Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"
Автор книги: Поток Нейтрино
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Интерлюдия 2
Нина Ланская
За своей ракеткой Нина всегда ухаживала сама, никому не доверяя, а тут как раз надо было поменять обмотку. За время, проведенное в Новосибирске, старая потемнела и протерлась у большого пальца. Играть еще можно было, но так уж повелось, что после каждой дальней поездки Нина меняла обмотку полностью. Поздним вечером в четверг, когда дома все стихло, она села на пол у кровати и сняла обветшалую ленту одним длинным витком.
За такой работой хорошо думалось, а поразмышлять тут было о чем. Неделя дома вышла суетливая.
Началась она с самолета. Боря Долгоруков сел рядом, хотя место у него было через два ряда, и всю дорогу рассказывал, как отоспится и уедет с отцом на юг. Нина спросила, извинился ли он перед Гришей Шульгой, у которого сломал удочку. Боря сначала не понял, о ком речь, а потом отмахнулся, сказав, что пятнадцать рублей отдал еще на корте и новую удочку на них купили. Спорить Нина не стала. Все это она уже говорила ему там, в Новосибирске, и второй раз объяснять разницу между «заплатил» и «извинился» было противно.
Обиднее всего оказалось другое. Она знала Борю с двенадцати лет, с юношеских турниров, где он, если проигрывал, не искал ни оправданий, ни отговорок. Злился, швырял полотенце, один раз ревел в раздевалке при всех. Но на следующий день после неудачного выступления приходил на тренировку раньше других. Все эти годы она с ним разговаривала, потому что верила, что тот мальчишка никуда не делся. Теперь стало ясно, что она ошибалась. Пусть дальше сам с собой разбирается, ее это больше не касается.
Дома Нину встречали как с войны. Мать первым делом велела показать запястье и осталась недовольна, отец забрал сумку и весь вечер пересказывал, кто звонил. Церемонию они смотрели целиком и записали на память на видеокассету. Коммуникатор Нины не замолкал третий день: поздравляли девочки из группы, тренер требовал явиться во вторник со свежими ногами, ежедневный «Спортивный экспресс» просил хоть пару слов для своих читателей.
Газетчики все же уговорили. Вернее, семейный пиарщик настоял, чтобы Нина дала интервью.
Она ждала вопросов про подтверждение, а спрашивали про другое: кем ей приходится Игорь Ланской, часто ли она видится со знаменитой родней и не думала ли о сцене. Про теннис спросили в конце, из вежливости. Нина ответила и попрощалась, окончательно убедившись, что «Спортивный экспресс» куда больше желтое издание, чем спортивное.
Впрочем, так было всю жизнь. Страна знала Ланских по сцене и экрану: поколения актеров, жюри всех конкурсов, лицо страны в каждом телевизоре. Нинина ветвь в этом роду была боковой и непарадной. Отец оформлял патенты на чужие изобретения, мать принимала пациентов, а корты и сборы оплачивала юношеская программа. Фамилия обеспечивала внимание и открывала многие двери, только жить на нее, как в некоторых других Домах, было нельзя, потому что дальше все равно спрашивали, что Нина умеет сама. Заметка вышла в субботу под заголовком «Ланская выбрала корт вместо сцены». Третье место в стране на подтверждении уместилось в одну строчку спортивной газеты. Всех затмил Гончаров со своим удивительным бэкграундом и рекордом.
В понедельник Нина отвезла в приемную комиссию подписанный бланк Московского университета. Химический факультет она выбрала еще в июне, и подтверждение ничего в этом не изменило.
Во вторник вышел тяжелый разговор. После шумного лета в федерации о Нине вспомнили очень вовремя: в осеннем составе молодежной сборной освободилось место, а первой запасной по весеннему рейтингу проходила именно она. За такое полагались две тренировки в день и сборы по всей стране. Тренер сказал прямо, что дневная учеба в такую жизнь не влезает. Девочки из группы поступали в физкультурный, где сборы входили в учебный план, а пропущенное разрешали сдавать по своему графику. То же самое он советовал и Нине, пока зовут.
– До первой сессии попробую совместить, – ответила она. – Не потяну – уйду из состава. Химфак не брошу.
Тренер покачал головой, но переубеждать ее не стал, потому что знал, что бесполезно.
