Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"

Автор книги: Поток Нейтрино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6
Переговоры

Долго уговаривать дядю Толика не пришлось. Подхватив папку с пола, он развязал на ней тесемки и выложил на стол сразу все свое богатство: несколько листов распечатки с лиловым штампом наверху, картонку с наклеенной картинкой и коробку мини-дисков, за которой он специально сходил в прихожую.

– Значит, смотри, Ромка, – начал он, придвинувшись ко мне вместе со стулом. – Студия «Бриз» при Доме культуры портовиков. Настоящая, с пультом и кабиной, я сам видел. Хозяин там Тарас Богданович, человек серьезный, на этом деле много лет сидит. Он сейчас делает сборник молодых исполнителей нашего края. Называется «Голоса побережья». Пробный тираж – триста дисков, а если пойдет… – Он широко развел руками. – А главное имя на сборнике чье? Вот!

Он поднял картонку над столом. На ней под золотыми буквами «Голоса побережья» красовалась вырезанная из июльской газеты и подклеенная поверх морского пейзажа моя собственная физиономия. Эдакий фотошоп местного разлива. Смотрел с этого коллажа я хмуро, потому что снимали меня сразу после интервью на крыльце.

– Ой, – сказала Таська. – Ромка злой какой тут! И укоризненно так смотрит…

– Это макет, – сконфуженно пояснил Толик, положив диск подальше. Но фотографический я продолжал таращиться на него и с края стола. – Тарас Богданович сам склеил, чтобы наглядно было, – кхекнул он, пытаясь вернуть голосу уверенность и задор. – От тебя, Ромка, три песни на пробную запись, одну потом выберут на диск. Ну и ту, само собой, с телевидения, с крыльца, «Я свободен». Я по этому делу местный организатор, распространение тоже мое. А доход, – тут он торжественно вскинул палец, – пополам. Ну, почти пополам.

Получалось у Толика, чего скрывать, зажигательно. Только мать, уже насмотревшаяся на его аферы, раздраженно кашлянула от плиты. Но сидевший в углу с газетой отец супругу не поддержал и строго посмотрел на нее поверх страницы.

– Дядь Толь, а то, что пополам, откуда взялось? – спросил я. – Покажи, где написано.

– Ну, как откуда… – Взяв верхний лист, он ткнул в какую-то строчку пальцем. – Диск в магазине семь рублей. Триста дисков, вот тебе две тысячи сто. Половина – моя. Ну, там за минусом расходов, конечно… Тарас Богданович так и сказал: расходы вычтем и поделим по-честному. Три рубля с диска, Ромка, а то и больше!

– По-честному, ага, конечно, – задумчиво сказал я с интонациями матери и протянул руку. – Дай-ка сюда договор, дядь Толь.

Убористо набранный договор на четырех страницах выглядел вполне пристойно, так что мне стало даже неловко за подозрения. А потом я дошел до пункта об остатке тиража.

– «Организатор обязуется выкупить нереализованный остаток тиража по отпускной цене студии в течение тридцати дней с момента окончания срока реализации», – прочитал я вслух и посмотрел на Толика. – Это о тебе, дядь Толь. Организатор – это ты. Раз не продал диски, покупаешь их сам. По отпускной цене, которую они же и назначают.

– Так продадим уж как-нибудь, как же иначе… – неуверенно сказал он.

Я стал читать дальше, и с каждым абзацем неловкости во мне оставалось меньше, а злости больше. Расходы студия определяла сама и вычитала до распределения прибыли. Возвраты из магазинов оплачивал организатор. Отчета о продажах в договоре не имелось вовсе, зато была гарантия организатора, что права на все песни очищены и по всем претензиям отвечает он. Меня предлагалось вписать автором музыки и слов. Разрешение на запись давалось бессрочно, с правом допечатки и передачи третьим лицам, а мое имя и фотографию студия могла использовать в рекламе без отдельного согласования.

– Ну что там? – не выдержал Толик. – Чего ты молчишь, как на экзамене?

– Сейчас, дядь Толь. Тась, дай листок и ручку.

