Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"
Автор книги: Поток Нейтрино
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
– Ты хоть понимаешь, куда собрался? В Москве такие, как ты – умненькие провинциальные мальчики с золотыми головами, – каждый сентябрь сходят с поездов целыми вагонами. Через пять лет они считают чужие болты в чужих институтах и радуются премии к празднику. Одиночек там не ждут. Совсем.
– Возможно, – сказал я.
– Танец с княжной тебе голову вскружил? – коротко рассмеялся Никита. – Один танец – это один танец. Ко двору тебя не звали и не позовут, там таких развлечений на каждом балу по дюжине. А проекты твои без денег Дома останутся бумагой. Красивой бумагой с автографом когда-то первого ученика – повесишь в рамочке у себя в хрущевке, ха-ха!
Все это могло оказаться правдой, каждое слово, я и сам так думал, вот только платить за страховку от этой правды он предлагал всем, что у меня есть, и вперед.
– Может, вы и правы, Никита Андреевич, проверим, – сказал я, поднявшись, и направился к двери, а на пороге обернулся. – Тогда, когда мы познакомились на Косе, вам не принадлежал берег. Здесь вам не принадлежит моя фамилия. Вот так все просто.
Никита не встал. Он смотрел на меня поверх стакана с тем самым выражением, с каким уходил тогда от нашего костра.
– Пошуми пока, Гончаров, – сказал он мне в спину. – Недолго.
У бассейна все так же играла музыка. Девушки проводили меня взглядами, но улыбаться мне на этот раз не стали: поняли, видно, что вечер не удался. Обогнув дом, я вышел на гравийный круг перед крыльцом, где ждала машина. Человек в белой куртке распахнул передо мной дверцу и пожелал доброй дороги.
Машина тронулась, и усадьба осталась за спиной вместе с музыкой, приятными девочками и голубой водой в бассейне.
За стеклом проплыла ограда корта, потом шлагбаум, а дальше до самого города тянулось темное шоссе. Я привалился затылком к подголовнику и только теперь почувствовал, сколько в этой ночи для меня уже поместилось – гудело все, от ладоней и лопаток до пяток и икр.
Чтобы отвлечься, я загрузил мозг размышлениями. Торговаться со мной отправили того, кто больше всех хотел меня унизить. Значит, либо Трубецкие не так умны, как о себе думают, либо я пока не стоил взрослого переговорщика. Второе казалось вероятнее. Ведь если Никита и вправду сам отговорил отца от поверенного, Дом просто позволил ему рискнуть – недорогим активом. Меня, как ни странно, это устраивало.
Кольнуло только одно, уже на шоссе: вместе с фамилией я отказался и от отцовского места мастера, и от дома попросторнее для матери с Таськой. Вот только решать за отца, что его можно купить должностью, я права не имел. Да он бы и не взял ее, уверен, такой-то ценой.
До двух я успевал с запасом.
Перед глазами развернулось окно.
Предложение отклонено.
Штраф зарегистрирован.
Содержание и срок выдачи будут раскрыты при активации.
Вот же!..
Глава 3
Тишина
В восемь утра система разбудила меня раскрытым окошком, и я спросонья подумал: ну вот и ответ Трубецких. Глупость, конечно, ведь Трубецкие в моей голове окон не открывают. Пока, во всяком случае.
Обязательное задание № 6.
Наименование: артикуляция.
Условие: до 23:59 пятьсот раз без ошибок произнести выданную скороговорку. Допускается выполнение частями. Повторы с ошибками не засчитываются.
Награда за выполнение: отсутствует.
При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.
Ниже отдельной строкой висела сама скороговорка – что-то бесчеловечное про колпак, который сшит не по-колпаковски и который надлежало переколпаковать да перевыколпаковать. И та же ерунда с колоколом.
Я сел на кровати и на пробу пошевелил языком. В поезде, помнится, сам съязвил, что вот сейчас, мол, система заставит меня две тысячи раз повторять скороговорки, пока язык узлом не завяжется. Накаркал. Система даже скидку сделала – не две тысячи, а всего пятьсот. Гуманистка.