К тому же про то, чем часто заканчивается спорт, ей рассказывать было не нужно. В пятнадцать лет Нина повредила запястье и пропустила почти весь сезон. Из состава ее убрали через две недели, на сборы звать перестали и разговаривать с ней начали ласково, как с бывшей, с той, кто уже закончил, но сам об этом пока не догадывается. Девочки сначала спрашивали, как она, но недолго, потому что у них были турниры, а у нее лечение. Вытащила ее оттуда мать – жестким расписанием, насыщенным дневником нагрузок и злющим терпением на двоих.
Фамилия тогда помогла ровно в одном: у нее остались хороший врач, тренер и корт. А место в заявке пришлось отыгрывать самой, турнир за турниром.
С химией Нина рассчитывала на то же самое. Фамилия могла открыть дверь лаборатории, но запустить реакцию была не в силах.
Вот только внутри нее все это время тлела другая химия. Биохимия.
О Гончарове за эту неделю Нина вспоминала чаще, чем полагается думать о случайном знакомом. И нет, дело было не в загадке, откуда у школьника из маленького городка такой поставленный прием.
Хотя сама Нина оправдывала себя именно этим, когда дала ему свой номер в день отъезда.
С ним было интересно разговаривать, он не заискивал перед ее фамилией и, кажется, даже не понимал ее ценности. Ту задачу с подтверждения показал только с начала, а когда Нина забрала карандаш, не полез с подсказками и молча дождался ее ответа, хотя тот же Вяземский не упустил бы случая показать свое превосходство.
А еще Гончаров не оставил себе выигранные деньги, что на самом деле говорило о нем куда больше, чем он мог предположить. На такие поступки способны либо дураки, живущие одним днем, либо те, кто считает деньги лишь инструментом. Дураком Гончаров точно не был, а деньги, очевидно, не сберег не из расточительства, а потому что уверен, что это не последние. Что добудет еще, причем столько, сколько нужно.
Нина хотела ему написать, но было некуда, да и незачем. Найти первого ученика страны она при желании могла бы за час, через редакцию или областное управление. Только это было бы уже не общение, а навязчивость. Свой ход Нина сделала еще в Новосибирске. Дальше решать полагалось Гончарову.
Коммуникатор пискнул, когда она подцепляла ногтем край новой обмотки. Номер был незнакомый.
«Нина, это Гончаров. Теперь на связи. Выбрал Московский университет. До встречи в столице».
Нина засмеялась и тут же оглянулась, потому что звук этот странно отдался эхом в пустой комнате. Сохранив номер, она написала в ответ: «Здравствуй, Роман. Хороший выбор. Позвони, как приедешь, – покажу университет».
Про свой химфак она писать не стала. Скажет, когда встретит его у главного входа, – тогда и посмотрит на лицо.
Коммуникатор мигнул и погас. Нина взяла ракетку и закончила обмотку.
Глава 4
Особый порядок
Утром система дождалась, пока я умоюсь, и развернула окно прямо над кухонным столом.
Обязательное задание № 10.
Наименование: сбор.
Условие: до 23:59 назначить место и время и обеспечить добровольное прибытие не менее десяти человек в пределах пятнадцати минут от назначенного времени. Оплата участия, обман и ссылка на административный ресурс запрещены.
Награда за выполнение: отсутствует.
При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.
Я отложил вилку с нанизанной сосиской и задумался. До сих пор система гоняла меня одного, загружая отжиманиями, приседаниями и прочими скороговорками. Теперь ей понадобилась массовка, десяток человек, причем добровольно, без оплаты и без обмана. Знать бы еще, куда я их соберу. На лавочку у подъезда? На собрание жильцов по вопросу мусоропровода?
«Уточнение: цель сбора имеет значение?»
Способ выполнения определяется исполнителем. Оценивается результат.
Ну, спасибо, система. Сама любезность.
Окно свернулось в таймер, а я вернулся к яичнице и стал прикидывать, кто в середине августа может собраться в одном месте толпой, кроме чаек на помойке.
Додумать мне не дали. В коридоре зазвонил телефон, мать взяла трубку, и по тому, как быстро замолчала, я понял, что звонят не тетя Зоя и не баба Шура.
– Ромка, тебя, – сказала она, прикрыв трубку ладонью. – Из школы.
Оказалось, звонила завуч. Услышав меня, она строго велела:
– Гончаров? К одиннадцати часам подойдите в школу.