Сестренка молнией метнулась к себе и принесла все раньше, чем Толик успел нахмуриться, после чего молчаливым цербером встала за спиной. Перевернув макет обложки чистой стороной вверх и положив на него лист, я написал столбиком: магазин, изготовление, запись, авторы, исполнители, организатор.

– Значит, так. Диск стоит семь рублей, ты сам сказал. Магазин с этих семи берет свое, треть примерно, как везде, иначе он вообще торговать не станет. Это рубля два, а то и два десять. – Я написал число и повел дальше. – Изготовить сам диск и коробку к нему, напечатать вкладыш. Богданович тебе говорил, сколько это стоит?

– Рубль восемьдесят, – неохотно вспомнил Толик. – С коробкой. Он говорил, у них свой изготовитель.

– Рубль восемьдесят. А за запись и за свою долю студия сколько берет, дядь Толь?

– Копеек девяносто с диска, кажется… Ромка, я же не записывал!

– Ничего, я запишу, – кивнул я и записал. – На авторские для расчета заложим копеек шестьдесят. Исполнителям, а в сборнике не один человек, тоже копеек шестьдесят. Складываем.

– Ну и сколько остается? – Толик уже не улыбался, почуяв, куда ветер дует.

– Остается тебе, дядь Толь, от силы рубль с диска. Не три. Продашь все триста, получишь триста рублей. Не продашь…

– Прогоришь ты, дядь Толь, – злорадно закончила за меня Таська из-за спины.

– И это если по-хорошему, – добавил я. – А по этой бумаге тебе еще и остаток выкупать. Продал двести, сто вернулось из магазина, вот ты их и купишь у студии по ее же цене.

За столом стало тихо. Вытерев руки полотенцем, мать открыла было рот, но я поднял ладонь, в зародыше прерывая ее обличительный монолог.

– Мам, погоди. Дядь Толик еще ничего не подписал, так? – Толик мотнул головой. – Значит, его пока не обманули. Только попробовали.

– Попробовали, – эхом отозвался он и потянул к себе договор. – Ромка, да я же не… Тарас Богданович же со мной как с человеком разговаривал. Даже коньяк открыл!

– Идея, может, и рабочая, дядь Толь, вот только тебя не идея подводит. – Я постучал пальцем по пункту про выкуп. – А условия договора.

Отец сложил газету, встал и, подойдя к столу, взял бумаги. Читал он недолго, потому что искал, похоже, одно место и нашел его сразу.

– Это как у нас в порту с нарядами, – проговорил он, возвращая листы. – Сначала подпиши, потом узнаешь, во что впрягся. Оль, налей ему чаю. Видишь, побледнел человек.

Толик и правда спал с лица, а потом, наоборот, покраснел и обиделся. И, что показательно, не на того, кто его облапошить пытался, а на меня.

– Ты меня за дурака держишь, Ромка? – набычился он вдруг, глядя в чашку. – Я, между прочим, всю неделю к этому Богдановичу ходил. Он мне и студию показал, и как у него там поют, дал послушать…

– Я тут при чем, дядь Толь? – пожал я плечами и подвинул к нему свой листок с раскладкой. – Это они тебя развести хотели. Причем, думаю, даже не на глупость понадеялись, а на нетерпеливость. Все же тебя знают, ты, как загоришься, уже остановиться не можешь, обещания слышишь, а условия читать перестаешь. На этом всех новичков ловят.

Слова о том, что за дурака его тут не считают, подействовали благотворно. Великий махинатор еще поерзал немного, поскрипел зубами, глядя на мои цифры, и наконец вздохнул.

– И что, все? Отбой?

– Почему отбой? – удивился я. – Записать три песни я не против. Только договор будет другой. Мы сейчас распишем условия, а завтра ты отнесешь их Богдановичу. Примет – я в деле. Не примет, значит, ему не сборник на самом деле нужен, а ты, с которого он стрясет потом за нераспроданный остаток.

Обнадеженный Толик тут же воспрял духом, и мы стали переписывать. Вернее, писал я, а он торговался за каждую строчку, потому что легко расставаться с мечтой не умел.

