Угадайте кто.
– А гражданам что остается? Кроме дивидендов?
– Фондовые выплаты раз в год, в декабре, – пожал плечами Никита. – Ваша матушка их небось тринадцатой зарплатой зовет, нет?
– Зовет. Слово в слово.
– Вот вам и вся народная собственность – тринадцатая зарплата и чувство обладания. Неплохой размен, между прочим. Все довольны.
Угадывать про директоров было нечего. В моем мире заводы в свое время просто украли. Здесь их оставили народу, а себе тихо забрали право решать, кто сядет в директорское кресло.
– А двор? – кивнул на фотографию я. – Государь ведь хозяйственных бумаг не подписывает.
– Государь вообще ничего не подписывает, кроме законов да наградных бумаг. Он царствует, а не правит, так и задумано, – чуть раздраженно, словно объяснял мне прописные истины, проговорил Никита и поднял палец. – Но, если он на приеме спросит у министра, как продвигается дело инженера Гончарова, наутро этому инженеру сами перезвонят из двух банков и трех попечительских советов. Внимание двора на бумаге не стоит ничего. Поэтому в жизни оно дороже всего.
– Петербург – двор, – подытожил я. – А деньги тогда где?
– Казенные – в Новосибирске, при министерствах и Госбанке. Частные – в Москве, при науке и театрах. Некоторые семейства вроде банкиров Вяземских, правда, как сидели в Петербурге при дворе, так и сидят, но работают на всю страну… – Сделав паузу, Никита прищурился. – Поэтому умные люди и советуют вам Москву, Гончаров. Я ведь угадал? Советуют?
Угадал. Я промолчал, и дожимать он не стал, отпил из стакана и продолжил:
– К чему я это все рассказываю. Вы собираетесь строить машины. Об этом после ваших интервью знает вся страна. Так вот, представьте: вы ее построили, свою замечательную машину. Дальше что?
– Дальше ее надо выпускать серией.
– Верно. Металл вы купите у Демидовых. Энергию согласуете с Голицыными. Связь вам продадут Юсуповы. Кредит дадут – или не дадут – Вяземские. Что о вас узнает и подумает страна, решат Ланские с Севериным. А выпускать вашу машину, ставить ее на рельсы, на причалы и отправлять на Луну будут Трубецкие, потому что больше некому. Теперь спросите меня, зачем я вас позвал.
– Зачем вы меня позвали, Никита Андреевич?
– Дом Трубецких предлагает вам покровительство.
И он заговорил трезвым, поставленным голосом, причем слова были явно не его:
– Отец хотел отправить к вам семейного поверенного с папкой бумаг. Я отговорил: незачем пугать человека, мы же с вами старые знакомые, – хищно улыбнулся он, отчего я вздрогнул. – Так что цените, Роман. Слушайте внимательно, второй раз перечислять не стану. Десять тысяч рублей на семейный вклад – сразу после подписания соглашения. Личное содержание – двести пятьдесят рублей в месяц сверх всех ваших стипендий. Квартира в Москве на время учебы. Коммуникатор, поездки, репетиторы, доступ в закрытые библиотеки.
Я слушал, забыв про кофе.
– После первого курса – практика на наших заводах, не с пробирками, а с машинами. После третьего – собственная лабораторная группа. Любой ваш проект, который инженерный совет Дома признает стоящим, получает финансирование. Это вам.
– А семье? – спросил я, потому что не спросить было нельзя.
– А семье, Гончаров, вот что. Отцу – обучение в нашем техническом центре и место мастера в сервисной службе крановой техники при вашем порте. Захочет семья дом попросторнее – будет им дом. Может, даже на Косе.
Замолчав, он посмотрел на меня с откровенным удовольствием.
Десять тысяч. Пай трехкомнатного кооператива стоил восемь. Двести пятьдесят в месяц – больше, чем отец с матерью приносили домой вдвоем. Таких денег у Гончаровых не водилось никогда, ни при какой жизни.