– А по какому вопросу, не подскажете?
– Придете и узнаете. Не опаздывайте.
В трубке щелкнуло, и я остался стоять с гудками в руке.
Немного ошалев от вежливости, я все же хмыкнул. Ну да, завучи и завхозы везде одинаковые, хоть в третьей школе Светлогорска, хоть в Хогвартсе, должность обязывает, и плевать, рекордсмен ты, которому государь жал руку, или Гарри Поттер.
Интересно, что школе от меня нужно? С Семеном Аркадьевичем мы только недавно виделись на перроне. Неделю назад я бы решил, что нашлась несданная книжка из библиотеки. Вот только после разговора с Трубецким я был готов к чему угодно.
– Чего им надо? – спросила мать, забирая у меня трубку.
– Не сказали. Велели прийти к одиннадцати.
– Может, аттестат назад заберут, – предположила Таська, не отрываясь от книжки. – Скажут, ошибочка вышла, верните документ, Гончаров.
– Да сколько можно! – всплеснула руками мать. – Вечно ты каркаешь, Тася! Вот доиграешься, чирей на языке выскочит.
Таська ничтоже сумняшеся показала ей язык – совершенно розовый и даже блестящий.
Мать только рукой махнула и переключилась на меня:
– Ром, а если это эти… Трубецкие?
Несмотря на собственные подозрения, в ответ на слова матери я сделал морду кирпичом и беспечно отмахнулся:
– Мам, ну какие «эти» в школе? Семен Аркадьевич мне пока ничего плохого не сделал. Схожу и узнаю.
Легко сказать.
До школы я шел знакомой тропой – двором, мимо гаражей, потом вдоль сквера – и всю дорогу перебирал варианты. Допустим, есть какой-то резон в словах Таськи. Но нет, вряд ли, результат отозвать нельзя, он подтвержден и пропечатан. Аттестат дома на полке, и наша с директором расписка лежит там же, вложенная в его корочку. Но что тогда? Повестка? Так не сезон и не возраст. Что там еще может быть, я даже вообразить не мог, зато к школьному крыльцу подходил с готовым списком неприятностей на любой вкус и потому не сразу поверил своим глазам.
У крыльца стоял весь наш одиннадцатый «Б» в почти полном составе: Пашка с Витьком на перилах, Гурьева с Черненко в обнимку, Кравец, Григорян, Савченко с какой-то тетрадкой, Лера у самой двери. Даже Черкасов топтался поодаль, сунув руки в карманы. Ирка Мавриди со списком командовала на ступеньках.
– О, рекордсмен пешком ходит! – заорал Пашка, спрыгивая с перил. – А мы думали, тебя теперь на «Волге» возят!
– Ага, с шофером! – заржал Витек.
– «Волга» отцу нужнее, рыжий. – Я пожал протянутые руки, получил от Витька по плечу и от Кравца по второму. – Вы-то чего здесь? Вам тоже сказали, что «придете и узнаете»?
– Нас Ирка обзвонила, – объяснил Витек. – Сказала всем быть, а то пожалеем. Вот, пришли, стоим, пока не жалеем.
– Гончаров пришел – значит, все, – объявила Мавриди, поставив в списке последнюю галочку. – Заходим!
В вестибюле у стены, где раньше висели пыльные стенды про пожарную безопасность, теперь стояла новая Доска почета: под стеклом и с золотыми буквами поверху. С крайней фотографии на меня смотрела собственная физиономия. Это был снимок с площади, запечатлевший меня в тот момент, когда я стоял со сберкнижкой и не знал, куда девать руки.
А у доски нас уже ждали Семен Аркадьевич в костюме и при галстуке, завуч с синим футляром в руках и незнакомый мужичок с фотоаппаратом на шее. Наши притихли безо всякой команды.
– Ну что, голуби мои, – сказал директор, оглядев толпу бывших уже учеников. – Не ждали, что я вас еще раз соберу? Я, признаться, тоже. Ирина, спасибо, что народ обзвонила: дело у нас короткое, торжественное и требующее свидетелей. А вручение будет проходить прямо здесь, у доски, чтобы «Вестник» снял все как положено. Гончаров, выходи.
Я послушно сделал пару шагов вперед, дисциплинированно замерев под собственным портретом, как секретарь обкома на партсобрании. Ну, или как-то так, потому что в своем мире я секретарей обкома успел увидеть только в кино.