За семейным завтраком я рассказал про ночную поездку, особо не вдаваясь в подробности: приглашение, усадьба на Косе, Дом Трубецких, предлагающий покровительство на своих условиях, и мой отказ. Про сватовство умолчал, потому что это не для Таськиных ушей, а про штраф системы – потому что его вообще никому не объяснишь.
– Отказался – и правильно сделал. – Мать поставила передо мной тарелку с яичницей и села напротив. – Только они же обозлятся теперь, Ром. Такие люди просто так не отступают.
– Пусть злятся. Я им ничего не должен.
– Это ты так думаешь, а вот они… – в сердцах сказала мать и оглянулась на отца, ища поддержки, но тот молча дочитывал вчерашнюю газету. – Петь, ну скажи ты ему!
– А что тут говорить, Оль? Сын все правильно решил. – Отец сложил газету и поднялся. – Собирайся. К десяти нам в управу, за бумагами на машину.
Мать, очевидно, еще много чего хотела мне сказать, но, сделав над собой усилие, промолчала и принялась развязывать фартук. Таська поняла, что родители от меня временно отстали, и опустила «Двенадцать стульев», посмотрев поверх обложки:
– Это ты к кому ездил? К тому уроду, который тебя аферистом объявлял? Вот так прям взял и ночью к нему поехал, Ром? А я-то думала, что в рекордсмены только умных записывают.
– Тась…
– Что «Тась»? В следующий раз хоть записку оставляй, куда труп ехать искать.
– Таисия! – ахнула мать. – Типун тебе на язык!
– А я просто предупредила, – невозмутимо сказала Таська и вернулась к книге.
Из-за стола меня, впрочем, не выпустили. Мать, встав в дверях и застегивая парадную кофту – ну, во всяком случае, считающуюся таковой, – заявила, что рекордсмен я там или нет, а пока не разберу чемодан, со вчерашнего дня стоящий в коридоре и всем мешающий, из дома не выйду.
Вздохнув, пришлось повиноваться, хотя я это дело еще с прошлой жизни не любил. Разбирали всей семьей. Таськиных книг там уже не было – стопку она утащила к себе в первый же вечер. Зато со дна я вытащил остальные гостинцы: значки, открытки, камушки с Оби – все, что выменивалось и дарилось между делегациями в студгородке.
– Это тебе, мам, – сказал я, протягивая ей берестяную шкатулку с резной крышкой. – Новосибирская, ручной работы.
– Ромка… – Мать открыла шкатулку, зачем-то понюхала и прижала к груди. – Красота-то какая. Я в нее документы сложу. Самые важные.
Отцу достался карманный набор инструментов в кожаном чехле: отвертка со сменными жалами, пассатижи, шило – все размером с ладонь. Отец развернул чехол, попробовал пальцем защелку и одобрительно хмыкнул.
– Дельная вещь, Ром. Спасибо. – И сразу унес набор в прихожую, к ящику с инструментами.
Мать тем временем оглядела мой школьный костюм на стуле и вынесла вердикт:
– Куда бы ты ни поехал, в старом школьном костюме являться нельзя. Снимешь с книжки денег на костюм, ботинки, две рубашки, белье… Плюс дорога и деньги на первое время. Москва там или Новосибирск, а все равно взрослую жизнь начинаешь.
Хотел было поспорить, что одежду лучше покупать уже в столице, той или другой, там и выбор больше, но передумал. Спокойствие матери дороже. Куплю здесь.
В управе тот самый сухощавый служащий с привокзальной площади разложил перед собой бумаги, долго водил по ним пальцем и наконец поднял виноватые глаза.
– Тут вот какое дело, Петр Иванович. Автомобиль подарен Роману Петровичу как награжденному, а владельцем он просит вписать вас. Мы не против, воля дарителей это позволяет, но на передачу нужна подпись председателя Совета попечителей. А он в отъезде до среды.
– И что же, без него никак? – спросил отец.
