Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"
Автор книги: Поток Нейтрино
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
– Что вывод ведомости необоснован, а чувствительность между десятью и тридцатью ньютонами на сегодня такая-то. Почему тогда числа легли именно так, мы не узнаем, и весь диапазон этим тоже не проверим.
– Вот это и пишите, Гончаров, – кивнул Бережной, поднимаясь. – Среда, четыре часа, обычный час доступа. Полтора часа у стенда вам хватит?
– С повторами хватит, Евгений Игоревич…
Уже в коридоре, когда я шел и улыбался, проснулась система:
Персональное предложение.
Наименование: метрологическая компетенция, уровень ведущего инженера (аренда).
Состав: планирование измерений, оценка неопределенности, обработка результатов.
Основание: зафиксирована подготовка проверки на учебном стенде.
Длительность: один час.
Оплата: утрата навыка чтения, 24 часа.
Штраф за отказ: отсутствует.
Срок принятия решения: 24:00:00…
[Принять] [Отклонить]
Сутки без чтения на первой учебной неделе. Нет уж, дорогая, я еще не забыл, как три дня не мог прочитать Таськиного Булычева, а буквы жуками расползались по строчке. Но и отмахиваться не стал, смысл? Срок до завтра, потом решу.
Как и обещал, после СКБ я пошел к Крылову.
– Гончаров, из общежития на факультет передали заявление студента третьего курса Корфа о драке на субботней дискотеке, – сказал он. – Ваша фамилия в нем стоит отдельно. Читаю дословно: «Староста первого курса Гончаров оказывал давление на организатора дискотеки с целью изменить принятое решение в пользу своего соседа Атажукина, который первым применил силу». Относительно того, что второго участника, Костромитина, тоже выгнали с дискотеки, Корф не спорит. Вот только скажите мне, Гончаров, почему вы считаете, что словесные оскорбления, пусть они даже и имели место, обязательно должны были перерасти в рукоприкладство? А о том, что зачинщик именно Атажукин, говорят все свидетели.
– Герман Павлович, там было наоборот… – начал я.
– Давайте не на словах, – остановил он. – До пятницы мне нужно ваше письменное объяснение: что вы видели, что говорили и в каком порядке. Остальных участников и свидетелей опрашивают отдельно, Атажукина тоже вызовут. Пока заявление Корфа – лишь сигнал, взгляд одной стороны конфликта. Но если этот взгляд останется только один, то руководство университета сделает на его основании очень серьезные выводы. Отдельно отмечу, что это именно Корф просит довести результат до руководства университета.
– Понятно, Герман Павлович, – сказал я, думая, что Корф перешел границы.
Видимо, решил бить со всех сторон, не гнушаясь даже таким крысятничеством. Внутри у меня уже давно все кипело и клокотало, и только неимоверным усилием воли я сдержал себя, чтобы немедленно не наведаться к Корфу, не дожидаясь разбирательств. Достал меня этот барончик.
– Напишу сегодня вечером, завтра принесу, – сказал я, стараясь держать себя в руках. – Чего до пятницы тянуть.
– Завтра так завтра, – кивнул Крылов и убрал лист в папку. – Идите, Гончаров.
Скрипнув зубами в бессильном раздражении, я попрощался и отправился в свой сектор. По-хорошему, нужно было изобразить какое-то угощение к вечеру, чаю организовать хотя бы, не поить же гостью водой из-под крана, хотя, откровенно говоря, настроения уже не было никакого.
И то, что первым делом я наткнулся на Корфа и Йосю Лапидуса, маячивших на кухне, его отнюдь не улучшило. Сделав морду кирпичом, я с максимально равнодушным видом сунул под кран чайник, чтобы набрать воды. Корф, что симптоматично, тоже повел себя так, будто меня тут нет, продолжая трындеть со своим подпевалой, не поворачивая головы.
– … а без личного приглашения туда не попадешь, хоть ты трижды барон, – проговорил Йося, привалившись к подоконнику. – Лиза Голицына лично вписывает имена гостей в список, мне знакомые ребята с юрфака сказали.
– Значит, надо, чтобы кто-то из списка взял меня с собой, – ответил Корф. – Хотя… Знаешь, я даже знаю, кто это будет. Сама Лиза. Она же хозяйка, с ней и надо дружить. Все, решено. Буду штурмовать Голицыну!
– Вот ты с ней и дружи, Феликс, – сказал Йося. – А мне Маша Юсупова больше нравится. С ней хоть поговорить можно по-человечески, она у себя на физфаке в лаборатории сидит, а не улыбается всем подряд, как Лиза.
– Да ну, ты ей комплимент отвесишь, а она в ответ про усилитель спросит, – сказал Корф, отхлебнув из кружки. – Нет, Йоська, Юсупова у меня на втором месте. А до тебя ей вообще дела нет.
– Чего? Маша Юсупова всего на втором месте? – запротестовал Йося. – Ты бы еще на третьем сказал.
– Третье занято, – усмехнулся Корф. – Я бы туда поставил Нину Ланскую с химфака, первокурсницу. Родня у нее не самая парадная, зато фамилию вся страна знает, и третье место по стране на Подтверждении взяла, между прочим. Она зеленая совсем, ей приятно будет, если старшекурсник обратит внимание. Я бы на самом деле с нее и начал. Пожалуй, так и сделаю, начну с Ланской, а Голицына будет планом «Б».
– Ты за минуту два раза передумал, – сказал Йося. – А Ланскую ты хоть раз живьем видел?
– Увижу, – отмахнулся Корф.
Глядя на огонь под закипающим чайником, я почувствовал, что внутри у меня проходят примерно такие же процессы, и понял, что смолчать не получится.
– Что же вы девчонок как на рынке обсуждаете, Феликс? – с преувеличенной холодностью заметил я. – Первое место, третье место, к кому выгоднее пристроиться. Слушать противно.
– О, староста, – обернулся Корф. – А я и не заметил, думал, никого нет. Ты что, подслушивал чужие разговоры? Ай-ай-ай. Это не твое дело, Гончаров. Тебя туда не звали и не позовут: к Голицыным ходят люди из высшего общества, а не безродные выскочки из провинции. Так что не завидуй, имей достоинство.
– Кухня общая, Феликс, тут не подслушивают, тут просто слышно, – сказал я.
Больше сказать не успел: засвистел чайник, а пока я снимал его с плиты, в кухню заглянула Вера, из-за плеча которой выглянула Нина.
– Гончаров, ты тут? – воскликнула Вера. – К тебе гостья. Она у проходной ваш блок спрашивала, а я как раз наверх шла.
– Привет, Ром, – сказала Нина. – Я думала, ты меня внизу встретишь.
Вот черт. Мне ведь даже в голову не пришло. Ну олень, натуральный олень! А еще джентльмена тут корчил, Корфу замечания делал. Щеки у меня, судя по ощущениям, вспыхнули кумачом.
– Прости, Нин, – сконфуженно проговорил я, – за водой вышел, думал, до семи успею…
И тут Корф, глядя мимо меня, спросил:
– Ланская?
– Да, – с легким недоумением сказала Нина, посмотрев на него. – А мы знакомы?
– Барон Феликс Корф, третий курс, – представился он. – Видел вас на церемонии, по телевизору.
– Очень приятно, – сказала Нина ровно, без улыбки, и повернулась ко мне: – Ну, давай, Ромка, показывай, где живешь.
Корф еще что-то хотел сказать, но промолчал, а Йося, глядя на него, ухмыльнулся было и тут же струсил, улыбочку подавил и тоже благоразумно прикусил язык. Прихватив чайник, я гордо увел Нину в сторону нашего блока, причем Вера, оценив мизансцену, насмешливо окатила Корфа взглядом и подмигнула мне в дверях.
Когда мы вошли в комнату, Кантемир был там и сидел за своим столом у окна над тетрадью. Завидев гостей, он с естественной элегантностью поднялся, отвесив короткий кивок. И я даже мысленно позавидовал – вот что значит правильное воспитание. То, что у меня получается неловко, как сегодня со встречей, у него выходит естественно и легко, как нечто само собой разумеющееся. Таким вещам учат с младых ногтей, и вот тут мне бы не помешала помощь системы.
– Кан, это Нина Ланская, – сказал я, поставив чайник на газету. – Нина, это Кантемир Атажуков, мой сосед.
– Можно просто Кан, – сказал он и подал руку. – Садись, Нина. Чай будешь?
– Буду, – сказала она, опускаясь на мой стул, и, конечно, посмотрела на его губу. – А это что, боевое ранение?
– На дискотеке поспорили с одним неразумным отроком, – спокойно ответил Кан. – Уже разобрались.
Кан налил Нине чай в мою кружку, сунул тетрадь под мышку и сказал, что идет к Денису с Ильей разбирать задание по анализу.
Нина понимающе улыбнулась и огляделась. Первым делом она нашла взглядом чехол с гитарой в щели между шкафом и стеной.
– Так вот где ты ее прячешь, – сказала она. – А с соседом как уживаетесь?
– Нормально. Он встает в шесть и бегает, а я с ним, чтобы совесть не мучила, – ответил я, устроившись на своей кровати. – Так что я теперь тоже немного спортсмен. Не чета тебе, конечно.
– Ну, у тебя хотя бы проблем с этим нет. А у меня утром корт, потом лекции, вечером снова корт. Со следующей недели начнутся лабораторные, и я пока не знаю, куда их девать. Тренер торопит, говорит, до сессии тянуть нечего: или из сборной уходи, или полноценно оставайся… А я тяну. Химфак я не брошу в любом случае, а в сборной хочу продержаться, сколько получится.
– Ты хоть спишь, Нин? – спросил я.
– Мало, – ответила она, пожав плечами. – Зато решать за меня никто не будет, ни тренер, ни родители. Дотяну, сколько смогу, а там сама и скажу, что все.
– Тренер тебя не торопит, он выбирать заставляет, – сказал я. – Ему половина Ланской в сборной не нужна, отсюда его «или-или». А тебе не выбор нужен, а срок. До сессии, правильно? Вот до сессии пусть тебя и не дергает, а там решишь.
– Ты первый, кто не сказал, что надо определяться прямо сейчас, – ответила Нина. – Дома твердят «давай решай», тренер говорит «либо то, либо другое». Ладно, а у тебя что, кроме гитары?
– А у нас отбор в СКБ, – сказал я, улыбнувшись. – Дали журнал прибора, по которому нельзя понять, испортился он или просто ползет со временем. Завтра будем проверять на стенде.
– И тебе это нравится, – заметила она, отпивая чай. – По лицу видно.
– Очень. Я такое люблю, чтобы руками и с толком.
Мы поговорили о первых днях учебы, после чего Нина вдруг сменила тему:
– Ах да, Ром, я еще вот о чем хотела поговорить. В субботу Лиза Голицына собирает у себя дома гостей. Ну так, вечеринка в честь конца лета. Мы с ней с детства знакомы, на семейных праздниках всегда встречались. Я сказала, что хочу прийти с тобой, и она не против.
– Со мной? – переспросил я, и получилось глупо. Просто неожиданно было услышать такое после того, что наговорил Корф про Голицыну и ее элитную вечеринку.
А Нина будто почувствовала мою растерянность.
– С тобой, Роман. Ничего такого, мне просто с тобой интересно, вот и все. Так что не надумай там себе чего-то еще.
Я почувствовал, как краснею, и порадовался, что лампа у нас тусклая. Сказать «да» хотелось сразу, но спешить в любом случае не стоило.
– Что за люди там будут, Нин?
– Человек двадцать, студенты с разных факультетов, в основном с титулами. Будут, как обычно, спорить про учебу, преподавателей, музыку, каникулы и хвастаться, кто где отдыхал.
– Дресс-код?
– Ух, какие ты слова знаешь, – удивилась Нина. – Форма одежды – пиджак или костюм, фрака и розы в петлице не надо.
– Костюм есть.
– Отлично. Петь тебя никто не будет заставлять, а вот знакомиться и отвечать на вопросы придется, Ром, ты все-таки знаменитость союзного масштаба, так что готовься, что к тебе подойдет каждый второй, если не первый.
– Нина, я хочу пойти, – задумчиво сказал я. – Только суббота занята: в четыре у меня семинар Кологривова, а потом девчонки с нашего этажа, Жанна с Верой, той, что тебя привела, позвали нас всех в гости. Час мы не назначили, но я обещал. Дай мне срок до завтра: договорюсь с ними о времени и скажу тебе точно.
– Ладно, до завтра, – сказала Нина, глядя при этом на гитару, а не на меня. – Только правда до завтра, Ром. Лизе нужно знать до четверга, а я ей уже сказала, что приду не одна.
Она допила чай, а я сидел и думал не о Голицыной. В воскресенье я выпытывал у Киры, с кем она идет в кино, а теперь сам радуюсь, что меня зовут в гости, и прикидываю, как все успеть.
– Мне пора, – сказала Нина, поднявшись и взяв чехол. – Завтра опять в семь утра корт. Спасибо за чай, Ром, и за экскурсию, хоть и короткую. И это… Я понимаю, что у вас тут весело, судя по Кантемиру, но ты все же подумай. Если будет нужна помощь с жильем, только скажи.
– Спасибо, но пока мне и тут комфортно, – ответил я и почти не соврал.
Глава 20
Гончаров, идите
В среду я проснулся рано, даже раньше Кантемира.
На краю зрения тускло мерцал таймер системы по ее предложению арендовать на час метрологическую компетенцию на уровне ведущего инженера – до конца срока оставалось еще полдня. Час чужого умения за сутки без чтения, и это на первой учебной неделе, когда без тетради никуда.
И вот вопрос: а нужно ли мне такое счастье? С одной стороны, неплохо получить такие знания, хоть и временно. С другой – порядок опыта у меня уже был расписан, контроль тоже, инженер в СКБ живой, а стенд дают в четыре. Платить важнейшим в учебе навыком за работу, которую способен сделать и сам, просто глупо.
«Отклонить» – решил я.
Предложение отклонено.
Перемещено в раздел «Отложенные».
Сбросив груз с плеч, я выбросил систему из головы и решил, что все буду делать своим умом. Во всяком случае то, на что этого ума хватит. Да и дел у меня сегодня было просто завались – не до сомнительных предложений коварной системы с дорогой оплатой.
Объяснение по заявлению Феликса Корфа я отдал куратору Крылову, забежав перед первой парой. Кана я еще во вторник вечером предупредил, что его тоже вызовут, посоветовав, раз пошла такая пьянка, писать оскорбления Корфа не общими словами, а дословно.
В четыре, когда мы с Глебом Оболенским встали у стенда, Евгений Игоревич Бережной, инженер СКБ, выложил на стол два груза с надписями маркером на боку, «10 Н» и «30 Н», а рядом выставил секундомер.
– Усилитель включен с обеда, ноль и усиление не трожьте, – сказал он. – Груз поставьте на середину площадки, после смены выждите две минуты. Полтора часа ваши. Если что, я тут.
– Евгений Игоревич, а сама площадка? – спросил я. – Ее вес в ноле сидит или его вычитать?
– Сидит, ноль на нее и выставлен. Площадку не снимайте, груз кладите сверху.
Начали с контроля: я поставил десятку, а Глеб взял секундомер и тетрадь. Каждые две минуты по секундомеру он записывал время и показания, и через шесть минут в тетради стояло: «10 Н: 0,1940; 0,1961; 0,1979 В».
– Ползет, – сказал Глеб, постучав ручкой по строчке. – Примерно милливольт в минуту, как в моей второй версии. Только по трем точкам не скажешь, по прямой оно ползет или нет.
– По трем не скажешь, – согласился я. – Для этого серия нужна. Десятку трогать не будем, еще через две минуты с нее же пойдет первый отсчет, и от него будем считать время.
Через две минуты Глеб записал: «0,2001» и пустил секундомер заново: время ноль. Я снял десятку, поставил тридцатку и стал ждать, глядя на секундомер в его руке. Вытерпеть две минуты, когда руки чешутся, оказалось неожиданно трудно.
– Две минуты, – сказал Глеб. – Пишу 0,4020.
Груз мы не трогали. Еще две минуты, и Глеб прочитал следующее число, а потом посмотрел на меня поверх очков:
– 0,4042. Груз тот же, а прибавилось два милливольта с хвостиком.
– Вот оно, – сказал я. – Груз стоит, а число ползет. Одной нагрузкой это не объяснишь, хоть ты какую прямую проводи.
Тут же после отсчета я снял тридцатку и вернул десятку, и мы опять ждали две минуты, не сводя глаз с секундомера. На шестой минуте Глеб записал 0,2060.
Считать было некогда: через две минуты по расписанию шел следующий отсчет, уже в обратном порядке. Мы поменялись: Глеб ставил грузы, а я держал секундомер и записывал.
– Запишите показание без груза и оставьте его в покое, крутить ничего не будем, – сказал Бережной, когда Глеб после последнего отсчета снял с площадки десятку.
Записали и не тронули. Только после этого я взял лист и посчитал первую серию, проговаривая каждый шаг, чтобы Глеб видел. Посчитав результат, подвел итог:
– Среднее время у обеих пар одно, три минуты, так что уход по времени из разности сократился вместе с исходным уровнем. Остались десять милливольт на ньютон. Около десяти: лишние знаки – это арифметика, а не точность прибора.
– А если по первой паре, как в ведомости? – спросил Глеб, записывая рядом свое. – Опять на процент больше, Ром.
– Потому что между ними прошло две минуты, и уход по времени залез в разность. А в симметричной серии он сократился.
– А что там уходит, Евгений Игоревич? – спросил Глеб. – Греется что-то?
– Греться там есть чему, Оболенский, и усилитель, и сам мост, – ответил Бережной со своего табурета. – Только это пока догадка, а не причина. Захотите проверить, приходите с прогревом отдельно: грейте стенд с холодного и смотрите сами, что поплывет первым.
Вторую серию Глеб посчитал сам и получил десять милливольт без хвоста, третья дала 0,0099975. Три оценки разошлись на сотые доли процента, а на постоянной нагрузке показание уходило по прямой. В какой-то момент я поймал себя на том, что сижу над листом и улыбаюсь как дурак.
– Ну и что, Гончаров, достаточно вам этого для вывода? – спросил Бережной, поднимаясь с табурета.
– Для нашего достаточно, – ответил я. – На этом стенде между десятью и тридцатью ньютонами чувствительность прежняя, а уход по времени в пределах проверки ведет себя как прямая: три серии сошлись, контроль тоже. Вот только то, что прибор исправен на всем диапазоне, мы этим не доказали, и почему данные в старом журнале получились именно такими, тоже не узнали. Причину ухода мы тоже не нашли: греется там что-то или нет, отсюда не видно.
– И разброс мы толком не оценили, четыре точки на серию, – добавил Глеб. – Для статистики этого мало, тут только проверка.
– Значит так, – сказал Бережной. – Сергей Евгеньевич Томилин принимает в пятницу с восьми. Записываю вас обоих на половину девятого, до лекции успеете.
После стенда мне захотелось нормальной домашней еды, а не столовской. Возможно, из-за последнего разговора с матерью, а может, просто начал осваиваться на новом месте и дошла очередь до питания. В общем, в продуктовом в цоколе я купил связку молочных сосисок, пару кэгэ картошки, две луковицы, соль и бутылку масла. Постоял над морозильником с куриными ножками, но решил, что в другой раз.
Сковородки у нас по-прежнему не было – никто из наших к плите не рвался, а я готовить на всех все время не нанимался, своих дел полно. Созреют, тогда и будем кашеварить по очереди. А пока девчонок всякой утвари полным полно, можно одолжить. Тем более что соседки у нас классные, а Жанна сама предлагала заходить просто так, «если что». Ну вот и зайду.
Заинтересовавшемуся моими покупками Кану я объяснил:
– Пожарю картошки на всех. Кстати, скажи Денису с Ильей, пусть с тарелками приходят, как позову. Я за сковородкой к девчонкам.
– Гуляем! – обрадовался Кантемир, потирая руки. – Парням скажу, что столовка отменяется, сегодня у нас блюдо от шефа Гончарова.
Идея поесть домашнего – пусть и в моем исполнении – ему явно пришлась по вкусу. Что ни говори, а столовская еда имеет свойство надоедать. Вот вроде и вкусно, а не тянет. Проклятье на ней лежит, что ли.
– Ты только там не пропадай надолго, Ром, – сказал Кан. – А то мы тут с голоду помрем, пока ждать будем.
Клятвенно пообещав грудью лечь на алтарь общественного пищеварения, я рванул к девчонкам – в дальний блок за поворотом, рядом с кухней. Постучал, и мне открыла Жанна в футболке до середины бедра и тапочках, с высветленной почти добела прядью надо лбом. Вблизи и при дневном свете она оказалась еще ниже, едва доставая мне до плеча.
– О, Рома, – сказала она, глядя на меня снизу вверх большими карими глазами и ничуть не смущаясь, и улыбнулась во весь рот, отчего лицо преобразилось и стало совсем другим.
– О, Жанна, – улыбнулся в ответ и я. – Привет, дело есть.
– Что за дело? – насмешливо спросила она. – Личное? Или скучное?
– Общественное, по вопросу сковородки, – покаялся я. – Хочу картошки пожарить своим, а у нас нету ни фига. Еще сосисок взял, под них бы кастрюлю, но, если нет, ничего страшного, пожарю с картошкой.
– И кастрюля, и сковородка пока заняты, – покачала головой Жанна. – Вера на кухне драники дожаривает. Не одни вы любите на ночь глядя на картошку подналечь. Заходи, чего в дверях стоять.
В комнате у них было так же тесно, как у нас, только стол уже накрыли: две тарелки, сметана в банке, хлеб и кастрюлька, из которой торчали сосиски. Возможно, точно такие же, какие и я купил.
Жанна усадила меня на свой стул и, не спрашивая, вытащила из шкафа третью тарелку.
– Я ненадолго, Жанн, – сказал я. – Мне же ребят кормить, они с тарелками ждут.
– Накормишь, – отмахнулась Жанна. – Сковородка освободится, пока ты ешь. Раз уж попался, Ром, сиди.
Дверь открылась, и вошла Вера с тарелкой, на которой горой лежали еще шипящие драники. Волосы она подобрала повыше, чтобы не лезли в еду, и рыжий хвост торчал на макушке, а лицо от плиты раскраснелось. Увидев меня, она тоже улыбнулась, и между передними зубами у нее оказалась маленькая щербинка, которую я раньше не разглядел.
– Вер, Ромка за сковородкой пришел, – сказала Жанна. – А я его поесть усадила.
– Правильно сделала, – сказала Вера, ставя тарелку на середину стола. – Сковородка все равно раскаленная, Гончаров, ее пока отмоешь. Ешь, пока горячие, а то Жанка все слопает, она с утра ничего не ела.
Нет, ну совесть моя чиста, в такой ситуации никто бы не устоял. Во всяком случае, я таких стоиков и циников не знаю. От драников шел такой дух, что аж живот сводило. Первый я съел, не дожидаясь сосиски, и, конечно, обжегся, а второй уже со сметаной, и это было так вкусно, что я, кажется, замычал. Жанна засмеялась и подложила мне еще два.
– А ты сам-то что умеешь готовить? – спросила она, устраиваясь на кровати с тарелкой на коленях. – Кроме картошки с сосисками.
– Все, что можно изобразить на одной конфорке. Суп, макароны, котлеты, если фарш есть, – сказал я. Не объяснишь же им, что я много-много лет готовил себе один в пустой квартире.
– Тогда почему у вас до сих пор сковородки нет? – спросила Вера, опуская сосиску в сметану.
– Потому что мои соседи считают, что заварить чай – уже достижение. А я не буду один хомячить – если решу готовить, то на всех. Сажать на голову трех здоровых лбов? Ну уж нет. Так что жду, пока они сами от столовской еды взвоют. А ты драники где научилась готовить?
– А чего тут учиться? Дело нехитрое: натер, отжал и жарь, – сказала Вера. – Только натирала сегодня Жанка.
– Натирала и полпальца покрошила, – вставила Жанна, показав мне заклеенную пластырем костяшку. – Так что картошка сегодня с мясом, Гончаров, приятного аппетита.
– Ты его не пугай, он есть перестанет, – сказала Вера.
– Меня не напугаешь, так даже вкуснее, – прочавкал я, честно пытаясь побороть разгул чревоугодия и прекратить жрать.
– Как там у Кантемира губа? – спросила Жанна.
– Почти зажила. Только злится. Оттого остервенело бегает по утрам и меня с собой таскает.
– Раз бегает, пусть в субботу и Дениса с собой прихватит, ему полезно, – сказала Жанна. – А петь с ним я больше не буду. Он в прошлый раз так фальшивил, что у меня уши в трубочку сворачивались.
– Будешь, – усмехнулся я. – Денис у нас вместо информбюро, без него скучно.
Смотрел я на них и думал, что в воскресенье по телефону сказал Витьку чистую правду: очень красивые обе девчонки, только по-разному. Жанна все время в движении, даже сидя: то за хлебом потянется, то мне подложит. А Вера спокойная, с веснушками на носу, и глаза у нее красивые, серо-зеленые, как у ведьмы, а смотрит она прямо и будто с вызовом: ну что, Гончаров, рискнешь?
Стоило так подумать, как Вера спросила:
– Ну что, Гончаров, взвыл на матане?
– Пока нет, Вер. А вы как?
– Вера вчера сатанела и материлась так, что я даже не знала, что так можно, акробатика какая-то, – сказала Жанна. – Нам эпсилоны на лекции дали, она полночи над ними просидела.
– Я не сатанела, я разбиралась, а маты мне помогают сосредоточиться, – хмыкнула Вера. – Слушай, Ром, в субботу вы же придете? Сыграешь еще раз «Свежесть»? У меня за неделю только она в голове и осталась, шведов тех даже переслушивать не хочется.
– Сыграю, Вер, куда я денусь.
– И что-нибудь потанцевать, – сказала Жанна. – А то «Свежесть» твоя красивая, но под нее только вздыхать.
– Под гитару не танцуют, Жанн, под нее поют.
– Это ты просто со мной не пробовал.
– А во сколько в субботу? – спросил я, пока она не потащила меня танцевать прямо тут. – А то у меня куча дел после обеда. В четыре семинар…
– Ну давай вечером, после семинара, соберемся? – перебила Жанна.
– … а после, к восьми, меня пригласили в гости, – закончил я мысль.
– Нина? – уточнила проницательная Вера.
– Угу. Только не к ней, а к какой-то ее подруге.
– Ты у нас нарасхват, Гончаров, – сказала Жанна, ничуть не обидевшись. – У нас в субботу две пары, до двенадцати. Значит, в час. Успеешь поесть и попеть до своего семинара?
– Часов до трех – запросто. Потом пойду собираться к Кологривову, слышал, что к нему лучше прийти пораньше, а аудиторию скажут только накануне, надо будет ее еще найти… – Я запнулся, заметив, как обе улыбаются и переглядываются.
– Зануда, – вынесла вердикт Жанна.
– Зануда, – издала смешок Вера. – Извини, Ром, мы просто спорили о том, какой ты.
– И пока ты не обиделся, скажу, что нам нравятся занудные типы, – рассмеялась Жанна.
Мне оставалось только пожать плечами и рассмеяться в ответ, потому что девчонки видели меня насквозь. Я спокойно мог отделаться простым «после трех у меня дела», а вместо этого принялся объяснять, почему на семинар собираюсь идти за час до начала. Дурацкая привычка, но касалась она только своих. Похоже, подсознательно я уже внес Веру и Жанну в этот узкий круг.
А Вера уточнила:
– Слушай, Ром, ну два часа – это вообще не о чем. Пять песен споешь и убежишь.
– Могу и шесть, – улыбнулся я, – но ведь вы вроде на обед звали, да и пообщаться хотелось бы.
– Ладно, лучше шесть, чем ни одной, – вздохнула Вера. – Значит, в час?
– Спрошу у парней.
– Спроси, – кивнула Жанна. – Если кому не подходит, скажешь, мы на другой час передвинем.
Когда мы съели все драники, я помог убрать со стола, а Вера сходила на кухню и принесла уже отмытые кастрюльку и сковородку.
– Только верни сегодня, Гончаров, – сказала она. – Нам с утра яичницу жарить.
Когда я вернулся к себе, в нашей комнате меня уже поджидали три помирающих от голода студента. Причем страдали они особенно живописно, давя на мою совесть. Пришлось добить их историей о том, как две сногсшибательные красотки коварно заперли меня у себя в комнате и надругались, заставив съесть шесть драников с тремя сосисками.
С этими словами я забрал продукты и пошел на кухню. Голодающие Поволжья и Северного Кавказа группой узников Азкабана поперлись за мной.
Сосиски я поставил вариться, пока чистил картошку и лук. Потом на свою голову поручил парням почистить сосиски и сообразил, что это было крайне непредусмотрительно. С утробным урчанием парни сожрали половину, не заморачиваясь с оболочкой, так что пришлось отгонять их… ненадолго.
Потом они обступили плиту и завороженно наблюдали за тем, как жарится картошка с луком, и глотали слюни.
В общем, зарекся я готовить на всех после такого шоу – хорошо, на кухне не было ни Корфа, ни его пристяжи.
Правда, потом передумал. Картошка с луком вышла как надо, с корочкой, и парни ели так, что я решил купить свою посуду. Насчет субботы Денис сказал, что в час нормально, он все равно до обеда спит, как раз к этому времени глаза продерет и умоется. А Илья даже обрадовался, сказав, что для него это самое удобное время. Кан только кивнул с полным ртом. Семинар, как мне днем сказали в учебной части, шел до шести. Значит, все складывалось.
Потом я позвонил Нине.
– Привет, это я. Насчет субботы – смогу. У меня семинар Кологривова до шести, так что успеваю.
– Тогда в семь встретимся, а где, я тебе еще скажу, – обрадовалась Нина.
Помыв сковородку до блеска, я отнес ее девчонкам. Открыла Жанна.
– Говорила же: зануда, – довольно констатировала она.
– Не зануда, а ответственный, – поправила ее Вера, лежавшая с книгой на кровати. – Спокойной ночи, Ром.
* * *
В четверг после занятий мы с Глебом сели в комнате отдыха и сверили числа. Я развел по разным абзацам три вещи: что старая ведомость не обоснована, какую модель мы приняли и что показал опыт. Глеб свое написал короче и с формулами, и я, заглянув, позавидовал.
– Ты чего это, списываешь, Ром? – спросил он, прикрыв тетрадь ладонью.
– Сверяю. Ты последний знак в третьей серии потерял.
– Блин, точно, – признал он, посмотрев. – Но это фигня. Все равно я завтра тебя сделаю.
К десяти вечера у меня было все готово, и я лег спать: утром оставалось только отнести.
В пятницу в половине девятого нас принял Сергей Евгеньевич Томилин, руководитель СКБ, невысокий человек в очках, который не вставая показал нам на стулья. На столе у него уже лежала стопка чужих папок. Бережной сидел сбоку, с нашим протоколом в руках.
– Измерения делали при мне, в том порядке, что написан, – сказал он, положив протокол перед Томилиным. – Усилитель не трогали, времена настоящие.
Томилин не торопясь прочитал оба обоснования и сначала повернулся к Глебу.
– Оболенский, чувствительность у вас вышла прежняя. Что вы теперь напишете в ведомость вместо поправки на процент?
– Ничего не править, Сергей Евгеньевич, – ответил Глеб. – Коэффициент оставить, а в журнал добавить графу времени и порядок нагрузок, при котором сила и время не идут в ногу. Иначе следующий, кто снимет пять точек через минуту, получит лишний процент.
– Гончаров, а вот представьте: вам завтра отдают этот датчик в настоящую установку. Что потребуете, прежде чем им мерить?
– Прогрев и выдержку до первого отсчета, чтобы уход успокоился или его можно было учесть, и показание без груза в начале и в конце каждой смены, – ответил я. – И сначала выяснить, что там ползет: если усилитель – это одно, если сам мост – совсем другое. А пока мы этого не знаем, я бы ставил его только туда, где измеряют разность, а не абсолютную величину: в разности уход сокращается, мы это в среду и видели.
Томилин посмотрел на Бережного, и тот кивнул.
– Первый этап у обоих принят, – сказал Томилин, делая пометки на папках. – Следующее отборочное занятие на той неделе, день вывесим в понедельник. Вас там будет человек десять, не двое, так что готовьтесь.
В коридоре Глеб остановился и поправил очки.
– Десять человек, прикинь, Ром, – сказал он. – Ну посмотрим, кто из них считает быстрее нас.
– Никто, Глеб, – сказал я.
Мы пожали друг другу руки и пошли на первую пару по матанализу.
Преподаватель Владимир Матвеевич Беляев разбирал с нами предел с дробью внутри дроби и как раз дошел до места, где ребята вокруг перестали успевать, а я начал получать удовольствие от процесса. Глеб сел рядом со мной, потому что на первый ряд мы опоздали, и писал не отрываясь.