Семен Аркадьевич раскрыл папку, вынул лист с гербом и стал торжественно, будто с трибуны, читать голосом Левитана:
– «За высшее достижение на Едином испытании! Подтвержденное проверкой в установленном порядке! Наградить выпускника школы номер три! Города Светлогорска-на-Азове! Гончарова Романа Петровича! Золотой медалью! – дальше он читал уже менее торжественно: – Награждение произвести в особом порядке, по совместному представлению педагогического совета школы и попечителя учебного округа».
Опустив лист, он добавил уже своим голосом:
– Вот так, Роман. Оба наших ходатайства сработали: премию тебе город на площади вручил, а медаль, как видишь, дошла своим ходом. Родителей твоих, уж прости, не звали: приказ пришел только вчера, а тянуть с вручением медали не положено. Семейное торжество сам организуешь, ни одного пацана не знаю, который бы с этим не справился.
Про второе ходатайство – насчет медали – я, конечно, помнил, сам же, набравшись наглости, в июне тот пункт в нашу бумагу вписывал. Но ответа не было уже второй месяц, и я решил, что для него где-то наверху нашли шкаф поглубже. Виданое ли дело, троечнику медаль выдавать. Но поди ж ты, расщедрились-таки.
Тем временем завуч открыла футляр, а там на синем бархате лежала медаль с золотым гербом. Даже на вид она была тяжелой. Семен Аркадьевич взял ее двумя пальцами, подержал на ладони и вручил мне вместе с футляром и приказом, а фотограф защелкал, приседая и заходя то слева, то справа. Захлопали ребята от души, на весь вестибюль.
– Ромыч, дай поближе глянуть! – крикнул из строя Пашка.
– Отсюда гляди, – фыркнул Витек. – Это тебе не компас, государственная вещь!
– Только уговор, Гончаров, – сказал Семен Аркадьевич, не отпуская мою руку. – Аттестат твой с тройками никто не переписывал и переписывать не станет. Медаль тебе выдали отдельным приказом. Чуешь момент?
– Чую, Семен Аркадьевич. Тройки мои, заработанные, так что пусть живут.
Потом завуч отперла ключиком стеклянную створку, и меня попросили расписаться на паспарту под снимком для истории. Я расписался, стараясь не думать о том, сколько первоклашек будут срисовывать эту закорючку, а приказ сложил и убрал во внутренний карман.
– В понедельник выйдет номер, – пообещал фотограф, зачехляя аппарат. – Первая полоса, если голова не отберет.
Семен Аркадьевич проводил его до дверей, вернулся и тихо сказал, усмехнувшись в усы:
– Наша с тобой бумага, выходит, отработала до последней строчки. Приказ храни там же, где расписку: в аттестате им обоим самое место. Все, Гончаров, не задерживаю.
Наши тем временем толпились у доски и расходиться не спешили. Я посмотрел на ребят: на Пашку, который уже показывал Лере что-то руками, Ирку, которая сосредоточенно подсчитывала нас по головам, удостоверяясь, что никто не сбежал раньше времени, Витька, с обалделым и немного загадочным видом любующегося новым стендом, – и понял, что не хочу, чтобы это кончалось прямо сейчас. Когда мы еще вот так соберемся? Скоро разъедемся кто куда, и хорошо, если на будущее лето досчитаемся половины.
А заодно – таймер в углу глаза напомнил о себе – можно и с системой рассчитаться.
– Народ! – криком перекрыл я гвалт. – Слушайте сюда. Сегодня в семь вечера – Коса, у спасательной будки. Рядом уютный летник есть, вот там и посидим.
Про то, что я угощаю, говорить не стал, иначе система не засчитает.
– Да к черту этот летник, – скривился Пашка. – На фиг деньги тратить? Давайте, как всегда, на пляже.
– Точно! – загомонили остальные.
– Ну ладно, тогда на Косе, – кивнул я. – В общем, посидим напоследок, пока все в городе. Кто как?
– Я за! – первым, как всегда, отозвался Пашка.
– И я! – воскликнула Лера и тут же спросила: – А гитару возьмешь, Ром?
– Возьму. Ирка, а ты тетрадку свою бери, будешь адреса переписывать. Игорь, Тимур – вы тоже приходите.