– Никак. Подпись обычная, формальная, но без нее переоформление не проведу. В среду будет подпись – в среду и ваши бумаги справим. Ездить пока можете: бланк доверенности на Петра Ивановича подготовлю прямо сейчас, вам останется подписать, Роман Петрович.
Формальная, значит, подпись… Ну-ну. Внутри у меня противно заныло, потому что с прошлой жизни я знал, что обычно так оно и начинается: не прямым отказом, а задержкой. Я уже прикидывал, где мне еще придется столкнуться с длинной рукой Трубецких, и получалось, что много где. Вот только доказать это никак не удастся.
– Ты чего смурной, Ром? – спросил отец уже на улице, пряча доверенность в нагрудный карман. – Подумаешь, до среды подождать.
– Да так, пап. Не люблю, когда обещают одно, а выходит другое.
– Бюрократия, – пожал плечами отец. – Бумажка бумажку догоняет. Пошли лучше гараж разгребать, а то машину ставить некуда.
По дороге домой мы заглянули в сберкассу и сняли деньги. Отцу я сказал, что заодно куплю коммуникатор, потому что обычные письма из Москвы или Новосибирска идут неделю в один конец. Он кивнул: связь так связь, дело нужное.
Вечер ушел на дедов гараж. Чего мы только оттуда не вытащили: два весла, хотя лодки в семье давно не было, свернутые сети и ящик пустых банок из-под гвоздей. После вчерашней сотни подтягиваний плечи отзывались на каждом движении, так что тяжелое таскал отец, а я сортировал и вполголоса бормотал над хламом скороговорку, сбиваясь чуть не на каждом колпаке. Отец пару раз покосился, но спрашивать не стал.
Пятисотый чистый колпак я выговорил уже ночью, на кухне, шепотом, чтобы не перебудить дом. Язык ворочался как чужой, но я все же справился, хотя последние разы произносил уже чуть не по буквам, боясь сбиться. Наконец серое окно мигнуло коротким «выполнено», счетчик обязательных заданий сменился на восемь, и я улегся спать, костеря систему, которая ни с того ни с сего подалась в логопеды.
Утром во вторник дурной системе взбрело в голову, или что там у нее, отправить меня погулять. То есть до девяти вечера мне полагалось провести не меньше четырех часов вне дома, а потом правильно ответить не меньше чем на десять из двадцати вопросов о прошедшем дне. Вспомогательные записи запрещались. Идиотизм.
Причем первой идеей, пришедшей мне в голову, было забиться куда-нибудь под мост, уставиться в одну точку и так просидеть до самого заката. Как иначе запомнить все события дня, чтобы отвечать на ее дурацкие вопросы, я не представлял. И дело не в раннем склерозе, внезапно свалившемся на мою буйную голову, а в том, что вопросы у нее могли быть какие угодно. Из серии: а скажи-ка, друг ситный, сколько маленьких белых собачек пробежало мимо тебя за этот день, и которая из них несла в зубах красный мяч и гоняла серого кота.
И так, скрипя зубами и костеря на чем свет идиотские задания, я строил коварные планы и придумывал способы опрокинуть изгаляющуюся надо мной систему.
Четыре часа вне дома набрались сами – прогулка, рынок, а под вечер еще и набережная, куда меня вытащили проветриться Витек с Пашкой.
А потом настал момент расплаты. И я, кряхтя и потея, принялся вспоминать, какого цвета ларек стоял возле нашей школы, сколько ступенек вело к рыночному лабазу и какие незнакомые машины стояли сегодня во дворе – это проблем вызвало меньше всего, потому что в последние дни я поглядывал на них и запоминал безо всякой системы, сам того не замечая. Но по итогу кое-как справился. Выехал на тоненького – набрал необходимый минимум: десять верных ответов. На последнем вопросе чуть не завалился на породе собаки, которая меня облаяла. Не то чтобы забыл, я понятия не имел, что за кабыздох такой. Боберман-студебеккер? Поломал голову, вспоминая все породы, о которых хотя бы слышал, потом ляпнул чуть ли не наугад – корги. И угадал.
