Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"
Автор книги: Поток Нейтрино
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Поток Нейтрино
Другая жизнь Ромы Гончарова 3
Глава 1
Ключи
Таську я опустил на перрон, только далеко она не ушла, вместо этого вцепилась мне в рукав. Видимо, держала на случай, если соберусь уехать обратно вместе с поездом, на котором вернулся в Светлогорск с подтверждения в Новосибирске.
– Ромка! – Мать обняла меня, потом отстранилась, вытянув руки, и оглядела мокрыми глазами. – Первый в стране! Мы же от телевизора не отходили всю церемонию, я реветь начала раньше, чем тебя объявили. Как же я тобой горжусь, сынок!
– Ну что ты, мам, – сказал я, взяв ее за руку. – Это вы меня всей семьей толкали, так что, считай, победа общая.
– Общая, как же… – засмеялась сквозь слезы мать и махнула рукой. – Исхудал-то как! Ничего, дома борщ и котлеты, пирожки твои любимые с утра наготовила – откормим.
Отец улыбнулся и сжал мне плечо.
– Ну, вот ты и приехал. Молодец, сын. Гордимся. – Помолчав, он усмехнулся и добавил: – В порту мне, Ром, теперь проходу нет: Гончаров да Гончаров. Мужики руку жать в очередь выстраиваются.
Уйти нам не дали. Оркестр догремел марш, взяв паузу, и к нам наконец пробился тот самый немолодой грузный человек с лентой через плечо. Он обеими руками держал перед собой цветы, которым по дороге здорово досталось: гладиолусы торчали во все стороны сразу. Следом с трудом поспевал молодой помощник с папкой и вторым букетом наготове, за ним шли директор третьей школы Семен Аркадьевич Полозков и сухощавый служащий управы в сером костюме, а сбоку уже пристраивалась решительная девушка с блокнотом – та самая, из «Светлогорского вестника».
– Роман Петрович! Дорогой ты наш человек! – воскликнул городской голова, после чего отдышался и вручил мне гладиолусы вместе с рукопожатием.
Семен Аркадьевич, незаметно образовавшийся у моего плеча и, очевидно, не имеющий иллюзий относительно политической сознательности вчерашних школьников, свистящим шепотом бросил на ухо:
– Деркач Анатолий Леонидович! – И тут же отвернулся, будто его тут и не было – просто мимо проходил, торопился починять примус. Признаться, я был директору благодарен. Потому что, в отличие от одноклассников, имя головы не забыл, а вообще не знал.
А тот в это самое время вдохновленно продолжал, пламенея блестящими щеками:
– От всего города, от всей управы – с возвращением и с победой, Роман Петрович! Заждались тебя, всем городом болели!
«Романом Петровичем» меня за эту неделю называли многие, но на родном перроне это звучало непривычнее всего. Городского голову я до сих пор видел только на плакате у входа в управу, и вживую он оказался ниже и шире. Я поблагодарил, а гладиолусы тут же передал матери: с гитарой за спиной для полного неудобства мне не хватало только этого растрепанного букета.
– «Светлогорский вестник»! Роман, два слова для города! – Девушка с блокнотом втиснулась между помощником и Полозковым. – Что чувствует первый ученик страны, вернувшись домой?
– Чувствует, что вернулся домой, и радуется, – ответил я, и она застрочила в блокноте, не поднимая головы. – А вот что запишите обязательно: я из Новосибирска не один вернулся. Кира Ясенева – семнадцатая в стране и государева стипендиатка. Семнадцатая из тысячи лучших, между прочим!
Все обернулись к вагону. Кира как раз спустилась на перрон, и ее мать в летнем платье уже принимала чемодан. Помощник зашуршал листами, голова заглянул в папку, приосанился и направился к Ясеневым.
– Кира… э… Сергеевна! – затянул Анатолий Леонидович с теми же восхищенными, но немного фальшивыми нотками. – Гордость города! – И развел руки еще на ходу. – Семнадцатое место из тысячи, государева стипендия! Управа поздравляет и гордится!
Сначала захлопали те, кто стоял у вагона, потом аплодисменты прокатились по всему перрону. Помощник, спохватившись, вручил Кире приготовленный букет – несли-то два, а в суматохе чуть не забыли, кому второй. Она цветы приняла, поблагодарила и, поравнявшись со мной, сказала вполголоса:
– Спасибо, Роман Петрович. Иди, тебя город ждет.