– Первое, дядь Толь. Никаких моих денег, родительских сбережений и семейных гарантий. Ни рубля.

– Это само собой! – даже обиделся Толик. – Я разве просил?

– Ты не просил, а вот договор требовал, – хладнокровно осек его я. – Второе: остаток тиража ты не выкупаешь, за возвраты из магазинов не отвечаешь. Третье: тебе платят только с реально проданных и оплаченных дисков, а не с отгруженных.

– А если магазин возьмет и не заплатит, Ромка? – забеспокоился Толик.

– Тогда это забота студии, а не твоя. Четвертое: письменный отчет о продажах, и не на словах, а с накладными из магазинов, сколько взяли и сколько оплатили. Пятое: расходы студии должны быть перечислены заранее, отдельным листом, и после подписи измениться не могут. Шестое: твоя доля должна быть не половина от того, что останется, а твердая сумма с каждого проданного диска. Седьмое: тираж триста дисков и ни одним больше, и без допечатки.

– Ромка! – взмолился Толик, чувствующий, что протолкнуть договор в таком виде у него не хватит авторитета. – А если пойдет? Если на всем побережье спрашивать начнут?

– Пойдет – сядете и подпишете новый договор, на новых условиях, – отрезал я. – А не так, чтобы они допечатывали хоть десять тысяч, а ты потом бегал по магазинам. Дальше. Запись нельзя передавать, переиздавать и пускать отдельно от сборника. Имя мое и фотографию в рекламе не использовать. На лицевой стороне только «Голоса побережья», без моей рожи.

– Так ведь в этом и суть! – вырвалось у Толика. – Кто там этих молодых знает?

Вот именно. Собственной физиономии на каждом лотке вдоль всего побережья мне только не хватало, да еще и с чужими песнями.

– А я не продавец. Я один из исполнителей, дядь Толь. Так и запишем: получаю только исполнительскую и аранжировочную долю, и все. Авторское вознаграждение по всем трем песням идет отдельной строкой и мне не перечисляется.

– Как это не перечисляется? – опять не понял Толик. – Ты же их поешь!

– Пою-то я, но не писал. Кто писал, я скажу Богдановичу сам, дядь Толь, у него на такие случаи должна быть своя бумага. – Я написал следующий пункт и подчеркнул его. – После пробной записи я вправе отказаться, причем без всяких штрафов и обид.

– А это зачем? – насторожился он.

– Затем, что я сначала послушаю, что получилось, и, если выйдет плохо, такое на диск не отдам. Стыдно.

Толик поворчал, но кивнул, и я дошел до последнего пункта. Он мне дался труднее всех, потому что касался не студии.

– И последнее, дядь Толь. Это уже между нами. Твои деньги с этого дела. Половина, не меньше, идет Севе с рынка. Так его вроде зовут? Тому самому, кому ты торчишь за диски, на которые у него под процент брал.

Толик разинул рот и невольно оглянулся на стоявшую на краю стола коробку со «Звездами юга». Глянцевые диски с чайками так и лежали в ней: продал он далеко не все. Очень далеко.

– Вот это правильно – с Севой рассчитаться надо, как люди. А то непорядочно, – сказала мать от плиты и больше ничего не добавила.

– Половину так половину, – сдался Толик. – Сева, между прочим, человек терпеливый, он сказал, до октября подождет…

– Вот с октября долг и начнешь закрывать, дядь Толь. – Сложив пополам, я отдал ему листок. – Утром отнесешь Богдановичу. Скажешь, племянник участвует, если примут все пункты. Не примут, тогда могут забыть про нас с тобой.

– А ты правда со мной завтра не сможешь сходить? – жалобно спросил он.

– Завтра нет. Сначала пусть твой Богданович ответит на то, что я написал. А когда согласится, приду и сам с ним поговорю.

Толику такой расклад явно не понравился. Судя по всему, «дела» свои он привык сводить к тому, что безропотно принимал все условия «партнеров», питаясь иллюзиями и лапшой с ушей. Меня такой расклад не устраивал, и, коли уж речь зашла о совместном заработке, мне предстояло вырастить в мягком и безвольном Толике металлический хребет. Ну и ответственность с честностью – если получится. Во всяком случае, пока речь идет о совместном финансовом творчестве. А иначе я не согласен.