В общем, спать ложился с одной-единственной мыслью. Не знаю, чем я такое заслужил, но система мне досталась абсолютно чокнутая – больная, сумасшедшая и двинутая на голову. Если бы у нее вообще была голо… На этом месте я уснул и мысль не закончил.
А утреннее окно среды выдало такое, во что я поначалу не поверил: до девяти вечера самостоятельно приготовить на всю семью ужин – первое, второе и напиток. Помощь третьих лиц запрещалась, результат подтверждали едоки.
Отец с утра съездил в управу и вернулся с полным комплектом бумаг: подпись председателя нашлась, едва тот вышел на службу, и никакая длинная рука Трубецких в этой истории не пряталась. Видимо, во мне все-таки разбушевалась паранойя. «Волгу» отец загнал в расчищенный гараж, а я взялся за готовку.
Мать была на смене до вечера, так что кухня досталась мне без боя. Борщ я варил по памяти двух жизней сразу, котлеты жарил по материной науке, подсмотренной за это лето, а на компот из сухофруктов особого таланта и не требуется. В процессе я три раза обжегся, порезал морковь, забыв почистить, так что пришлось выкидывать и переделывать, и чуть не спалил занавеску, слишком близко висящую к плите, но справился. Вернувшаяся вечером мать долго не могла поверить, что все это сварено без нее, и до самого ужина порывалась хоть что-нибудь досолить.
– Мам, ну не трогай! – строго сказал я, отобрав у нее солонку. – Все посолено, я пробовал.
– Да я чуть-чуть, – не сдавалась мать, заглядывая в кастрюлю. – Ты же первый раз в жизни что-то варишь, Ром. Мало ли.
– Съедобно, – вынесла вердикт Таська, доев вторую котлету. – Живи.
– Борщ почти как у меня, – признала мать. – Но все равно какой-то другой рецепт, что ли…
Отец молча пододвинул тарелку за добавкой. В системном окне высветилось «выполнено», и в счетчике осталось шесть заданий. К чему клонила система, стало понятно. Совсем скоро кормить меня будет некому. Заботливая.
За этим самым ужином состоялся и главный разговор о том, куда я буду поступать.
– А сердце у тебя самого к чему лежит, Ром? – спросила мать.
– К машинам, мам. А машины есть и в Москве, и в Новосибирске.
– Тогда я вот что скажу… – сложив руки на клеенке, проговорила она. – Не так уж важно, в какой город ты поедешь, они все большие. Но мне страшно, Ромка, что ты там останешься один и некому будет тебя накормить и предупредить, если рядом появятся нехорошие люди.
– Учту, мам, нехороших людей буду избегать, обещаю. – Я повернулся к отцу: – А ты что скажешь, пап?
– А что я… – хмыкнул отец, складывая газету. – В столицах я не бывал, так что врать не стану. Одно скажу. Дело надо выбирать самому. Ошибешься – сам и поправишь. А когда за тебя всю дорогу решают другие, это уже и не твоя жизнь. Уж я-то знаю: мне наряды вон чужие люди расписывают.
– А я все равно за Москву, – влезла Таська. – Она ближе.
Когда квартира стихла, я поставил чайник и изучил все приглашения.
Какие-то отмел сразу, над какими-то подумал… и тоже отмел.
Осталось три финалиста – Новосибирск с его лунным институтом, Московский университет, МВТУ.
Выписал их в таблицу и расставил графы: жилье, деньги, лаборатории, люди, дорога домой. На третьей строке остановился, потому что таблица получалась жуликоватая: захочу Новосибирск – подниму вес лабораториям, захочу Москву – людям и дороге.
Начал размышлять, и первой идеей безо всякой логики всплыла злая мысль, что выберу Новосибирск назло, и пусть Никита утрется. Покрутил я эту мысль и отложил. Выбирая город назло, я, по сути, отдаю право решать Трубецким.
Второй пришла идея спросить систему, потому что уж она-то траектории считать умеет, сама хвасталась. Я даже потянулся к ней привычным внутренним движением и осекся. Нет уж, дорогая. Это моя жизнь.