После чего вернулась к матери, а голова уже поднимал руку над толпой.
– Дорогие светлогорцы! Поезду пора ехать дальше, а перрон у нас не резиновый! – объявил он. – Приглашаю всех на привокзальную площадь! Управа приготовила для нашего героя небольшую церемонию. Прошу, прошу!
– Гончар! Гончар, мы тут! – работая локтями, пробился сквозь гвалт Витек.
– Ромыч, вещи давай сюда, мы понесем! – вынырнул следом Пашка со свернутым плакатом под мышкой. – Гитару только сам лучше, а то я ее того…
Пашка схватил мой чемодан, а Витек забрал у отца сумку.
– Там гостинцы со всей страны, не растрясите, – предупредил я, перехватив гитару поудобнее.
Толпа уже разворачивалась, стекая с перрона.
На привокзальной площади, между клумбой и трамвайной остановкой, стоял свежесколоченный помост с городским гербом на фанерном щите. У микрофона возился техник, провод от стойки тянулся к автобусу с усилителем.
Вот это размах! Управа-то, выходит, готовилась, а я сперва подумал, что они просто полотнище над вокзалом повесили.
Нас с семьей поставили у самого помоста. Поднявшись по ступенькам, голова постучал пальцем по микрофону и дождался, пока стихнут разговоры.
– Дорогие земляки! – начал он. – Этим летом наш город прогремел на всю страну! Роман Петрович Гончаров первым в истории набрал на Испытании пятьсот баллов из пятисот возможных! А на Подтверждении в Новосибирске показал невероятный результат в максимально возможные пятьсот десять и стал первым из тысячи лучших выпускников страны! Главная премия государя! Государева стипендия! И все это – наш с вами земляк, выпускник нашей третьей школы!
Полозков за моим плечом, просияв, в волнении одернул пиджак и поправил галстук. Голова заглянул в бумажку, которую держал перед ним помощник, и продолжил с новым воодушевлением:
– Спасибо школе! Спасибо учителям! И отдельное спасибо семье – Петру Ивановичу и Ольге Николаевне Гончаровым! Вырастили сына – всей стране на зависть, а нам на радость!
Мать смущенно прижала ладони к щекам, а отец стоял неподвижно, только желваки у него на лице проступили да уши слегка покраснели.
– А теперь – главное! – Голова дождался, пока стихнут хлопки. – Постановлением городской управы за выдающееся учебное достижение Роману Петровичу Гончарову присуждена городская премия – три тысячи рублей!
Помощник на вытянутых руках подал мне новенькую сберегательную книжку в твердой обложке. Я взял ее, не сразу сообразив, что надо еще и благодарить, а потом, пробубнив что-то невнятное, убрал во внутренний карман. Смутился, чего уж там. Совсем забыл про эту премию. В июне у школьных колонн шептались, что за рекорд управа обещает три тысячи – годовой доход нашей семьи, и то в лучшие времена. Потом Семен Аркадьевич отправил представление на городскую премию, а чем дело кончилось, я до сегодняшнего дня так и не знал.
– Три тыщи! Слыхала, нет? – ахнула женщина за моей спиной. – Это же целую «Ладу» купить можно, и еще на свадьбу останется!
– Не радуйся раньше времени, заберут парня в Москву, – отозвался мужской голос рядом. – Такие в нашем городе не засиживаются, помяни мое слово.
– И это еще не все, дорогие земляки! – Анатолий Леонидович сделал знак кому-то за помостом и взял у помощника новый лист. – А теперь – подарок от Совета попечителей Светлогорска! Портовое управление, судоремонтный завод, рыболовецкий союз и городской торговый банк постановили: первый ученик страны прославил наш город, и такому рекорду – особая честь!
Из-за угла вокзала, коротко посигналив, на площадь выкатила новая темно-синяя «Волга» с широкой белой лентой на капоте. Народ раздался в стороны, пропуская ее к помосту.
– А-а-а-а!!! – бешено заорал от помоста Витек. – «Волга»! Новенькая, прямо с завода! Гончар, дай хоть посидеть потом!