Черкасов, скромный до полной замкнутости, дернул плечом и ничего не ответил, и его единственный друг Тимур коротко кивнул за двоих…
До дома я добрался с чувством, что день, начавшийся с загадочного звонка завуча, пока складывается подозрительно хорошо. Настроение поднялось еще выше, когда я уже на лестнице ощутил запах маминых пирожков… «Маминых»… Сложно объяснить, но я уже начал думать о женщине, которая младше меня в той жизни лет на восемь, как о матери. Видимо, такое прошито на уровне подкорки и телесной памяти, и никакому вселенному разуму это не изменить.
Мать выглянула из кухни и увидела футляр у меня в руках.
– Это чего у тебя, Ром?
– Это, мам, золотая медаль, – сказал я, открыл футляр и положил ее на стол, поближе к свету. – За Испытание. Приказ пришел, сегодня в школе вручили.
Мать недоверчиво посмотрела на медаль, очень осторожно взяла ее в руки… и так и села.
– Господи, Ромка… – сказала она. – А чего же ты молчал? Мы бы с отцом… Ромка, да чего же ты молчал-то⁈
– Я сам не знал, пока до школы не дошел, мам. Вообще, думал, ругать будут.
– Дай-ка! – потребовала Таська и вытянула медаль. Взвесила в ладони, приложила к груди и посмотрелась в стекло серванта. – Тяжеленная. А носить ты ее будешь, Ром?
– Буду. По большим праздникам.
– На пенсии будешь носить, перед внуками выпендриваться, – хмыкнула Таська, погладила медаль пальцем и закрыла крышку. – А пока пусть в футляре лежит, сохраннее будет.
За обедом я рассказал все по порядку: и про фотографа, и про то, что родителей не звали, потому что приказ пришел только вчера, и про то, что вечером собираю класс на Косе. Мать тут же загорелась, велела взять пирожков «а то что это – арбузы одни» и до самого вечера собирала мне сумку. Отпустила с наказом: в воду в темноте не лезть и вернуться до десяти. Ну, или хотя бы до полуночи.
* * *
К семи на Косу сошлись почти все, кто был утром в школе, и даже Савченко, сбежавший от репетитора. Солнце уже садилось за порт, песок отдавал дневное тепло.
На расстеленном у спасательной будки покрывале выстроились бутылки ситро, сетка с кружками и сумка с мамиными пирожками, Кравец с Пашкой в четыре руки нарезали арбузы, а Витек, не удержавшись, все-таки приволок бидон пива, потому что «ну а как иначе?».
Черкасов пришел последним, когда все уже расселись, взял ломоть арбуза и устроился поодаль на перевернутом ящике. Никто его не трогал.
Обязательное задание № 10 выполнено. Осталось: 4.
Окошко мигнуло и свернулось, а я выдохнул. Осталось четыре из четырнадцати. Надеюсь, под конец система не станет жестить.
Дальше вечер шел так, как должен был еще на Пашкином дне рождения: без ненужных пари, чужих гостей и городовых. Солнце скрылось за морем, потянуло прохладой, и Кравец развел костер из плавника – не для тепла, а чтобы было на что смотреть.
– А помните, как Ясенева минус потеряла у доски, а ты его нашел? – спросил он, обгрызав арбузную корку. – Я-то на сборах был, мне потом раз десять пересказали, как тогда Клавдия Петровна чуть журнал не выронила, а Кира потом неделю ходила задумчивая.
– Не неделю, а один вечер, – невозмутимо поправила Кира.
– А как рыжий на субботнике ботинок в цементе утопил? – вспомнила Гурьева. – До дома потом на одной ноге скакал!
– Зато нога чистая осталась, – не смутился Пашка. – Хоть одна.
Дальше ребята вспоминали школьную жизнь, перебивая друг друга, и чем дальше, тем длиннее выходил список: дежурства, двойки, чей-то сбежавший на географии хомяк, экзамены Испытания, которые в мае казались концом света. Два месяца прошло всего, а ощущение было такое, будто школа осталась в далеком ностальгическом прошлом.
Мавриди, разложив на коленке тетрадь, переписывала адреса: Пашка – мореходка, Григорян – областной, химия, Кравец – физкультурный, Черненко – медицинское, Савченко – педагогический. Гурьева божилась, что пойдет работать на радио, и никто даже не засмеялся, потому что ну а куда же еще ей идти с таким голосом.
– Теперь ты, Гончаров… – занесла ручку Ирка Мавриди и спросила: – Новосибирск?
– Не-а, Москва.
– Как Москва? – ахнула Гурьева. – А лунный институт? По телевизору же показывали, как вас там по полигону водили, луноходы всякие показывали! В газетах писали, что ты спишь и видишь, как там работаешь!
– Луноходы никуда не убегут, Наташ. А учиться поеду в Москву.
– Москва так Москва, – подытожила Мавриди, дописывая строчку. – Адрес общежития пришлешь мне, я всем раздам.
– И мне, – сказал Пашка. – А в московское общежитие гостей пускают? Ну, если, допустим, курсант мореходки на каникулах приедет?
– Выясню, Паш. И сообщу первым же письмом. Но думаю, проблем с этим не будет. В крайнем случае спущу тебе пожарный шланг.
– А ты, Вить? – спросил вдруг Савченко. – Ты-то куда?
– А я в крановое, при порте, – лениво ответил Витек, разлегшись на песке поудобнее. – Осенью набор, батя уже все узнал. Отучусь, получу разряд – и на кран, а там посмотрим. Зато при своих делах и дома, а не в общежитии вашем на казенных харчах.
Сидевшая рядом с Черненко Кира ела арбуз и в разговор про Москву не встревала. Только раз, когда Гурьева завела по третьему кругу про лунный институт, спокойно сказала:
– Наташ, отстань от Ромки. Он умеет считать. Раз выбрал Москву – значит, оно того стоит.
И Гурьева, как ни странно, замолчала.
Потом я достал гитару, и мы начали петь – сначала по заявкам, потом что вспомнилось, потом просто так. Ни у кого из наших ребят голоса не было, кроме Гурьевой да Кравца с его буксирным басом, и запевала каждый раз она.
Между песнями Наташа вдруг вспомнила:
– Ромка, а ты новый альбом «Кино» слышал? На радио вторую неделю крутят!
– «Кино»? – Я перебрал в голове все, что помнил, и на всякий случай уточнил: – Это которые ленинградцы? Цой у них поет?
– Кто? – Гурьева наморщила лоб.
– Цой. Виктор.
– А-а, артист который! – обрадовалась она. – Скажешь тоже. Виктор Цой не поет, Цой в кино снимается про всякие восточные единоборства, комедии еще разные. Мы с мамой весной ходили, он там повара-кунг-фуиста играл. Растолстел, кстати, ужас просто.
– Темнота ты, Ром, – снисходительно добавил Стас Зайченко. – У «Кино» солист совсем другой, Рикошет, он же Саша Аксенов, его вся страна знает. Хотя постой… А ведь и правда, в начале, когда Леша Рыбин только создал «Кино», Цоя пробовали на солиста, но не сошлись. Офигеть, Гончаров, откуда такие познания?
– В «Ровеснике» вычитал, видимо, – выдал версию Витек.
Вот тебе и раз. Я сидел с гитарой на колене и улыбался, наверное, глупее некуда. Значит, группа есть, а знакомых мне песен у нее нет, и поет там кто-то совсем другой. А Цой жив. Снимается в комедиях, играет поваров, растолстел за эти годы. В моем мире на стенах писали, что он жив, и ведь не соврали. Просто миром ошиблись.
– Чего лыбишься? – подозрительно спросил Витек. – Знакомый, что ли?
– Да так… – Я прошелся по струнам. – Вспомнил одну песню. Старая, ленинградская, от одного человека слышал, что ее как раз Виктор Цой написал. Вы ее, скорее всего, не знаете.
– Это мы-то? – оскорбилась Гурьева. – Да я весь эфир наизусть знаю!
– Поспорим? – Я поймал знакомый бой, перебрал несколько простых аккордов и запел про вечернюю прогулку с восьмиклассницей, которую к десяти ждут дома: – Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем, и я курю, а ты конфеты ешь…
Дослушали молча, до последнего аккорда. Лера сидела, подперев щеку ладонью, и даже Черкасов на своем ящике повернул голову.
– Не слышала такую, – призналась Гурьева, когда я прижал струны. – Сыграй еще раз, а? Теперь подпевать буду.
– Погоди со словами… – сощурился Пашка. – Ромыч, а восьмиклассницу твою, часом, не Таськой зовут? Смотри, узнает, что ты про нее песни поешь, – покажет тебе провожания.
– Дурак ты, Паша, – сказала Лера. – Это же он про всех нас, девчонок, спел! Ну вспомните сами, как мы в восьмом… – Она покраснела и уставилась на свой арбузный ломоть.
Расходились в темноте, когда от пиршества остались одни корки, а Мавриди пересчитала адреса в тетради и объявила, что комплект полный и следующим летом она соберет всех на этом же месте.
– И только попробуйте не приехать! – пригрозила она.
По дороге через дюны Пашка с Витьком спорили, кто первым получит письмо от меня из Москвы, Кира шла впереди с девчонками, и я слышал, как она смеется. Хороший был вечер.
Дома в коридоре горел свет. Мать вышла навстречу с конвертом в руках, и по ее лицу я понял: что-то пришло.
– Тебе телеграмма, Ром. Казенная, из Новосибирска. Я расписалась, а вскрывать не стала. Чего им надо-то от тебя?
Я надорвал конверт. Телеграмма была отбита ровными строчками, и я прочитал ее вслух, от печати до печати:
«НОВОСИБИРСК. ГОНЧАРОВУ РОМАНУ ПЕТРОВИЧУ. ПЕРСОНАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОТ 6 АВГУСТА АННУЛИРОВАНЫ РЕШЕНИЕМ ПОПЕЧИТЕЛЬСКОГО СОВЕТА ЦЕЛЕВОГО НАБОРА ОТ 15 АВГУСТА В СВЯЗИ С ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕМ ЦЕЛЕВЫХ СРЕДСТВ. ПРАВО НА ЗАЧИСЛЕНИЕ НА ОСНОВАНИИ ПОДТВЕРЖДЕННОГО РЕЗУЛЬТАТА СОХРАНЯЕТСЯ. ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ, КАНЦЕЛЯРИЯ ПОПЕЧИТЕЛЬСКОГО СОВЕТА».
– Это чего значит? – ахнула мать, так и стоявшая рядом и читавшая через плечо. – Ром, тебя что, отчислили? До сентября?
– Никто меня не отчислял, мам. Я же туда и не собирался, в Москву бланк отправил. – Я перечитал телеграмму, уже про себя. – Это Новосибирск забрал назад свои предложения: повышенную стипендию, часы в лаборатории, две поездки домой в год. Само место осталось, только оно мне без надобности.
– Подумаешь! – Таська в ночной рубашке уже висела на дверном косяке. – Жадины какие-то: сначала наобещали, потом забрали. Так вообще нельзя делать.
– Можно, Тась. Если очень попросят. Иди спать.
Я унес телеграмму к себе и сел на подоконник. За окном было темно и тихо, только у гаражей перекликались чьи-то голоса. Я разгладил бланк на колене и попробовал рассуждать спокойно, по порядку.
Формально совет в своем праве: в книжке предложений под льготами стояла строчка мелкими буквами «целевые условия могут быть изменены или отозваны до принятия предложения». Я ее тогда прочитал и не придал значения, потому что кто же отзывает то, чем сам заманивает. А оказывается, отзывают. Стоит только попросить нужным людям.
Шестого августа институт и политех наперебой сулили мне лабораторию и стипендию вдвое против обычной. В ночь с десятого на одиннадцатое я отказал Трубецким. Четырнадцатого отправил бланк в Москву – об этом знали почтамт, моя семья, Кира да Нина Ланская. Пятнадцатого совет вдруг перераспределил средства, причем не чьи-нибудь, а именно мои. В совпадения такой кучности я не верил еще в прошлой жизни.
Выходит, дело было не в том, куда я поеду. Ударили по ближайшему месту, до которого дотянулись: в лунной программе строить и возить должны машины Трубецких, значит, свои люди у Дома в Новосибирске найдутся. Пока это догадка, а догадки положено проверять – позвоню Гордееву и спрошу прямо.
Но предупреждение я понял и так: одно решение попечительского совета – и обещанные тебе условия исчезают без стука и объяснений. Захотят – найдут такой же рычаг и в Москве.
Медали у нас, значит, вручают в особом порядке: отдельным приказом, при свидетелях и с фотографом. А двери закрывают тихонько, чужими руками и без свидетелей.
Я сложил телеграмму и убрал в стол. Тоже документ сегодняшнего дня, только такой в аттестат не вложишь.
Интересно только одно. Это был весь их ответ… или только первая строчка?