А дальше выбирать оказалось проще, чем я боялся. Бауманка отпала первой, потому что пять лет настоящей инженерной школы – весомо, вот только строить меня уже выучила прошлая жизнь, не хватало мне другого.
В Новосибирске живое дело начиналось сразу, с лаборатории на первом курсе, но вместе с этим шел и расписанный за меня маршрут с тремя годами отработки на лунных объектах в конце. Хороший маршрут, только снова чужой: сядь, поезжай, работай, где скажут. Одну такую жизнь я уже прожил. Строил я и раньше, а вот как доказать, выбить, провести свое решение через людей – понятия не имел. Решали за меня, закрывали без меня, а кончилось все приказом о сокращении и баранкой такси.
В Москве этому не обещали научить по щелчку. Но там была среда, где без этого не живут. Княжна на балу сказала прямо: людей, которые умеют считать, у страны достаточно, а тех, кого слушают, – мало. Кологривов говорил то же самое. Словесник учит инженера, смешно? Да не особо. На одних инженерных навыках далеко не уедешь. Маркетинг, мать его. Надо уметь не только сделать, но и подать, причем не проект, а зачастую самого себя. Никита за один вечер показал то же самое с другой стороны: уметь дожать и договориться – такая же работа, как посчитать конструкцию.
Значит, Московский университет. Особого восторга решение не вызвало, сердечко не всколыхнулось, как могло бы у настоящего Ромки от перспективы учиться в старейшем вузе страны, зато не осталось и сомнений. Я достал серую книжку предложений и заполнил московский бланк.
В квартире стояла полная тишина, и я вдруг понял, что тишина эта больше не давит. Все эти дни я, оказывается, подсознательно ждал подвоха, что кто-то вмешается и решит, как мне жить дальше: система, знатные роды или кто-то еще. А сейчас перестал. Решение на столе лежало мое, и подпись под ним стояла моя.
Утром за завтраком я сказал, что у меня объявление, и когда все на меня посмотрели, произнес одно слово:
– Москва.
Мать заохала про даль (была бы ее воля, она оставила бы меня учиться если не в Светлогорске, то хотя бы в Приазовске), Таська напомнила ей, что Новосибирск втрое дальше, а отец прочитал заполненный бланк и поставил вторую подпись, так как до восемнадцати лет без заверения родителя бланк недействителен.
Новое задание системы в четверг явилось прямо к столу и заказало смету: расходы на первые тридцать дней самостоятельной жизни, не меньше пятнадцати статей, цены проверить лично, резерв не меньше десяти процентов, арифметические ошибки не допускаются. По всему выходило, что за ценами она отправляла меня по магазинам – очень кстати.
На почтамте я отправил бланк срочным заказным письмом с уведомлением и вышел на крыльцо с квитанцией в кармане. Ну вот и все. Двадцатого августа предложения истекут, а мое уже едет в Москву. Что бы там ни готовили Трубецкие, они опоздали.
Через два квартала от почтамта я притормозил у городского узла связи. В витрине между телефонными аппаратами и радиоточками лежали на бархатной подставке две трубки: черная попроще и серая посолиднее, с экраном.
Внутри служащая за стеклом заученно отбарабанила цены:
– Аппарат «Вега», только голосовая связь, – сто тридцать рублей. Коммуникатор «Вега-эс»: голос, короткие сообщения, сетевая почта – сто шестьдесят пять. Подключение к сети «Волна» – десять рублей, первый месяц тарифа – пять.
– А тарифы для молодежи у вас предусмотрены?
– Тариф «Молодежный», до двадцати одного года: абонентская плата – пять рублей в месяц, входящие в домашней зоне бесплатно, исходящая минута – восемь копеек днем и четыре вечером. Короткие сообщения идут как депеши, по телеграфному тарифу: тридцать копеек за первые десять слов, дальше по три копейки за слово. Межгород – около тридцати копеек за минуту. За пределами городов и железных дорог связь не гарантируется. Оформлять будем?
«Вега-эс» оказалась кнопочной трубкой с четырехстрочным экраном, записной книжкой и собственным сетевым адресом. До смартфона из моей прошлой жизни ей было далеко, но в этой у меня и такой не водилось, так что смотрел я на аппарат как на чудо техники.
– Оформляйте, – решил я. – Два комплекта «Вега-эс».
Служащая поглядела на фамилию в бланке, потом на меня, охнула и позвала старшую. Та пришла и попросила автограф для дочки, так что покинул я узел связи нескоро – зато с двумя подключенными соседними номерами. Тут же и набрал Кире: первый звонок с собственного номера в этой жизни.
– Кира? Это я, Рома. Слушай, я тут вспомнил, что хожу у тебя в должниках. Мороженое-то за мной, еще с Новосибирска. Шоколадное, как заказывала. Может, сегодня и рассчитаемся? Давай через час у «Ракушки».
– Надо же, сам вспомнил, – хмыкнула в трубке Кира. – Ладно, уговорил. Только не опаздывай, должник.
Цены для сметы я за этот час добрал на рынке и в обувном, не купив больше ничего.
У «Ракушки» было людно: лоток мороженщицы, семечки в кульках, чайки на парапете. Кира пришла нарядная, в летнем платье, и я даже забыл заготовленную шутку.
– Что смотришь?
– Да так. Красивая ты. Вот и смотрю.
– Дурак, – фыркнула Кира, но было видно, что не сердится.
Мороженое взяли в вафельных стаканчиках, шоколадное, и Кира сразу выдала новость:
– Меня вчера в управу вызывали. Выдали единовременную награду – тысячу рублей. За семнадцатое место и государеву стипендию.
– Ого! Поздравляю. Заслужила.
– Угу… – Она откусила мороженое и посмотрела на меня искоса. – На вокзале мне вручили букет, и на том бы все и кончилось. А через два дня после твоих слов журналистке – постановление и тысяча. Твоя работа?
– Я только напомнил, что нас из Новосибирска вернулось двое. Дальше, думаю, управа сама поняла, что дала маху.
Кира подумала и кивнула:
– Тогда спасибо, Ром.
– И куда тысячу денешь? Расписала уже?
– Конечно. Дорога, общежитие до первой стипендии, книги. А половину вообще не трону, отложила на всякий случай. Пусть процент капает.
– Узнаю Ясеневу. – Мороженое кончалось, но отпускать девушку не хотелось, и я кивнул в сторону города: – Пойдем в кино? В городском «Не по расписанию» идет, все хвалят. Я приглашаю.
– Пойдем, – легко согласилась Кира. – На шестичасовой как раз успеваем.
Билеты я взял сам, и спорить она не стала.
В кино этого мира я, между прочим, попал впервые. Очередь в кассу состояла из пацанов и пенсионерок, перед фильмом пустили короткий киножурнал: хроника, спорт, новые стройки, – и я не сразу понял, что рекламы здесь не будет вовсе. Везет людям.
«Не по расписанию» оказалось романтической комедией «Югфильма»: столичная инженерша приезжает в приморский городок налаживать паромную переправу, местный диспетчер с ней воюет из-за новой автоматики, а к середине фильма становится понятно, что воюют эти двое уже только для вида. Я готовился вежливо поскучать полтора часа и уже минут через десять хохотал со всем залом.
Смеялись все разом: подсказывали героям, ахали и комментировали вслух. Над властной теткой диспетчера, взявшейся их сосватать и за один обед успевшей назначить свадьбу и выбрать имена внукам, хохотали до слез, и громче всех – Кира, откинувшаяся на спинку кресла.
– Ой, не могу… Ром, у нас такая на почте сидит, не отличить!
Один раз я заерзал и вслух возмутился. Случилось это, когда героиня полезла в грозу чинить автоматику, даже не обесточив ее, – в жизни такой ремонт кончается не поцелуем, а похоронами.
Кира, не отрываясь от экрана, ткнула меня локтем в бок:
– Ром. Хотя бы в кино не работай инженером. После сеанса доспоришь.