Толик ушел в одиннадцатом часу с моим листком, который положил во внутренний карман, и тяжелыми мыслями. В дверях он попытался пошутить, глядя не на меня, а куда-то мимо, на вешалку:

– Оль, у тебя не сын, а барыга какой-то растет… Или нотариус.

Получилось не смешно, и он сам это понял, видимо, потому что договаривать не стал и просто вышел. Мать дверь за ним закрыла не сразу, а постояла, слушая, как он спускается по лестнице.

Окно всплыло перед глазами, когда я уже гасил у себя свет.

Обязательное задание № 12 выполнено. Осталось: 2.

Засчитала, значит, разговор с дядей.

Я лег и долго думал, глядя в темный потолок. Особой радости не испытывал. Ну да, прав я был, тут спорить не о чем, и от кабального договора Толика уберег. Вот только как? Разложил взрослого мужика перед всей его родней: сестрой, зятем и племянницей, которая еще и вставила, что он прогорит, – и он сидел и краснел, как двоечник у доски. Разговор за столом начал он сам, тут моей вины нет. Но я видел, как он места себе не находит, и продолжал давить. После первых двух пунктов можно было позвать его в комнату и договорить без зрителей, а я дочитал до конца, потому что так было быстрее. Нотариус растет. Ага. Нет, такту мне все-таки нужно подучиться.

А следующим утром началась новая неделя.

Утро понедельника встретило меня заданием за номером тринадцать, как обычно, в начале завтрака.

Обязательное задание № 13.

Наименование: обратная связь.

Условие: до 23:59 получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Не спорить, не оправдываться. До 23:59 устранить не менее одного указанного недостатка.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Ну, хотя бы понятно, к какой работе. Ничего другого, кроме макета сборника и трех песен для него, у меня на сегодня не намечалось.

И первое лицо из трех как раз сидело напротив и ело кашу, положив локти по обе стороны от тарелки. Рядом лежал сегодняшний «Светлогорский вестник», развернутый на первой полосе, где я в вестибюле школы расписывался под собственным портретом. Таська уже прочитала статью вслух и матери, и мне, а теперь разглядывала оставшийся со вчерашнего дня макет обложки.

– Ром, – сказала она, не поднимая головы. – А кто эти голоса?

– Какие голоса, Тась?

– Ну, «Голоса побережья». Тут написано «голоса», а лицо одно. Твое. Кто с тобой поет, где они? – Она повертела картонку. – Получается, что это твой диск, а остальные – так, массовка. Им, наверное, обидно будет.

– Понял, – сказал я. – Спасибо, Тась.

Таська подозрительно посмотрела на меня, видимо, гадая, насколько это серьезно, но развивать тему не стала и вернулась к каше.

На этом обсуждение будущего диска закончилось, и о нем вообще больше не вспоминали.

Пока в половине одиннадцатого не прибежал запыхавшийся Толик, который заорал еще из прихожей, не разуваясь:

– Ромка! Тарас Богданович согласен! Не на все пункты, говорит, надо поговорить, но в целом… Собирайся, он тебя ждет! И гитару возьми, он послушать хочет!

Я достал гитару, проверил строй и снова убрал ее в чехол. Сунул в карман оставшийся на столе макет и пошел обуваться.

Глава 7
Пробная запись

Светлогорский Дом культуры портовиков стоял за рынком. На его дверях висела афиша кружка бальных танцев.

По дороге Толик успел рассказать мне про Тараса Богдановича все, что знал, а заодно и все, чего не знал: как тот полжизни играл на клавишах в портовом ресторане, сам таскал аппаратуру, выставлял звук и записывал местные ансамбли, а потом выбил себе под студию две комнаты в Доме культуры, и пишется у него теперь весь город, от свадебных ансамблей до детского хора.

Студия занимала две комнаты в правом крыле, на втором этаже. Найти ее оказалось нетрудно, потому что из-за двери на весь коридор разносилось женское пение. Выводила она хорошо, грамотно, только слишком высоко, на самом пределе.

Неловко постучав, Толик сунул внутрь голову и сразу же сделал мне знак входить.

В первой комнате работал плотный лысоватый мужчина за сорок в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Пульт перед ним и правда был настоящий, широкий, с двумя рядами ползунков, а за стеклом, в кабине, стояла у микрофона русоволосая девушка лет двадцати с наушниками на голове. У стен на стуле сидел худой парень в черной футболке и перебирал струны на неподключенной гитаре.

– Вот он! – объявил Толик с порога. – Роман Гончаров, племянник мой. Тарас Богданович, знакомьтесь.

Хозяин студии убавил что-то на пульте, и пение за стеклом стало тише, а потом и вовсе прекратилось. Сам мужчина не встал, а только развернулся на стуле и оглядел меня с ног до головы.

– Тарас, – поправил он, протягивая руку. – Без отчества. Богданович я только для налоговой. – Он кивнул на стул. – Садись, Рома, чего стоишь. Толик мне утром от тебя такую бумагу занес, я думал, из области комиссия приехала. Сам писал?

– Сам, – сказал я. – Вы хотите что-то оспорить?

– Да почти ничего, если по делу, – неожиданно легко пошел навстречу он и, взяв с пульта мой листок, поднес его к свету. – С выкупом остатка согласен, убираем. Отчет дам, расходы распишу, они у меня все равно одни и те же. Платить с проданных так с проданных. Но с допечаткой ты мне руки связываешь, Рома. Пойдет диск, а мы что, сидеть будем и на людей смотреть?

– Пойдет – подпишем новый договор, – сказал я ему то же, что вчера Толику. – На триста экземпляров я согласен. На десять тысяч и передачу записи кому-то третьему – нет. Записать меня можно один раз и для одного сборника.

Тарас помолчал, переводя взгляд с листка на меня. Ему явно хотелось поспорить, но без меня сборник терял единственного исполнителя, которого уже показывали по телевизору. Тарас быстро сопоставил будущие продажи со спорными пунктами и махнул рукой.

– Ладно. Твои песни, тебе и решать. Один тираж. – Он что-то отметил на моем листке. – Обложка тоже, я так понимаю, не нравится?

– Тарас, я уже сказал: на «Голосах побережья» все исполнители должны перечисляться одинаково, списком на обороте, без крупных букв, – сказал я. – А лицевая сторона только с названием.

– Без твоего лица магазины будут брать хуже, я тебе точно говорю, – заметил он.

– Хуже, – согласился я и не стал объяснять, почему все равно уберу лицо. – Теперь про песни. Я спою три, но они не мои.

– Кипелова, про которого ты журналистам рассказывал?

Ложь про встреченного в дороге Кипелова меня все-таки догнала. Тогда я хотел просто отделаться от журналиста, не соврав, но все равно соврал, а теперь эта информация превратится в официальные сведения. Так что, если настоящего Кипелова найдут и он скажет, что в глаза меня не видел, объясняться придется мне. Но вписать автором себя означало уже не просто соврать в разговоре, а присвоить чужое.

– Не только, – ответил я, окончательно приняв решение.

Хмыкнув, Тарас снял с полки папку с надписью «Формы» и, полистав, вытащил лист.

– Ну, называй тогда всех. У нас на такие случаи есть стандартная строка для песен, которых в реестре нет. Не ты первый чужое поешь, не ты последний. – Он повернул лист ко мне и прочитал по нему: – «Сведения о предполагаемом авторстве представлены исполнителем. Произведение в авторском реестре не обнаружено. Указанные сведения сами по себе не подтверждают правообладание. Авторское вознаграждение депонируется до установления правообладателей». Так пишем всякий раз, когда человек поет чужое, а хозяина найти не может. Деньги лежат себе на счету, никто их не тронет, я на чужое не зарюсь. Устраивает?

А вот это вариант: и он не зарится, и я не буду. Внутри что-то категорически противилось этому. Одно дело, кавер-версии спеть, такое и в моем мире не возбраняется, другое – приписать себе чужое творчество. Я понимал, что в этом мире реальных авторов песен никто не найдет и что, отказываясь от авторства, себе больше проблем создаю, чем решаю, но вот принять это не мог никак.

Поэтому выбрал меньшее из двух зол и ответил Тарасу:

– Устраивает. – И уточнил: – То есть по одной фамилии деньги не отдадут?

– Конечно нет. Кто объявится, пусть сначала докажет, что песня его. Пока не докажет, не получит ни копейки. Деньги будут храниться на отдельном депозитном счете, не у студии.

– А если никто не докажет?

– После установленного законом срока их перечислят в областной фонд поддержки детских музыкальных школ. Таков порядок. Ни ты, ни я этими деньгами распоряжаться не можем.

Кивнув, я взял у него ручку и записал на бланке рядом с названиями песен все как есть, так, как это стояло на вкладышах к дискам в моей прошлой жизни: «Я свободен» – музыка Сергея Маврина и Валерия Кипелова, слова Маргариты Пушкиной и Валерия Кипелова; «Районы-кварталы» – музыка и слова Романа Билыка; «„Свежесть“ без сахара» – музыка Александра Васильева, слова… и тут совесть тоже не дала соврать, так что, вздохнув, помимо Васильева, я вписал и свое имя. Все-таки переработать стихи пришлось почти полностью. И отдельно, мелким почерком: «адаптация для исполнения».

Тарас прочитал список, пожал плечами и убрал его в папку.

– Билык, значит. Ну, депонируем Билыку. Найдется – получит, не найдется – полежат. – Он покосился на меня. – А ты, выходит, только поешь? Ни копейки с авторских?

– За чужую музыку и чужие слова – ни копейки, – согласился я. – Мне платят за исполнение, аранжировку и отдельно за адаптацию «Свежести».

Он хмыкнул, будто не его это дело, и повернулся к стеклу.

– Олеся! Этот дубль готов. После обеда продолжим. Выходи, знакомься с рекордсменом. Артур, тащи стул. Рома, ты гитару принес? Вот и покажи нам все три вещи, одну мы пока только с телевизора знаем. И сразу учти: ты у меня не один поешь, сборник общий. Олеся у тебя вторым голосом, она у меня тоже солистка, ребята на инструментах.

Русоволосая девушка вышла из кабины, стягивая наушники, и оказалась совсем не робкой, крепко пожав мне руку.

– Олеся, – назвалась она, и все, ни отчества, ни фамилии. Сама при этом вела себя подчеркнуто вежливо и строго на вы.

Парень в черной футболке оказался Артуром, гитаристом. Стул он поставил так, чтобы видеть мои руки на грифе. Я расчехлил гитару и сыграл им все три отобранных песни, одну за другой, без остановки, как во дворе. «Районы», «Свежесть» и под конец ту самую, с крыльца. Тарас слушал, откинувшись на стуле и прикрыв глаза, Артур смотрел на гриф, а Олеся – на меня, причем так, будто уже с середины первой песни собиралась что-то сказать и только ждала, когда я закончу.

– Ну как, годится? – спросил я, приглушив струны.

– Годится, – сказала Олеся. – Только у вас, Роман, все три песни подобраны под ваш голос. Мне в «Свежести» вторым голосом не вытянуть, слишком низко для меня, надо переносить. А нас – меня и Артура с Маратом – вообще никто не спросил, что мы умеем. Так и получится, что мы у вас на подпевках, а сборник называется «Голоса».

Мне очень хотелось сказать, что подбирал я эти песни для себя, а не для сборника, что про них троих до сегодняшнего дня и не знал, и вообще… Но не стал.

– Верно, – сказал я. – Перенесем. Какая тональность вам удобна?

– Повыше. Тона на два хотя бы, – сказала Олеся и, не дожидаясь ответа, пропела первую строчку припева там, где ей было комфортно.

Тарас, крякнув, полез в ящик за нотной бумагой. До обеда мы с Олесей и Артуром переписывали «Свежесть», и это оказалось совсем другой работой, потому что аранжировал я теперь не под себя, а под чужой голос.

– Вот здесь мне неудобно, – постучала ногтем по строчке Олеся. – У вас тут все на низах, а у меня низы не звучат. Отдайте мне второй куплет целиком, Роман, я его наверх уведу, а вы в припеве снизу подхватите.

– Целиком? – переспросил я.

– Целиком. Вы послушайте сначала, как выйдет, а потом решайте.

Второй куплет ушел ей.

– И вступление, – сказал Артур, не отвлекаясь от струн. – На гитаре оно у тебя сухо звучит, Ром. Марату отдай, он такое на клавишах в один проход соберет, только показать надо.

– Марат – это который клавишник? – спросил я, потому что в глаза его еще не видел.

– Который клавишник, – подтвердила Олеся. – Придет, сами увидите.

Вступление ушло Марату. А потом Артур наконец поднял голову.

– А проигрыш в «Районах» перед последним припевом? Ты его сам играешь или отдашь, Ром? Я его по-другому слышу.

Уступать проигрыш было жалко, я его с самого начала играл сам. Но, чего скрывать, он бы сделал лучше.

– Давай ты, – сказал я.

Толик все это время тихо сидел у стены, а когда мы закончили, почему-то сказал мне:

– Ромка, а ты чего такой покладистый сегодня? Не заболел?

Я только пожал плечами. Как ему объяснить, что напористость хороша там, где ты лучше знаешь или умеешь, а когда другой человек объективно профессиональней, упираться – признак тупости и эгоизма. Всегда считал, что именно тупые эгоисты виноваты во всех бедах нашей страны: от соседа, которому лень убрать дерьмо за своей собакой, до чиновника, пилящего бюджет ради сиюминутной личной выгоды.

Макет обложки я забрал с собой. По сегодняшнему заданию системы мне требовалось получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Третье лицо я нашел по дороге домой. Музыкальный отдел в универмаге на площади помещался в углу второго этажа: два стеллажа кассет, витрина с мини-дисками и продавщица, которая узнала меня раньше, чем я открыл рот.

– Ой, ты же из сегодняшней газеты, – сказала она и зачем-то поправила прическу. – Что-то ищем?

– Совета, – сказал я и показал ей макет обложки. – Допустим, принесут вам на продажу вот такой сборник: молодые исполнители с юга, тираж триста штук, а распространять будет мой дядя. Возьмете?

Она посмотрела на картонку и вернула ее обратно.

– С твоим лицом на обложке первые штук двадцать уйдут, тут и думать нечего. А дальше… – Она пожала плечами. – Что там за песни, кто поет, сколько стоит? Мне ведь нужно ценник ставить и людям объяснять, что это за сборник. Приносят мне такие «голоса» каждое лето, с рук, без понятной цены и нормального списка песен, а потом обижаются, что не берем. Ваш организатор, вижу, про магазин думает в последнюю очередь.

Я выслушал и снова промолчал, лишь поблагодарил. Что и требовалось доказать. Хоть я и не собирался выставлять свое лицо на всеобщее обозрение, где-то в глубине души испытывал угрызения совести. Что, если я этим в самом деле мужиков подведу. Оказалось, нет. Ну и слава богу, я только рад.

– Список песен положите на обложку сзади, – посоветовала она уже в спину. – И цену не задирайте. Рублей семь – максимум.

Дома я перерисовал лицевую сторону макета: море, название и больше ничего. На обороте разметил одинаковыми клетками места под исполнителей и музыкантов, дальше – список песен, а в самом низу поставил цену, семь рублей. Заполнить все это можно будет только после пробной записи, когда станет ясно, кто и что на этом сборнике поет. Получилось скучнее, чем с моей физиономией, зато не стыдно и никому не обидно.

Окно возникло, когда я убирал карандаши Таське в пенал.

Обязательное задание № 13 выполнено. Осталось: 1.

Ну, спасибо. Три замечания получены, два недостатка устранены, обложка и «Свежесть», и ни перед кем я не оправдывался, хотя язык чесался.

* * *

Во вторник система выдала последнее задание:

Обязательное задание № 14.

Наименование: координация.

Условие: до 23:59 организовать совместную работу группы не менее чем из пяти человек и получить законченный проверяемый результат. Распределить обязанности. Лично выполнить не более половины общей работы.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Последнее. Четырнадцатое из четырнадцати, и совпадение с сегодняшней записью опять вышло таким удобным, что я даже не стал удивляться. Вот только… не более половины работы? Вот этот пункт мне и не понравился.

Пробную запись Тарас назначил на два, и к двум в студии собрались все, кроме одного. Пока ждали, мы с Артуром вытащили из кладовки тяжелый кофр с микрофонами и складными стойками. Открыв его, Тарас принялся расставлять оборудование.

– Марата нет, Ром, – объявил Артур, посмотрев на часы над пультом. – Он вчера говорил, что подойдет. Хотя он всегда так говорит.

– Без клавиш «Свежесть» не запишем, там его вступление, – напомнила Олеся.

У стены рядом с Артуром уже сидел незнакомый мне тихий парень с бонгами на коленях.

– Это Маратов приятель, ударник у меня постоянный, на всех сессиях стучит, – сказал Тарас, прикручивая микрофон к стойке, но имени парня так и не назвал.

Владелец студии положил передо мной обычный студийный лист с сеткой: дата, название, состав, дубли. Наверху, в графе «ответственный за сессию», он уже вписал ручкой «Гончаров Р. П.».

– Это чтоб было, с кого спрашивать, – пояснил он, увидев мое лицо. – Я за пультом, ты ведешь музыкантов. У меня так заведено: кто песню принес, тот сессию и ведет. За пульт я тебя все равно не пущу, не боись. Давай, маэстро.

Взяв лист, я растерялся. Семь человек, считая Толика, который стоял в дверях и по привычке постукивал коленом по своей папке, и Марата. Один опаздывает. Аранжировка переписана вчера и никем, кроме нас троих с Олесей и Артуром, не сыграна. И половину работы мне делать нельзя, а хотелось сделать всю. Ладно, Гончаров. Раз назначили, командуй.

– Дядь Толь, – сказал я. – Ты знаешь, где Марат живет?

– За хлебозаводом, а что?

– Сходи за ним, а? Приведи. Скажи, что без него встали.

Толик, уже очевидно маявшийся от безделья, охотно кивнул и сразу исчез, а я обернулся к остальным:

– Пока его нет, пишем «Районы», там клавиш нет. Артур, у тебя вторая гитара, проигрыш перед последним припевом твой, как вчера договорились. Олеся, подпевка на припевах и… вы послушайте сначала, где вступите, я не буду вам показывать, сами скажете. Ударник… – Тут я запнулся, потому что имени так и не узнал.

– Гарик, – подсказал парень, не переставая постукивать по бонгам.

– Гарик, ты держишь темп на всех дублях, пусть все по тебе равняются, а не по мне. Тарас, микрофоны и уровни ваши. Какой дубль годный, тоже решаете вы, с той стороны стекла вам будет виднее.

– Вот это правильно, – одобрил он, надевая наушники. – По местам.

Мы вошли в кабину, и Тарас закрыл за нами дверь.

Первые два дубля «Районов» вышли рваными, потому что Артур вел проигрыш не так, как я привык, и мне то и дело хотелось остановить дубль, забрать у него гитару и сыграть самому. На третьем повторе я просто перестал на него смотреть и начал слушать, а Артур, оставшись без моего взгляда, вдруг сыграл так, как я сам бы не смог: жестче и с оттяжкой. Олеся вступила на втором припеве, там, где я бы ее не ставил, но это тоже оказалось правильно.

– Третий, – сказал Тарас в переговорник, не снимая наушников. – Третий беру, остальные в корзину. Не спорь, маэстро, из кабины всей картины не слышно.

Я и не спорил.

Когда мы вышли после третьего дубля, Толик как раз привел растрепанного Марата, и тот принялся оправдываться еще с порога:

– Тарас, ну я же сказал, что подойду! Я и собирался, только после обеда прилег на полчасика, а разбудил меня уже вот он, – кивнул Марат на Толика. – Ну кто же знал, что…