– Мне семнадцать, Никита Андреевич, – напомнил я. – Что я, по-вашему, могу подписать?
– Сегодня – ничего, и этого никто не требует. Пока что от вас нужно принципиальное согласие, на словах. Дальше – предварительное соглашение, его подписывают родители. Основной договор подпишете сами, после восемнадцати. Юристы Дома все это организуют так, что комар носа не подточит.
Отцовский совет ничего не подписывать не пригодился, и это слегка успокаивало.
– И все-таки почему я? Вы же пока не знаете, умею ли я что-нибудь. Теоретические знания – это не практическая работа.
– Наверняка мы действительно не знаем, – легко согласился Никита. – Хотя Гордеев из лунного института, говорят, до сих пор пересказывает, что вы наговорили ему про уплотнения. Наш Дом такие разговоры без внимания не оставляет. Но главное в другом, Роман. Когда докажете, что умеете строить машины, вы будете стоить в десять раз дороже и принадлежать кому-нибудь другому. Наш Дом предпочитает приходить первым. Желательно до двадцатого августа, пока вы не выбрали одно из предложений в своей книжке. Тогда мы и с выбором поможем.
– Допустим… Но тогда скажите прямо, – проговорил я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул, – что от меня потребуется, если я стану человеком Дома. Все, что придумаю, сначала показывать вам?
– Подопечным Дома, – поправил Никита. – И да, все показывать нам. А еще не принимать покровительства других семей. Все разработки по транспорту и тяжелым машинам сначала предлагать нам. После выпуска – десять лет в инженерной группе Дома. И не делайте такое лицо, Гончаров: это не кабала, а гарантии. Обоюдные.
– Тогда у меня встречное предложение, – сказал я. – Обычный договор: практика на ваших заводах, отдельная оплата каждой разработки, которую вы примете, и право первыми смотреть мои проекты по вашей теме. Начнем с малого и посмотрим, сработаемся ли. А все мое инженерное будущее оптом не продается.
– Наемный инженер… это скучно, – разочарованно сказал Трубецкой. – У нас их тысячи, причем первоклассных. Нам не нужен еще один наемный работник, Гончаров. Дому нужен свой человек. Свой. Понимаете?
– Пока нет, – покачал головой я. – Объясните.
Вместо ответа он выдвинул ящик стола, достал оттуда и положил передо мной фотографию.
С карточки смотрела светловолосая девушка лет восемнадцати со спокойным умным лицом. Снимал хороший фотограф и явно не для семейного альбома. Что-то вроде профессиональной фотосессии.
– Софья Михайловна Трубецкая. Моя троюродная сестра. Восемнадцать лет, умница, языки, рояль, характер лучше моего. – Никита усмехнулся собственной шутке. – За ней доля в конструкторском бюро и семейный вклад. Ветвь боковая, в главном совете Дома ее линия не голосует, но Трубецкая настоящая, без притянутых архивных контор.
Я смотрел на фотографию и уже понимал, куда все едет, но все равно спросил:
– И при чем тут я?
– Брак, Гончаров. В Дом входят через брак – так входили люди и познатнее вас. Сейчас помолвка, свадьба после вашего совершеннолетия, все пристойно. И берете фамилию.
– Какую фамилию?
– А вы как думаете?
– Трубецкой-Гончаров? – ухмыльнулся я.
– Нет же, – весело качнул головой Никита. – Гончаровы, без обид, не Дом. Условие Дома – фамилия Трубецкой. Нам нужно, чтобы все ваши будущие достижения принадлежали этой фамилии. Иначе предложение теряет смысл.
Где-то в глубине дома часы пробили один раз. С учетом дороги и прощаний времени на разговор оставалось полчаса.
– Софья Михайловна об этом знает?
– Софья Михайловна дала принципиальное согласие на брак по решению семьи. – Никита пожал плечами. – Имя жениха ей назовут, когда будет что называть.