Финалу хлопали, как живым артистам: героиня уехала в свою Москву защищать проект, диспетчер обещал доучиться и догнать, а через полгода поезд свел их в одном купе.
Спорить начали еще на ступеньках кинотеатра, а закончили уже на обратной дороге к «Ракушке», усевшись на теплый парапет.
– Правильно она работу не бросила, – заявила Кира. – Бросила бы ради него – через год сама бы первая и пожалела.
– Так и он молодец, что не потребовал. Оба своего не оставили, потому и финал счастливый.
– Надо же, дошло, – усмехнулась Кира и вдруг просто, без подводки сказала: – Я в понедельник бланк политеха подписала. Новосибирск. Уже и отправила, срочным заказным.
– Из-за практики?
– Из-за всего. Работа руками с первого курса, город знакомый, красивый, и стипендия теперь своя – можно не беспокоиться. – Она пожала плечами и зачем-то добавила: – А выбирать вуз из-за парня или девушки – глупость. Сегодня человек рядом, завтра в другом городе. А учиться-то тебе, причем пять лет.
– Раз пошел такой разговор… я сегодня утром тоже свой бланк отправил. В Московский университет.
– Значит, оба решили сами, – кивнула Кира. – Это правильно.
Лучшего момента можно было не ждать, и я полез в карман.
– Это тебе. В Новосибирск, – сказал я, достав коробку и протараторил заготовленную фразу: – Это не от меня, Кир, не думай, это от города. Просто через меня передали.
– От города? – хмыкнула Кира, открыв крышку и уставившись на трубку. – Ром, город мне уже тысячу дал. С чего вдруг еще и это?
– Не спрашивал, Кир. Выдали две и велели одну передать тебе. У меня вот такая же. – Я вытащил из кармана свою точно такую же трубку.
Кира перевела взгляд с одного аппарата на другой, подумала, пожала плечами и наконец выдала вердикт:
– Странные у нашей управы представления о наградах. Ладно. Раз от города – спасибо городу. Показывай, куда тут нажимать.
Совесть, понятно, не успокоилась, ведь соврал зачем-то. Просто боялся, что не возьмет, а мне очень уж хотелось, чтобы Кира сначала взяла аппарат, а ругалась после. Черт с ним. Потом и повинюсь.
Мы вбили в память своих трубок номера друг друга, а потом просидели на парапете до самой темноты – вспоминали Новосибирск, поезд, приазовских: как Мишка Гридин ловил свою Японию на самодельную антенну, как Арам Мкртчян играл в волейбол один против всех уральских. Хохотали так, что чайки снялись и пересели подальше.
– А помнишь, как Оксана у ведомости на весь двор орала «Знай наших!»? – Кира вытерла выступившие от смеха слезы. – У меня до сих пор в ушах звенит.
А потом она все-таки набрала свое первое сообщение: «Проверка связи. Кира». Моя трубка пискнула, и мы почему-то оба заржали, как будто запустили не две строчки, а спутник.
Когда я ее проводил, у подъезда Кира обернулась и грустно улыбнулась:
– Тебе, Ром, туда, а мне – туда. И непонятно, как там дальше… Ты напиши, как доедешь до своей Москвы. Ну и вообще, пиши.
Дома я еще немного посидел над сметой, заполняя все пятнадцать статей, от носков до абонентской платы с резервом десять процентов. Систему все устроило, в счетчике осталось пять заданий. Сегодня я сдал ей работу, которую, пожалуй, сделал бы и без всякого задания.
Потом забрался на подоконник, достал сложенный вчетверо листок Нины Ланской и отправил короткое сообщение на записанный там номер: «Нина, это Гончаров. Теперь на связи. Выбрал Московский университет. До встречи в столице».
На экране высветилось «отправлено». Двор внизу стоял тихий, тополь не шевелился, отцовская «Волга» была заперта в гараже. Трубецкие молчали. Система не вспоминала про свой штраф. И это молчание меня устраивало.
А пошуметь я еще успею, Никита.
