Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"

Автор книги: Поток Нейтрино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Весной надо приехать, – тихо сказала мать отцу, чтобы не разбудить Таську. – Когда пеликаны розовые.

– Летом, когда Ромка вернется, – сказал отец. – Пеликаны подождут.

И не спросил, вернусь ли.

Историю про лебедя, шипевшего на маленького Ромку, я по-прежнему не помнил и никогда не вспомню. Зато теперь у меня появилась другая, про отцовский проигрыш в бадминтон, который он списал на ветер, про нырнувшего лебедя, который тоже считается, и про танцевавшую на старых крашеных досках мать. Эту историю я знал с самого начала. И когда ее станут пересказывать за кухонным столом, мне уже не придется угадывать, где надо кивнуть.

Глава 9
Прекрасные ребята

В понедельник с утра мать выдала мне список и Таську в придачу, чтобы я ничего не забыл и не купил лишнего. Первыми пунктами значились костюм, ботинки, две рубашки, белье, носки, а потом уже всякая общежитская мелочь. Даже мыльница – на этот раз настоящая, под мыло.

В универмаге на площади мы управились за час с небольшим, потому что Таська заранее знала, чего хочет, я же мечтал только об одном: чтобы это поскорее кончилось. Первый попавшийся темно-серый костюм сел на меня без переделки, его и взяли. Рубашки выбрала Таська, а ботинки я присмотрел, и по ее лицу было понятно, что зря.

– Ты в них в университет собрался или на кран к отцу? – спросила она, разглядывая подошву. – Тяжеленные же. Ну ладно, тебе носить, не мне.

– Зато в них хоть в дождь, хоть в снег, а в Москве, я слышал, и того и другого хватает.

Из отдела одежды я потянул ее не к выходу, а к лестнице.

– Так, Тась. Теперь секретное задание. Матери надо что-то подарить от меня, только не сковородку или скалку, понимаешь? Ты ее вкус знаешь лучше моего, так что показывай, куда идти.

Задумавшись на пару секунд, Таська решительно потащила меня на первый этаж, к стеклянному прилавку в углу, где под лампой лежали цепочки и колечки. Продавщица вынула для нас четыре медальона, и три из них Таська отодвинула сразу, даже не глядя на меня.

– А вон тот, с камушком, чем плох, Тась? – не понял я. – Красивый же.

– Большой не бери, она носить не станет, – тихо сказала она. – И с камнем не бери, подумает, что дорого, положит в шкатулку и никогда не достанет. Вот этот подойдет. Он открывается, туда фотографии вставляются, маленькие.

Медальон был золотой и гладкий, размером с ноготь, на тонкой цепочке. Продавщица показала, как он открывается: щелк, и внутри две пустые створки под два крохотных снимка. Не думаю, что она меня узнала, потому что ювелирку демонстрировала с явной неохотой и недоверием к тому, что подросткам это по карману.

– Молодой человек, этот медальон стоит сто…

– Беру, – перебил раньше, чем она закончила, потому что торговаться тут было не о чем. На матерях не экономят.

– Вы, наверное, не поняли, этот медальон стоит слишком…

Я молча вытащил пачку купюр и отсчитал требуемое двадцатипятирублевыми банкнотами.

– Впредь рекомендую вам не судить потенциальных покупателей по обложке, – съязвила Таська, забрала коробочку с медальоном и сунула в карман.

Когда озадаченная продавщица выдала нам сдачу и чек, а мы отошли от прилавка, сестренка объяснила:

– Мама коробочку в твоем чемодане найдет, она его до среды еще пять раз будет перекладывать. А у меня на книжной полке она не роется, туда и спрячу. Отдашь, когда скажу.

Командовать Таська любила, наверное, потому что младшая в семье, такой своеобразный компенсаторный механизм. А потому спорить я не стал – мне не сложно, а ей приятно.

С дядей Толиком мы пересеклись уже во дворе, причем он шел от подъезда навстречу так торжественно, что я на всякий случай насторожился.

– Ромка! – воскликнул он с нездоровым энтузиазмом, и я насторожился вдвойне. – Стой, куда бежишь. Я к тебе третий раз за день иду, все не застаю.

– Что случилось, дядь Толь? – осторожно спросил я, перекладывая пакет с покупками из одной руки в другую. – Ты сам не свой.

– Ничего не случилось, – неискренне рассмеялся он, и я окончательно убедился, что это не к добру. – Областное телевидение к нам едет. Сегодня к трем, прямо к Тарасу в студию, а вечером сюжет покажут в новостях. И потом еще в утреннем повторе.

Ну, вот чего-то такого и следовало ожидать.

– Ты кому и сколько за это заплатил? – прямо спросил я, не горя желанием слушать его виляния и попытки убедить, что «ничего не сделал, только вошел».

– Никому и ничего, вот тебе крест! – даже обиделся он. И ведь почти натурально! Был бы дурак – даже поверил бы. Хотя нет, вру, тут и последний кретин бы не купился. Толик тоже что-то подобное подозревал, а потому с позорной скоростью залопотал, пытаясь убедить то ли меня, то ли хотя бы себя: – Ты понимаешь, Ромка, как получилось, я же в редакцию звонил, в Приазовск. Три раза звонил…

В этот момент я понял, что звонил он туда раз двести, не меньше, и, видимо, допек редакцию. Похоже, преуменьшать Толик умел не хуже, чем преувеличивать.

– Говорю: у нас тут прекрасные ребята, простые, но… – Натолкнувшись на мой взгляд, он понял, что это уже слишком, и переобулся в полете: – В смысле, я сказал, у вас тут человек, которого вся страна знает!

– Та-а-ак…

– Да! – с вызовом в голосе забурел Толик, тем более что деваться ему было уже некуда. – Так им и сказал! Мол, уезжает учиться и перед отъездом записал диск с нашими ребятами. Хотите сюжет – приезжайте. И ты представляешь, – сделал он потрясающе искреннее и столь же потрясающе глупое лицо, – согласились! Бесплатно, Ром. Это же новости, а не реклама. Понимаешь?

Понимал я как раз слишком хорошо: новости это или реклама, тут поди разбери, а Толик разбираться и не станет. Зато я вспомнил договор, где было написано черным по белому, что мое имя и физиономию в рекламе не используют. И испытал непреодолимое желание послать его так далеко, что никакой физподготовки не хватит дойти. Но дело было уже сделано, скандалами тут ничего не решить, и я проглотил все слова, так и просящиеся на язык.

– Тогда условия, дядь Толь, – сказал я, скрипнув зубами. – Песни моими не называть ни под каким видом, они не мои. Про карьеру певца ни слова. Ты меня понял?

– Так ты же сам пел, – заблеял Толик, видимо, надеясь, что меня еще удастся уговорить, – тебя вся страна знает, Ромка…

– Я еду учиться, а не петь, – сделал я суровое выражение лица, вероятно, не вязавшееся с юной физиономией Ромки. – Дальше: показать всех, кто записывался.

– Само собой, – сказал Толик, и глаза его при этом стали еще честнее, чем были. – Я им так и сказал: студия наша, ребята наши.

Он загнул два пальца и ждал третьего.

– И последнее, дядь Толь. По телевизору никаких обещаний – ни концертов, ни новых тиражей. Будут – тогда и скажем. А если из этого выйдет рекламный ролик за деньги, объясняться с Тарасом придется мне, и хорошего в таком разговоре будет немного. Запомнишь?

– Да что ты меня, как маленького. – По глазам, однако, было видно, что он повторяет про себя список. – Запомнил.

– И еще, – мстительно добавил я, – сам я в кадр не полезу.

– Как⁈ – ахнул Толик.

– А вот так, – безжалостно покачал я головой. – Пусть кадры с крыльца берут, у них полно. Диски-то в магазинах уже, дядь Толь?

– С утра развезли – в универмаг, на вокзальный киоск и в два ларька на рынке. Тарас всю ночь коробки паковал, я помогал, – закончил он гордо, но было видно, что разговором недоволен, только поделать ничего не может.

В итоге ни к каким телевизионщикам я, конечно, выходить не стал, хотя Толик еще дважды звонил домой, пытаясь уговорить меня под предлогами один глупей другого. Но нет. Сам заварил – сам пусть и расхлебывает. Я ничего никому не обещал, более того, с самого начала было ясно, что все это мне не понравится, так что извиняться и подстраиваться под чужие ожидания не возникало ни малейшего желания.

Хотя областные новости мы все же сели смотреть всей семьей, отказать Толику даже в этом не позволила совесть. Сюжет, по счастью, шел минуты полторы, не больше. Сначала показали тот самый кадр с крыльца, с гитарой, который за лето крутили столько, что я его уже видеть не мог. Потом вывеску Дома культуры портовиков, коридор, студию «Бриз», Тараса за пультом в клетчатой рубашке, Олесю в наушниках у микрофона, Артура с гитарой, Марата за клавишами и Гарика за бонгами. Тут я выдохнул с облегчением, за ребят все же было радостно, они в самом деле заслужили.

Обложку «Голосов побережья» показали крупно: море, название и ничего лишнего. Дальше дали по нескольку секунд от каждой из трех песен, и в конце появился Толик. Он стоял перед вывеской, в такой белой рубашке, что слезились глаза, и говорил коротко и по делу, чего я от него еще не слышал и, признаться, не ожидал.

– Тираж у нас местный, небольшой, – заученно сказал он. – Сборник общий, ребята все молодые, наши. Слушайте сами, чего я рассказывать буду.

Ведущая закончила сюжет одной строкой:

– Сборник «Голоса побережья» с этой недели поступил в музыкальные отделы города.

Ни адресов, ни призыва спешить за покупкой, придраться было не к чему. Только теперь весь город знал, что спрашивать и где.

– Дядя Толик в кадре дольше всех музыкантов, – сказала Таська. – А он там даже не играет ни на чем.

– Зато при деле, – отозвался отец. – И дело сделал, и новых долгов не набрал. Это для него лучший результат, прям победа. Растет над собой Анатолий.

Мать смотрела не на обложку и Толика, а на меня с гитарой. Когда кадр сменился, она, протянув руку, поправила мне воротник футболки.

– По телевизору ты всегда старше, Ром, – сказала она. – Не знаю почему. Живой младше.

Я промолчал, потому что знал ответ на этот вопрос, а сказать не мог.

* * *

Во вторник по дороге к вокзалу я прошел мимо универмага. У входа человек десять толпились не у дверей, а у лестницы на второй этаж, к музыкальному отделу.

– Мне два давайте, – сказала женщина у перил, не оборачиваясь. – Один сыну в армию пошлю, он у меня песни любит.

Останавливаться я не стал. Это все затея Толика, а у меня в два часа было собственное дело.

Кира стояла у прицепного вагона с матерью и отцом. Ее высокого сутулого отца в летней шляпе я уже видел на этом перроне, когда мы уезжали в Новосибирск. Кирин вагон шел последним, в самом хвосте состава. Вещей у Ясеневых было много: чемодан, сверток с едой в газете и Кирина сумка через плечо.

– А я думала, ты опоздаешь, – сказала девушка, увидев меня. – Помоги чемодан затащить, Ром, он неподъемный.

Чемодан и правда был тяжелый. В вагоне я задвинул его под нижнюю полку. А когда вышел, ее родители уже отступили к соседнему вагону, оставив нас вдвоем, и я не знал, Кира их попросила или сами догадались. Она молчала, глядя на меня, а я стоял и думал, с какого слова начать. Этот разговор я откладывал с субботы.

Но начала она.

– Звонила я в управу, Ром. В приемную. Хотела спросить, кому там сказать спасибо за трубку: думала, назовут фамилию, я запишу и поблагодарю.

Я кивнул, потому что догадаться, куда она ведет, было нетрудно.

– Служащий очень удивился, – сказала Кира. – От города мне была одна выплата, тысяча рублей. Никакой связи город никому не выдавал и не собирался. Он даже переспросил, не путаю ли я чего-нибудь.

Пока Кира молчала, я чувствовал, как краснею.

– Дальше уже несложно. Два одинаковых аппарата, соседние номера, и эту трубку передал мне ты. – Она посмотрела на меня прямо. – В общем, осталось понять, зачем ты это сделал?

Выкручиваться я не стал. Одного раза хватило, а врать ей второй было бы уже совсем свинством.

– Да, Кир, я купил, обе трубки – себе и тебе. И соврал, потому что боялся, что дорогой подарок ты не возьмешь, а без связи нам с тобой будет совсем никак.

Кира не удивилась и не рассердилась. Достав трубку из сумки, она вернула ее мне. Настойчиво. Так что пришлось взять.

– Я потом в узел связи зашла и цену спросила, – сказала она. – Сто шестьдесят пять рублей… Ром, такие дорогие подарки ни одна порядочная девушка не примет. Ты меня поставил в неловкое положение своим подарком.

– Она уже подключена, Кир. Обратно ее никто не примет.

– Дело не в том, примут или нет, Ром, – нахмурилась девушка. – Я потом каждый раз, когда буду тебе звонить, стану думать, что говорю за твои деньги. И так все годы, пока мы учимся.

– Тогда считай, что аппарат мой, а у тебя он на хранении, – предложил я. – Мне же с ним разговаривать.

Она усмехнулась, но трубку обратно не взяла.

– Кир, – слова давались мне на удивление тяжело, – да, я соврал, чтобы ты ее взяла, и это было глупо. Но купил ее не для того, чтобы сделать тебя должницей. Ты сейчас уедешь, я послезавтра улечу, и без этой штуки у нас с тобой вообще ничего не останется. А мне это нужно.

Вот этого я говорить не хотел, само вырвалось. В глазах Киры на мгновение мелькнуло что-то эдакое, чего я не понял. Она помолчала немного, глядя на трубку, потом сжала ладонь и убрала ее в сумку.

– Хорошо. Возьму, – сказала она. – Только, Ром… больше за меня ничего не решай. Захочешь что-нибудь сделать – спроси. И не ври мне, у тебя все равно не выходит.

– Не выходит, – согласился я. – Значит, буду спрашивать, а не решать за тебя.

– Вот и хорошо. – Она поправила сумку на плече. – Как доберешься до Москвы, напиши мне.

– Напишу в тот же день, Кир. А от тебя когда ждать?

– Через трое суток. В дороге связь не везде, а депеши дорогие, так что по десять штук на дню от меня не жди.

– Мне и одной хватит, Кир. Просто сообщи, что благополучно доехала.

Краем глаза я заметил, что ее родители уже вернулись от соседнего вагона и остановились у ступенек, не подходя слишком близко. Проводница посмотрела на часы:

– До отправления пять минут. Провожающих просим выйти из вагона.

Кира оглянулась на своих.

– Все, Ром. Мне пора.

Она протянула руку, передумала, шагнула ко мне и быстро поцеловала в щеку, чуть выше того места, куда целует мать. Обнялись мы непроизвольно и как-то неловко, но, когда я прижал ее к себе, она не отстранилась. Постоял, чувствуя ее запах, касание груди, изгибы талии под ладонями… и постарался запомнить крепко-накрепко. Потому что получится у нас с Кирой что-то или нет, а память останется навсегда.

– Ладно, мне пора… – чуть хрипло сказала Кира, отстранившись.

И пошла к своим.

* * *

В среду с утра почтальон принес заказное из Новосибирска. Канцелярия совета подтверждала, что персональную поддержку сняли решением уполномоченного органа, право на зачисление за мной оставили, а имя того, кто это предложил, и обстоятельства обсуждения раскрывать отказалась. Подпись, печать, ничего лишнего.

Гордеев так и обещал: основание напишут то же самое, перераспределение средств. Бумагу, которую требовал, я получил, а про то, кто это придумал, в ней не было ни строчки. Ну и ладно, я и без нее знал. До Москвы с этим было ничего не сделать. Я убрал лист в ящик стола, к телеграмме и почтовой квитанции.

К обеду заявился Толик, и на этот раз в руках у него была не коробка с дисками, а картонная папка с тесемками. Поздоровавшись с матерью, он сел, положил папку на стол и молча развязал тесемки.

– Смотри, Ромка. Сначала сам пролистай, а потом уже говори, что думаешь.

Он выкладывал бумаги передо мной по одной.

– Музыкальный отдел универмага взял сто восемьдесят – вот подпись, вот оплата. Привокзальный киоск отчитался за шестьдесят, а два ларька на рынке – за тридцать каждый. Итого триста. Все до одного.

– Все триста? – Поставив на стол чайник, мать заглянула ему через плечо. – За два дня, Толь? Да как же так вышло-то? Он же семь рублей стоит, не всякий возьмет.

– За два дня, Оль. После сюжета народ в универмаг с утра пошел. Продавщица говорит, спрашивали «тот диск, где Гончаров» и брали по два: себе и в подарок. Сувенир, понимаешь?

Он повернулся ко мне.

– Цена семь рублей, как была. Тарас хотел до десяти поднять, пока хватают. А я говорю: на обложке семь напечатано, значит, семь. Правильно?

– Правильно, дядь Толь, – задумчиво согласился я. – Раз напечатали семь, пусть будет семь.

А сам перебирал накладные и ловил себя на том, что ищу подвох и не нахожу. Подписи стояли на месте, суммы сходились. Сводный отчет Тарас составил от руки, но разбил по столбцам и магазинам, как требовал договор.

– А со своими что будешь делать, дядь Толь?

– А вот. – Достав из внутреннего кармана конверт, он отсчитал сто пятьдесят рублей и переложил их в чистый конверт из папки, а сверху надписал: «Севе». – Рубль с диска, триста дисков, триста рублей. Половина Севе с рынка, как договаривались.

– Ты вроде с октября собирался, дядь Толь.

– Ну так деньги-то уже есть, чего тянуть. Сегодня и отнесу, пусть удивится. Расписку возьму, не переживай.

Похвалы он не ждал и, кажется, даже не смог бы принять, застеснявшись. Слишком много проблем он раньше доставил семье со своими прожектами. Поэтому я сказал просто:

– Хорошо получилось, дядь Толь. По-настоящему хорошо, без дураков.

– Так а я о чем! – радостно воскликнул он и вытащил из папки последний сложенный пополам лист. – Заявки. Универмаг просит еще двести, киоск сто, и из двух музыкальных магазинов Приазовска попросили по сто. Тарас хочет сразу несколько тысяч печатать, а я ему говорю: без племянника не подпишу.

Мне оставалось только вздохнуть и согласиться.

Хотя, по правде, вся эта бизнес-идея не приносила мне особой радости, просто потому что связана была с чересчур большим вниманием ко мне и чужим, одолженным мной без разрешения песням. Но теперь идти на попятную было уже поздно. Изначально я никак не рассчитывал на большое будущее этой затеи, просто хотел немного поддержать неудачливого, но загорающегося Толика. А теперь, когда дело выстрелило, я уже был частью всего этого и других вариантов не видел…

Глава 10
Отъезд

К Тарасу мы пошли сразу после обеда. Увидев нас, он радостно кивнул – видимо, ждал – и, отодвинув наушники, полез в ящик за бумагами.

– А что теперь со старым договором, Тарас? – суетливо спросил Толик.

– Исполнен. Триста напечатали, все триста проданы и оплачены, в накладных это есть. Больше по нему ничего не будет.

Новый он составил без споров о пунктах, просто воспроизведя все так же, как было в предыдущей версии. Только пять тысяч экземпляров, которых ему хотелось, пришлось сократить до тысячи: пятьсот под заявки магазинов, пятьсот на повторный спрос и новые точки. Цену оставили прежнюю, семь рублей. В самом конце я, спохватившись, вычеркнул из проекта строку про технологический резерв до десяти процентов, потому что с ней можно было напечатать тысячу сто и нас не спрашивать, а брак пусть списывают по акту. Заодно попросил внести отдельную строку про телевидение: понедельничный сюжет был разовым мероприятием, нарезать из него рекламу и крутить дальше студия права не получает.

– Так и запишем, – сказал Тарас. – Слушай, ты часом не в юристы едешь, маэстро?

– В инженеры. А это я так, для порядка.

Прочее осталось по-старому, но все равно я прочитал договор построчно: нолик ведь можно дописать не только к тиражу. Подписали три экземпляра на том же пульте, другого стола в студии так и не появилось, и один я забрал с собой.

На улице Толик пошел рядом, сунув папку под мышку, и молчал дольше обычного.

– Дядь Толь, теперь все на тебе. Я в Москве буду далеко, и быстро до меня не докричишься.

– Докричишься, не докричишься, я и без твоего крика справлюсь. Не маленький уже.

– Знаю, что справишься. Давай только так договоримся: магазины, накладные, отчеты – решай сам и меня не спрашивай. А вот новый тираж, реклама, концерты или условия поменять – тут лучше дождись моего письменного согласия. Не то чтобы я тебе не верил, дядь Толь. Просто подпись там моя, а меня рядом нет.

– Это справедливо, – сказал Толик. – Отчет за тысячу привезу Тарасу к середине сентября, тебе копию вышлю. Заявок у меня уже на пятьсот экземпляров, я их в тетрадку записываю.

Удивительно, но рассуждал он вполне здраво. У меня даже закралась крамольная мысль, что дядя Толик наконец-то начал понемногу взрослеть. А может, я просто выдавал желаемое за действительное.

– И еще, дядь Толь. Мою часть, как Тарас ее насчитает, домой отнесешь, матери. Мне в Москве на первое время хватит, а тут она нужнее.

– Отнесу. С Оли расписку брать?

– С мамы моей расписку? С твоей родной сестры, дядь Толь?

– Ну, тут да, сглупил, – улыбнулся он. – Но это ты виноват! Совсем застращал меня, племяш.

Домой я пришел довольный.

Но расставание было недолгим, и к ужину Толик явился снова, осторожно, обеими руками сняв с плеча старую сумку. Таська сидела за столом с «Голубятней на желтой поляне» из новосибирской стопки и на него даже не посмотрела.

– Тась, я тебе плеер обещал, помнишь? – спросил Толик. – Еще в июне, когда мы с этими дисками только начинали.

– Помню. Даже два обещал, и по себестоимости.

– Вот. – Поставив перед ней коробку, он сверху положил диск в прозрачном футляре, с морем и названием на обложке. – Плеер. Под мини-диски. По себестоимости обещал, отдаю так, с первых денег. Второй, извини, не потяну, я тогда сгоряча ляпнул.

На этих словах, признаюсь, у меня отпала челюсть. Кажется, первый успех и в самом деле не ударил Толику в голову, а удивительным образом пробудил в нем зачатки здравомыслия и ответственности. И ведь как красиво получилось! Зуб даю, Таська напоминала ему просто так, чтобы жизнь медом не казалась, а в действительности никаких плееров от него не ждала, равно как и исполнения тех тысяч обещаний, которые он бездумно дал ей до этого.

А Толик не только купил – да еще из личных денег, – но еще и, что на мой взгляд даже более ценно, честно сказал, что ляпнул не подумав, и покаялся. Вот это действительно чудеса на виражах. Кстати, надо бы узнать, есть ли в этом мире «Чип и Дейл». Уж больно задорная там интро-песня: «Слишком часто беда стучится в двери…» Я бы спел.

А пока я думал о грызунах, Таська открыла коробку. Внутри лежал маленький серебристый плеер с откидной крышкой и наушники в отдельном пакетике. Она вставила диск, надела их и нажала кнопку. Мы все смотрели на нее не отрываясь. Причем мать, кажется, была поражена так же, как и я, если не сильнее. Послушав, Таська сняла один наушник и одобрительно сказала:

– В первой песне Ромка поет. Спасибо, дядь Толь. Я правда не верила, что ты подаришь плеер.

– Я и сам до последнего не верил, – признался он и, расплывшись в улыбке, сел за стол.

Вероятно, он впервые чувствовал себя в этой семье не болтуном, а человеком, на которого смотрели с уважением.

После ужина Толик спохватился, что до Севы с рынка с конвертом так за день и не дошел, и убежал. Когда за ним закрылась дверь, я попросил мать на минутку присесть. Это далось ей непросто: сперва она унесла посуду, потом проверила пирожки в духовке и потянулась за моей кофтой. Села только тогда, когда Таська молча принесла из своей комнаты коробочку и положила передо мной на стол.

– Мам. Это тебе.

Мать ее открыла и долго ничего не говорила. Потом сказала то, чего я и ждал:

– Ромка, зачем?.. У меня же твоя новосибирская шкатулка стоит… Куда мне золото, я на работе в халате.

– Шкатулка была гостинцем из поездки, мам. А это мы с Таськой вместе тебе выбирали отдельно и специально.

– Медальончик открывается, – вставила Таська. – Видишь? Туда два снимка влезают.

– Пленку с лимана Таська на днях проявит, – сказал я. – Выберете вдвоем, мам, два кадра покрупнее, где лица видно. Мой и Таськин, отца ты и так каждый день видишь.

Мать осторожно взяла цепочку двумя пальцами и спросила:

– Ром, а сколько он…

– Бери, Оль, – сказал отец. – Сын подарил, значит, бери. И про цену не спрашивай, у подарков цены не бывает. От сына – значит, бесценный.

Вот молодец! Очень вовремя батя вписался. Я согласно кивнул, будто сам это сказал.

Повертев медальон, мать вздохнула, отдала мне и повернулась спиной, чтобы я застегнул. Застежка была крохотная, возился я с ней долго, а мать терпеливо ждала, придерживая волосы. Потом обернулась, тронула кулон пальцами и вдруг обняла меня так, что стало трудно дышать.

– Спасибо, Ромка. Спасибо тебе, сынок.

Она сказала это в плечо, и голос у нее сел. Таська на всякий случай отвернулась к окну. Мать отпустила меня, вытерла глаза ладонью, еще раз посмотрела на медальон, засмеялась и вытерла глаза.

– Все, все. Кофту теплую положил? Покажи куда.

Собирали меня всей семьей, и каждый принес свое. Чемодан с раскрытой пастью лежал на моей кровати и послушно глотал все, что ему предлагали. Так в него легли обновки, ботинки в газете, теплая кофта, полотенце и туалетные мелочи. Принесенный из прихожей сверток отец положил сверху, в угол.

– Это тебе в общежитие, Ром: собрал отвертку с пассатижами, изоленту и иголку с крепкой ниткой – розетку прикрутить да штаны зашить.

– Пап, в общежитии вообще-то есть свой комендант, зачем мне это все?

– Комендант тебе розетку чинить не побежит, – сказал отец. – А отвертка под рукой будет. Положи и не спорь.

Приподняв чемодан за ручку и подержав его на весу, отец поставил обратно.

– Кило восемнадцать-девятнадцать навскидку. Значит, в двадцать твоих уложились. А притащит мать банку – уже лишнего будет. Оль, слышишь?

– Слышу, – отозвалась мать из кухни. – Не банку, а пирожки и яблоки. На первый день, пока он там столовую не найдет. И это в сумку, а не в чемодан.

В сумку, кроме материнской еды, легла папка: паспорт, аттестат с приложением, медицинская справка, шесть фотографий, письмо из университета и голубой бланк билета. Я проверил все по письму: ничего не забыто. Туда же ушли деньги: часть в кошелек, часть во внутренний карман куртки, остальное в самый низ сумки, под еду. От идеи зашить неприкосновенный запас денег в трусы я отказался, да и Таськин хохот отрезвил мать. В чемодан я не положил ни рубля, потому что он поедет отдельно от меня. Отец видел, как я это делаю, и ничего не сказал, только кивнул.

Чуть позже зашел к Таське, когда она сидела с плеером и делала вид, что читает.

– Тась, есть еще одно дело. – Я положил перед ней мыльницу и два черных цилиндрика: один с отснятой на лимане пленкой, другой с новой. – Забирай, теперь твое. Пленку только проверь и камеру заправь.

– Камеру проверяют, а пленку заправляют. Чему тебя только в школе учили?

– Вот и проверяй, и заправляй. Когда лиманскую проявишь, общий снимок, где мы вчетвером у «Волги», мне пришли, я его в общаге над столом повешу.

– А ты сам чем тогда снимать будешь? – спросила Таська.

– А я в Москве первое время буду ходить и глазами хлопать. Мне бы разобраться, где там что, а не пленку переводить. Приеду на каникулы, тогда и поснимаю, у тебя же фотик и возьму.

Новую пленку Таська без единой подсказки заправила сама, а отснятую убрала в стол.

– Тогда я тебя сама завтра сниму. В аэропорту.

– Тась, только не со спины, когда я уже на посадку пойду.

– Это уж как встанешь, – сказала она и положила мыльницу рядом с плеером.

К ночи комната стала другой. У стены, где стояла гитара, остался пустой угол, дверца шкафа была распахнута, покрывало лежало сложенным на стуле, а на подоконнике не было ничего, кроме телефона. Мать еще ходила по квартире, открывая и закрывая шкафы, отец проверил будильник и документы на «Волгу», а Таська в своей комнате шуршала страницами так редко, будто и не читала.

Я лег и долго лежал с открытыми глазами. Система молчала. Внеочередное задание за отказ Трубецким она так и не выдала, и ждать его каждый вечер я уже перестал. Заснуть от неожиданного волнения никак не получалось. Ну и черт с ним, в самолете досплю.

* * *

Встал я затемно, когда за окном не было ни серого, ни синего, только фонарь во дворе. Одевался не крадучись, а как обычно, и дверь в комнату открыл так, чтобы слышали. Телефон с подоконника убрал во внутренний карман, к деньгам. Когда вышел, на кухне уже горел свет, и за столом сидела одетая Таська перед полной кружкой остывшего чая.

– Ты чего не спишь в такую рань, Тась?

– Не спится, – пожала плечами она. – Легла, полежала… а потом уже и сон пропал. Ты когда обратно на каникулы, в декабре или в январе?

– Не знаю, Тась. Как сессия сложится, видно будет.

– Долго это. Почти полгода… – проговорила она и отвернулась к окну.

В аэропорт ехали все вчетвером. Отец за рулем, мать рядом, мы с Таськой сзади. Чемодан отец убрал в багажник, гитару в чехле мы поставили между собой, сумку я держал на коленях. Фары напоследок высветили наш двор, порт с кранами, темный универмаг, площадь, вокзал, где я позавчера провожал Киру. Потом за окнами пролетел город и началась степь.

Разговор в машине не пошел. Отец следил за дорогой, мать иногда оборачивалась и смотрела на нас, а Таська сначала говорила без остановки: про то, что в самолете дают леденцы, что из иллюминатора видно облака сверху, а не снизу, и что она тоже полетит, когда поступит, и не в Москву, а куда-нибудь подальше – в Алма-Ату или Хабаровск.

А потом замолчала на полуслове, привалилась к гитаре и уснула. Мать обернулась, посмотрела на нее и ничего не сказала. Медальон был на месте, я видел его в зазоре между сиденьями всякий раз, когда она оглядывалась.

Аэропорт Приазовска оказался длинным одноэтажным зданием с башенкой. На поле стояли два самолета, и моим, наверное, был тот, что поменьше. Поставив «Волгу» на стоянке подальше от автобусов, отец сам взялся за чемодан. Мать несла сумку, Таська гитару, я шел налегке и чувствовал себя из-за этого глупо. Провожающих у входа было мало, все свои, никаких оркестров и журналистов, как могло случиться после сюжета по телеку.

Перед стойкой мать отдала мне сумку, я достал из нее папку и дальше нес все сам.

Сотрудница регистрации, проверив билет и паспорт, вернула их мне и кивнула на весы:

– Ставьте чемодан сюда.

Отец поставил.

– Восемнадцать с половиной, укладываетесь, – обронила она, и за моей спиной отец коротко хмыкнул.

Гитару она попросила открыть, осмотрела шестиструнку с якорем на нижнем ободе и прикрепила к ручке номерную бирку.

– В салон можно. У входа передадите бортпроводнице, она уберет гитару в передний шкаф. Бирку сохраните до получения.

До посадки оставалось полчаса, и мы сели на пластиковые стулья вчетвером, в ряд. Разговор пошел рваный и бытовой.

– В Москве в конце августа дожди, Ром, – сказала мать. – Ты кофту сразу достань, не жди, пока продует.

– Достану, мам, я же не дурак мерзнуть.

– И белье общежитское перестирай, как приедешь. А лучше новое купи. Неизвестно же, кто на нем до тебя спал.

– Оно казенное, мам, его там наверняка стирают перед каждым заездом.

– Мало ли как они там стирают, – отрезала мать. – Ты перестирай, и весь разговор.

Таська сидела с краю, молчала и болтала ногой.

Важного никто не говорил.

Потом мать взяла меня за руку.

– Звони по вечерам, Ром, после смены я всегда дома. Все остальное как хочешь, а раз в неделю звони.

Свободной рукой она тронула медальон, проверяя, на месте ли он.