Что у меня в этот момент было с лицом, не знаю, но ему хватило.
– Только не надо вот этого, Гончаров. Никто ее под венец веревкой не тянет. У нас так женится половина Петербурга! И живут, заметьте, не хуже вашего.
Я посмотрел на снимок. Красивая, умная, из семьи, о которой пишут в светской хронике. Согласие у нее взяли заранее и подшили к делу. Оставалось вписать имя жениха.
А потом я вспомнил нашу кухню. Клеенку в подсолнухах, свидетельство с подписью государя посреди стола и мать: как она вытерла чистые руки о фартук и сказала: «Кому рассказать – не поверят. Гончаровы – и государь…»
Для Трубецких моя фамилия не стоила ничего, ее даже через дефис брать не хотели. А для меня в ней теперь были отец Ромки с его краном, мать с ее пирожками с вишней и Таська с вечной книжкой за едой. Вся жизнь, которую я только-только начал считать своей.
– Что вы молчите, Гончаров? – поинтересовался Никита и взболтал остатки пойла в стакане. – Такие предложения мой Дом делает раз в поколение.
– Я все понял, Никита Андреевич. И отвечу по-деловому, без обид. – Я отодвинул фотографию по столу к нему. – Договор на практику – да. Оплата за каждую принятую разработку – да. Приоритетное право на мои проекты по вашей теме – готов обсуждать. Фамилия, брак и десять лет работы на Дом – нет.
– Вы что, торгуетесь? – удивился Никита, со стуком поставив стакан. Стукнуло сердито. – Это не рынок, Гончаров. Условия Дома не обсуждаются. Либо все, как вы выражаетесь, оптом, покупаем с потрохами, либо ничего.
Ответить я не успел: перед глазами развернулось серое окно.
Персональное предложение.
Наименование: вхождение в Дом Трубецких.
Основание: зафиксирована кратчайшая доступная траектория социального роста.
Условие: принятие предложения Дома Трубецких в полном объеме, включая брак и смену фамилии.
Результат обеспечивается третьей стороной.
Штраф за отказ: одно внеочередное обязательное задание.
Носитель: Роман Гончаров.
Содержание и срок выдачи: не раскрываются.
Срок принятия решения: 00:03:00…
[Принять] [Отклонить]
Вот, значит, как. Раньше отказы не стоили мне ничего, предложение системы просто уезжало в «Отложенные», и на этом все заканчивалось. Теперь под отказом стояла цена, и цену эту от меня прятали.
«Штраф затронет других людей?» – мысленно спросил я.
Нет.
Хоть так. «Содержание внеочередного задания?»
Содержание и срок выдачи не раскрываются условиями обслуживания.
«Кто третья сторона?»
Сведения о третьих сторонах не предоставляются.
«Ты говорила: четырнадцать заданий – это четырнадцать, и девятнадцатого августа договор закрыт».
Количество, график и продолжительность расчетного периода не изменяются. Внеочередное обязательное задание расчетным периодом не регулируется.
Окно свернулось в строку таймера. 00:02:14… Вопросы больше не рассматриваются – прием окончен.
Красиво, ничего не скажешь… Трубецкие и система смотрели на меня одинаково: как на актив, который надо разместить повыше и повыгоднее. А хочу ли я сам становиться другим человеком, никого не интересовало.
– Ну? – поторопил Никита. – Я жду, Гончаров. Либо все, либо ничего.
Строка таймера висела между нами посреди его кабинета, и видел ее только один из нас. Я посмотрел сквозь нее – прямо Никите в глаза – и сказал вслух, им обоим сразу:
– Нет.
Строка мигнула и погасла. Система промолчала.
– Ну и дурак ты, Гончаров, – сказал Никита, разом убрав «вы» вместе с вежливостью. – Нет, я даже не злюсь, лично я не особо и хотел. Но мне тебя жаль.
Долив себе из бутылки, он продолжил, не предлагая мне:
