Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"

Автор книги: Поток Нейтрино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5
Пятнадцать рублей

Утро субботы началось для меня с нового задания. Окошко развернулось, едва я сел завтракать.

Обязательное задание № 11.

Наименование: наставник.

Условие: до 23:59 обучить человека практическому навыку, которым обучаемый ранее не владел. Обучаемый должен самостоятельно, без подсказок, повторить последовательность не менее чем из пяти действий.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Наставник, значит. Сам научился приседать да отжиматься, пора еще кого-то научить. Вот только чему?

Я доел кашу, прикидывая, как выполнить задание. Заставить Таську жарить котлеты? Так она весь дом спалит, а я виноватым останусь. Предложить Пашке освоить высшую математику? Да на кой черт она ему сдалась, он в свою мореходку поступил, в гробу теперь видел всю эту заумь. Ну и кто тогда остается? Кира? Даже смешно. Ладно, день длинный, ученик найдется. У меня с утра было дело поважнее, потому что вчерашняя телеграмма из Новосибирска так и лежала в столе.

Когда мать ушла на смену, я закрылся у себя, положил рядом телеграмму и книжку предложений и набрал с «Веги-эс» номер институтской канцелярии, значащийся под штампом. Межгород шел отдельно, копеек по тридцать за минуту. В Новосибирске уже вовсю кипел рабочий день, так что дозвонился я сразу, и слышно было неожиданно хорошо, хотя между нами лежали трое суток на поезде.

В приемной переспросили мою фамилию и без лишних вопросов сказали:

– Соединяю с Николаем Тимофеевичем.

– Гончаров? – отозвался почти сразу директор института Гордеев. – Слушаю вас, Роман Петрович.

– Здравствуйте, Николай Тимофеевич. Вчера вечером мне пришла телеграмма из канцелярии попечительского совета…

– Знаю, – перебил он, не дослушав. – Копию решения прислали и нам. Формулировку видел. Спрашивайте, что хотели.

– Это институт отозвал условия?

– Нет, – прозвучал ответ без запинки. – Не путайте институт с теми, кто подписывает нам сметы, Роман Петрович. Я своего приглашения не отзывал. И проректор политехнического Лобанов, насколько я знаю, тоже.

– Тогда кто это сделал?

– Совет целевого набора. Он у нас с политехническим один на двоих: деньги общие, решения тоже. Собрался, перераспределил средства. Формально совет в своем праве, вы же читали книжку предложений.

– Читал, да, там было мелким шрифтом под льготами. А на человеческом языке это «перераспределение» что значит?

– На человеческом это значит, что персональных пакетов в наборе больше нет. – В трубке стало тихо, только потрескивала линия. – Ваш, к слову, был единственным.

Вот теперь все встало на свои места. Не программу урезали и не набор. Просто вычеркнули одну строчку расходов. Мою.

– Общий набор совет не тронул, – продолжил Гордеев. – Места, конкурс, общежитие, финансирование программы – все как было. Убрали то, что обещали лично вам.

– Понял. А кто попросил совет собраться?

– А вот это вопрос не по адресу, Роман Петрович. Совет мне не докладывает, а гадать я не стану. И вам не советую. – На секунду он замолчал, а потом добавил: – Вслух.

Совет был дельный, я и сам собирался помалкивать.

– Николай Тимофеевич, мне нужна бумага. Официальное объяснение, с основанием.

– Запросите канцелярию совета письменно, заказным. Отвертеться они не смогут, потому что обязаны по регламенту. Правда, основание вам напишут то же самое: перераспределение средств.

– Ну и пусть. Вычеркнули меня бумагой – пусть бумагой и объяснят за что.

– Узнаю инженера, – хмыкнул Гордеев. – Что-то еще?

– Да. Ваша приписка от руки в книжке предложений, про выбор лаборатории. Она тоже сгорела?

– Нет. Я потому и написал «сверх оферты». Совет распоряжается своими деньгами, а не моим словом. – Он вздохнул безо всякого сожаления, скорее по привычке. – Поступили бы к нам – выбирали бы сами, как и обещано. Но вы ведь уже к нам не придете, так? Я на ярмарке видел, кто вокруг вас ходил.

– Так. Я отправил бланк в Московский университет.

– Что ж. Жаль, но не удивлен. – В трубке было слышно, как он перекладывает какие-то бумаги на столе. – Тогда удачи, Роман Петрович. И официальное объяснение все-таки затребуйте.

– Обязательно, Николай Тимофеевич. Спасибо за прямоту.

– По-другому не можем, – сказал Гордеев и отключился.

Я положил трубку на стол рядом с телеграммой и посидел, глядя в никуда. Обидно было, чего скрывать. В Новосибирск я и так не собирался, но одно дело – самому выбрать Москву, и совсем другое – когда тебя вычеркивают анонимы и даже не называются. Что ж, дождусь бумаги, а там видно будет, что с этим делать и стоит ли вообще оно того.

До почтамта я дошел пешком, а внутри уже не глядя свернул к знакомому окошку. Запрос в канцелярию совета уместился на половине листа: «прошу письменно подтвердить и указать основание». За эту неделю я стал на почтамте своим человеком.

Девушка в окошке взвесила конверт и спросила:

– Что, опять в Москву? Заказным, с уведомлением?

– В Новосибирск, – покачал головой я. – И заказным, да. В Москву мы уже все отправили.

Воевать за отозванные льготы я не собирался, они мне были без надобности, но дома все равно сунул в ящик стола телеграмму с книжкой предложений и добавил квитанцию: их бумага, моя бумага.

А после обеда у меня было дело куда приятнее вежливых разговоров с Новосибирском. Еще в среду пришло письмо от Гриши Шульги, с которым мы вместе ездили на подтверждение, – четыре строки крупными буквами: «Ром! Приеду в субботу дневным автобусом. Встречать не надо, сам найду. Гриша».

Признаться, я обрадовался. Не то чтобы мне тут друзей не хватало. Но Шульга был оттуда – из нашей дружной группы на Подтверждении. Тогда много пришлось пережить, а такие вещи сближают. Так что мне снова хотелось ощутить ту атмосферу, ну и плюс Гришка был просто очень хорошим и открытым парнем. И хоть и немного наивный, но умный и порядочный. Дедово воспитание.

Потому, проигнорировав просьбу не встречать, к нужному времени я все равно отправился на автостанцию. Своих людей встречать всегда надо, независимо от того, просили тебя об этом или нет.

Камышеватский автобус подкатил покрытый пылью до самых стекол, потарахтел на холостом ходу, выплюнул напоследок облако вонючего дыма и замер. Гриша спрыгнул с подножки одним из первых, едва только открылись двери, видимо, заприметив меня в окно. И, лавируя между встречающими со здоровенным рюкзаком за спиной, с ходу через всю площадь замахал рукой:

– Ром! Ну ты даешь! А я думал, ты уже памятник! И по городу тебя с оркестром возят!

– У оркестра по субботам выходной, Гриш, – хмыкнул я, после чего обнял его, хлопнув по рюкзаку. – Ты чего туда натолкал, кирпичей?

– Гостинцев, Ром, – гордо ответил Гриша. – От деда и мамки. Веди давай, показывай, где тут у вас что.

Повел я его через рынок и сквер, и всю дорогу Гриша крутил головой. По дороге то и дело отпускал замечания – то хвалил тенистый сад, то сетовал, что дорожка петляет как пьяная. А проходя по небольшому рынку, притормозил у рыбных рядов и оценил взглядом прилавок.

– Городская у вас тарань, – определил он. – Скучная. Ну ничего, я тебе правильную привез.

У сквера Гриша уважительно посмотрел на портовые краны за крышами, а во дворе у нашего подъезда вдруг остановился и посерьезнел.

– Погоди, Ром. Сначала дело, пока мы одни.

Стянув рюкзак и присев над ним, он достал сверху обычный почтовый конверт без марки. На нем было старательно выведено: «Гончарову Роману. 15 (пятнадцать) рублей».

– Держи, – протянул он конверт. – Заначка моя, с путины. Я же говорил, что верну. Пересчитай.

В конверте лежали пятнадцать рублей разглаженными, будто их держали под стопкой книг, трешками и рублевками. Такие же Боря Долгоруков выставил тогда на кон в Новосибирске, чтобы поглядеть, как деревенские запрыгают по корту, а я, выиграв у него, отдал Грише на новую удочку взамен сломанной.

– Гриш, а может…

– Не может, – отрезал он, упрямо выставив подбородок. – Ты мне сам тогда мозги вправлял: ставят только свое. Ну вот, свое и отдаю. Не возьмешь – обижусь, вот увидишь. Развернусь и уеду, тут обратный в шесть есть.

– Ну уж нет, слишком много у тебя гостинцев, чтобы так просто отпускать. А насчет долга… принято, Гриша. – Взяв конверт, я пожал его твердую ладонь. – Долг закрыт.

– Закрыт! – просиял он, разом становясь прежним Гришей. – Фух. Я эту речь всю дорогу репетировал, тетка на соседнем сиденье уже косилась. Ну чего, где тут у вас море?

– Сначала пирожки, Гриш, – сказал я. – Я когда своим сказал, что ты приедешь, мать строго-настрого наказала сначала домой вести. А в нашей семье с ней не спорят.

Дома, убрав конверт в стол, я усадил Гришу за пирожки, которые мать оставила еще утром, чтобы накормить гостя сразу. Раскладушку она приготовила с вечера. Таська, остававшаяся дома за хозяйку, немедленно устроила Грише допрос про Новосибирск, так что рюкзак он разгружал уже под аккомпанемент ее болтовни. Гостинцев там набралось на маленькую ярмарку: связка дедовой тарани, банка меда «от мамки», кулек семечек и отдельно, в тряпице, десяток вяленых рыбцов. Тарань Таська уважительно понюхала.

– Это до папы не трогать, – постановила она.

Остаток дня я показывал Грише город. Рынок он уже видел, а вот Косу – нет, и мы дошли до спасательной будки. Гриша долго разглядывал воду у свай старого пирса и наконец сказал:

– Клевать с утра будет, Ром. Только выходить надо до солнца, потом без толку.

– До солнца так до солнца, – согласился я. – Из меня так себе рыбак.

К ужину вернулась со смены мать. Оглядев Гришу с ног до головы, она улыбнулась и ушла греметь на кухне кастрюлями. Так что уже оттуда спросила:

– Пирожки-то поел, Гриша? Ромка, ты его хоть покормил?

– Поел, спасибо большое, очень вкусные, – отозвался Гриша. – Ромка меня с порога за стол посадил.

У матери с этим было строго, она считала, что гостей прежде всего надо кормить, и только потом уже все остальное. А потому через пять минут после вопроса про пирожки командирским голосом приказала мыть руки и садиться за стол.

Отец пришел с работы последним и повел носом еще из прихожей.

– Это чья же вялка, Гриша? – спросил он, усаживаясь за стол и разглядывая тарань на просвет.

– Дедова, – с достоинством сказал Гриша и привстал. – Шульга Григорий.

– Петр Иванович. – Отец пожал ему руку и снова поднял тарань к лампе. – Правильная вялка. Наши в порту так не умеют: то пересушат, то соли пожалеют. Дед сам солит?

– Да, – сказал Гриша. – Только рецепт не скажет даже мне. Говорит, помирать соберется – тогда и передаст, а раньше ни-ни.

– Разумный человек, – одобрил отец. – А сам-то ходишь с ним? На баркасе.

– Сколько себя помню, Петр Иванович, – ответил Гриша. – Только теперь наоборот: раньше дед сам греб, а теперь я на веслах, он командует. Говорит, командовать – тоже работа, просто со стороны ее не видно.

– Это он в самую точку, – усмехнулся отец. – У нас в порту половина начальства именно так и работает. Ты ешь давай, командир, наваливайся.

За ужином Гриша рассказывал про станицу, баркас и голубей. Таська слушала, подперев щеку, и вопросы задавала по-хозяйски: сколько у голубей птенцов и далеко ли они летают.

– А кто их кормил, пока ты в Новосибирске геройствовал? – спросила она.

– Дед, – сказал Гриша. – Ворчал, что не его это дело, а сам к ним чаще меня ходил. А вы сами приезжайте на голубей посмотреть, – предложил он. – Всей семьей. У нас море вот прямо за огородами, не то что у вас – через весь город идти.

– У нас тоже не через весь, Гриш, – насупилась Таська и тут же, без перехода, похвасталась: – А у Ромки золотая медаль есть! Настоящая! Показать?

Притащив футляр раньше, чем кто-нибудь успел ответить, она торжественно открыла его над столом. Гриша замер над ним и на всякий случай вытер руки о штаны.

– Классная… – кивнул он. – Это тебе за подтверждение дали?

– За Испытание, – важно поправила Таська. – Потрогать дам, только не над борщом.

Гриша почти искренне повосторгался, а позже я узнал, что у него есть почти такая же. Ну конечно, ведь все, кто достиг Подтверждения, скорее всего, были настоящими отличниками и медалистами, не то что я. В общем, молодец Гриша, не стал принижать Таськину гордость за медаль брата.

После ужина, отмыв руки от тарани, мы устроились у меня в комнате. Гриша, углядев в углу гитарный чехол, покосился на него, а потом все-таки не выдержал:

– Ром, а покажи, как ты это делаешь. Ну, на струнах. Я в вагоне смотрел-смотрел – так и не понял, как ты понимаешь, когда и куда пальцами жать.

– Показать – дело нехитрое. – Я расчехлил гитару и подвинул табурет. Вот и ученик нашелся, сам пришел, и учить его буду не котлетам, а игре на гитаре. – Садись. Будешь постигать науку.

– Да куда мне, Ром, – испугался Гриша, но на табурет сел.

Преподаватель из меня, как выяснилось, был так себе, потому что я напрочь забыл, что у новичка пальцы не желают вставать на гриф как надо, а непривычные подушечки начинают гореть уже через минуту. Сам-то я через это проходил так давно, что и вспоминать нечего, все быльем поросло. Гриша сопел, прижимал, глушил все, что можно заглушить, и после каждой попытки тряс кистью, будто обжегся.

– Больно же, зараза… – пробормотал он и тут же полез пальцами обратно. – Ничего. Сеть руку режет, и то вяжем.

Над тремя аккордами, на которых держится половина дворовых песен, мы просидели до темноты. Я показывал по шагам: как сесть, куда завести большой палец за гриф, как расставить остальные, как прижать струны и как ударить по ним, чтобы звенело, а не хрипело. К вечеру у Гриши прорезался первый чистый аккорд, и он расплылся в улыбке до ушей, не выпуская грифа.

– Теперь сам, – сказал я и убрал руки за спину. – С самого начала и до конца. Я молчу.

Гриша сел, завел большой палец за гриф, расставил остальные, прижал струны, ударил и перешел на второй аккорд, а с него на третий. Хрипело, звенело и жужжало одновременно, но последовательность он прогнал от и до, ни разу не посмотрев на меня.

Обязательное задание № 11 выполнено. Осталось: 3.

Окошко свернулось, а я мысленно хмыкнул: спасибо, что засчитала, а то я уж боялся, что по твоим меркам наставник обязан учить минимум квантовой механике.

– Слышь, Ром, – проговорил Гриша, бережно укладывая гитару на чехол. – А что это у нее за якорек?

– Картинка переводная. – Я провел пальцем по стершемуся якорю на нижнем ободе. – Это еще… старая. Досталась мне вместе с гитарой.

– Якорь – это по-нашему, по-морскому, – уважительно кивнул Гриша.

На том и легли, и уже сквозь сон я слышал, как он шепотом, без гитары, перебирает в воздухе пальцами: раз, два, три.

* * *

На Косу мы вышли до солнца, с ведром и дедовыми бамбуковыми удочками, которые отыскались при разборке гаража вместе с веслами и сетями. Лодку давным-давно продали, а удочки дожили. Осмотрев их еще в подъезде, Гриша объявил:

– Снасть правильная, Ром. Только поводки перевяжу, а то мало ли.

Рассветная Коса стояла тихая. Холодный песок, серая вода до горизонта, сваи старого пирса черными столбиками. Я постоял, посмотрел на воду и выдохнул. Вода как вода. Заходить в нее я все равно не собирался.

Клевало у Гриши. Причем на ту же наживку, с того же места и на ту же глубину – но у него бычки шли один за другим, а у меня поплавок стоял, как приклеенный. К третьему Гришиному бычку я не выдержал:

– Ну и в чем секрет, Гриш? У нас же даже удочки одинаковые.

– Удочки одинаковые, – согласился он, подсекая четвертого. – А руки разные. Ты дергаешь, как на экзамене, до звонка боишься не успеть. А тут спешить некуда. Тут, Ром, наоборот все: кто дольше терпит, у того и клюет.

Я перестал дергать, и дело пошло, так что скоро в ведре набралось на неплохую жареху.

А в восемь утра система развернула передо мной окно, прямо поверх поплавка.

Обязательное задание № 12.

Наименование: переговоры.

Условие: до 23:59 провести переговоры по вопросу материального или долговременного характера; выяснить интересы сторон, согласовать не менее трех условий, достичь соглашения либо обоснованно отказаться. Обман и угрозы запрещены.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Переговоры. В воскресенье. Ну-ну. С кем, интересно, с Гришкой за последнего бычка? Я свернул окно и решил, что подумаю об этом, когда вернемся в город. Солнце уже поднялось над дюнами, песок теплел, и необязательный разговор шел сам собой, как всегда бывает на рыбалке.

– Ты, значит, в Москву, – сказал Гриша, глядя на воду. – К столичным поближе.

Я не понял, спрашивает он или подкалывает, и на всякий случай уточнил:

– К каким еще столичным?

– Ну, к той. С корта. – Гриша прищурился и ухмыльнулся во весь рот.

– Рыбу лови давай, – сказал я, и мы оба заржали, распугав всех бычков на Косе.

– А сам-то куда? – спросил я, когда он перезабросил.

– В Приазовск, на механика. Бланк еще в четверг отправил. – Он пошевелил удочкой. – У нас в станице что ломается? Да все. Дед говорит: кто чинить умеет, тот без хлеба не останется. И домой за полдня доберусь: и деду помогу, и голубятню не брошу.

Он подождал, пока поплавок встанет, и уже другим голосом спросил:

– А не страшно тебе, Ром? Один же поедешь, без своих. Мы в Новосибирске хоть кучей держались.

– Есть немного, – признался я. – Без своих оно и правда не так. А тебе самому?

– Мне-то чего бояться. – Он пожал плечами. – Я за полдня дома, если что. А ты вон куда… – Он посмотрел на меня и замотал головой: – Да ладно, брось. Ты же умнее всех, я в тебе ни разу не сомневался. Честно-честно!

– Знаю, Гриш, – сказал я, и он заулыбался.

А дальше мы просто общались, пока солнце не поднялось и не начало припекать. Смотали удочки и пошли домой.

Жареху мать приготовила к обеду, а оставшуюся рыбу упрямо всучила Грише.

– Да куда мне, дед и сам наловит! – запротестовал он.

– Так то он свою наловит, а это деду на уху от нас, и не спорь со мной, – сказала мать и сама поставила ведро с рыбой к его рюкзаку.

Так что дневным автобусом он уезжал с пустым рюкзаком и ведром, в котором плескался остаток улова. В отдельном свертке лежали мамины пирожки и прочие гостинцы.

У автобуса Гриша долго тряс мне руку.

– Следующим летом, Ром, ко мне, – сказал он. – Теперь моя очередь. Дед на тебя давно посмотреть хочет. Говорит, покажи мне этого парня, который умнее всех, а удочку чужую пожалел.

– Приеду, – пообещал я. – Теперь и адрес есть, и долгов нет, так что остались только хорошие поводы встретиться.

Когда автобус с Гришей внутри развернулся и, окутавшись клубами пыли, потащился в сторону Камышеватской, я постоял, пока он не скрылся за поворотом. Вроде бы деньги вернул мне Гриша, а в долгу, по ощущениям, остался я, взяв у парня честным трудом заработанное.

Вечером, когда мать домывала посуду после ужина, в дверь позвонили – три коротких, один длинный. Так звонил только…

– Толик, – сказали мы с Таськой хором.

Мать вытерла руки, пошла открывать… но не открыла, а только отперла, заглянув в щель и встав в проеме намертво. На лестничной клетке стоял дядя Толик с картонной папкой под мышкой и коробкой мини-дисков в руках.

– Оль, ты чего? – не понял он. – Я же по делу. Ромка дома?

– По делу, ага, конечно, – нехорошим голосом сказала мать. – Знаю я твои дела, Толик. Вся улица уже знает, какие у Ромки деньги. Так вот, на них рот даже не разевай. Иди домой, деловой.

– Да я же не… – жалобно взмолился Толик, прижав коробку к груди. – Оль, ну ты хоть выслушай!

Не знаю, чем бы кончилась оборона, но из комнаты вышел отец. Посмотрев на Толика без всякой радости, он отодвинул мать от двери.

– Пусти его, Оль. Не через порог же орать, соседей смешить. – И добавил Толику, кивнув в сторону кухни: – Руки мой. Ужинал?

– Не откажусь, – мгновенно сориентировался Толик и просочился в прихожую, воровато косясь на сестру. – Оль, я с хорошим пришел, вот увидишь.

– Уговор, – сказала мать, выставляя на стол тарелку с таким стуком, что Таська вздрогнула. – За столом про дела ни слова. Поешь как человек, потом разговаривай.

Ужинал Толик образцово.

– Оль, ну вот за что тебя люблю, – сказал он с набитым ртом, подвигая к ней пустую тарелку. – Котлеты у тебя не еда, а искусство. Рембрандт от кулинарии у меня сестра!

– Ешь молча, искусствовед, – сказала мать, но тарелку наполнила.

Добавки он попросил дважды, рассказал безопасную историю про соседа с рынка и ни словом не заикнулся ни про какие дела. Только папка стояла у его ноги, и он то и дело касался ее коленом. Таська исподтишка поглядывала на коробку с мини-дисками, оставленную в прихожей, и о чем-то сосредоточенно думала. Созрела она к концу ужина.

– Дядь Толик, – вкрадчиво сказала она, – а плеер к своему диску ты мне так и не принес. По себестоимости. Еще в июне обещал.

– Будет плеер, Тась, – не моргнув глазом пообещал Толик. – Вот дело раскручу и принесу. Даже два.

– Запишу в блокнот твоих обещаний, – пообещала в ответ Таська, и по ее лицу было видно: запишет. – Там уже много скопилось, но место еще есть.

Наконец мать поставила перед ним чай, и Толик, сделав для приличия два глотка, повернулся ко мне. Глаза у него горели. Такой взгляд я у него уже видел, еще в начале лета, когда он чах над партией мини-дисков по три пятьдесят, с которой собирался разбогатеть.

– Ромка, – торжественно сказал он, – я студию нашел. Настоящую…

В этот момент мать издала предупредительный кашель, но Толика было уже не остановить:

– Только ты это, Ромка, сразу не отказывайся, ладно?

И тут я вспомнил утреннее окно над поплавком. А я весь день гадал, с кем мне торговаться в воскресенье. Ну и совпадение, система. Или ты моего дядю тоже по каталогу заказывала?

– С порога не откажусь, дядь Толик, – сказал я вслух. – Рассказывай про свою студию.