Аккуратный водитель в форменной кепке вышел, обогнул машину и распахнул переднюю дверцу, показывая салон. Пахнуло свежим заводским лаком. Анатолий Леонидович спустился с помоста, принял у водителя ключи и повернулся ко мне.
– Роман Петрович! От попечителей города – владей! – С этими словами он сунул мне два ключа на новеньком кольце и потряс руку, уже не отпуская, чтобы фотограф успел сделать снимок и запечатлеть этот аттракцион невиданной щедрости для потомков.
Сухощавый служащий управы наклонился к моему уху:
– Документы оформим завтра, Роман Петрович. Подойдете с родителями в управу, впишем владельца и выдадим бумаги.
Ключи холодили ладонь, и в голове все сложилось само собой, ведь у отца были права, а в порт он всю жизнь ездил на автобусе.
– Тогда впишите владельца сразу, – сказал я. – Гончаров Петр Иванович. Это моему отцу.
Толпа одобрительно загудела. Отец стоял у самого помоста, и я спустился к нему по скрипучим ступенькам.
– Погоди, Ром. Тебе же подарили… – Он не спешил подставлять ладонь. – Как это – на меня?
– Так, пап. Прав у меня нет, а осенью уеду. Кто на ней ездить будет – ты да мама. Значит, пусть по-честному и записана будет. – Я вложил ключи ему в руку. – Ну и мне так спокойнее.
– Да как же так, Ром… Это же… тебе же это… – прошептал отец, глядя на ключи в ладони. – Спасибо, сын.
Обниматься на глазах у всей площади он не стал бы никогда, таков уж характер, но тут не выдержал и крепко обнял.
– Петру Ивановичу – ура! – гаркнули из толпы, и народ подхватил.
Вернуться к семье мне не дали.
– И последнее, дорогие земляки! – Анатолий Леонидович уже разворачивал у микрофона новый лист, на этот раз с гербовой шапкой. – Постановлением городской управы за выдающиеся заслуги перед городом Роману Петровичу Гончарову присвоено звание почетного гражданина Светлогорска-на-Азове! С занесением в Книгу почетных граждан и портретом на городской Доске почета!
Захлопали со всех сторон, и меня вернули на помост. Честно говоря, я, со своими холодцовыми ногами задрался уже ходить туда-сюда.
Помощник поднялся следом с бархатной подушкой, на которой лежал большой, литой ключ с городским гербом на головке. Таким ключом не открыть ни одну настоящую дверь, но выглядел он внушительно. К ключу прилагались диплом с золотым тиснением, удостоверение в твердой синей корочке и номерной нагрудный знак.
– Ключ от города! – Анатолий Леонидович поднял мою руку с ключом над головой. – Отныне наш город открыт для тебя, Роман Петрович, в любой день и час!
Он перевернул лист и перешел на другой голос – казенный, каким читают только по бумаге:
– Званием предусмотрено: ежемесячное городское содержание тридцать рублей, пожизненно. Бесплатный проезд в трамвае и городских автобусах. Оплата городской доли коммунальных платежей по месту жительства. Внеочередное обслуживание в городских лечебных учреждениях. И право приема у городского головы без предварительной записи!
– Трамвай ему теперь бесплатно! – восхитилась за моей спиной та самая женщина, что пересчитывала премию на «Лады». – И тридцатка в месяц! Живут же люди!
– Заслужил – пусть живет, – осадил ее мужской голос. – Ты сначала сама попробуй, потом завидуй.
Ключ оттягивал руку. Куда его вставлять, мне не объяснили, но, судя по весу, им в свое время не столько городские ворота отпирали, сколько оборонялись. Почетный гражданин Гончаров, семнадцати лет, с правом бесплатного проезда в трамвае. В прошлой жизни я до такого не дослужился вовсе. Но тогда у меня и системы не было, и ценилось в обществе совсем другое.
А городской голова Анатолий Леонидович поманил меня обратно к микрофону – сказать ответное слово. Речей за эту неделю я наговорил больше, чем за обе жизни, вместе взятые, и запас торжественных слов у меня подходил к концу. Ну и ладно, скажу без торжественных.
– Спасибо, земляки, – начал я. – Спасибо третьей школе. Семен Аркадьевич, это и ваша победа, и учителей нашей замечательной школы. Спасибо моей семье – они это лето отстояли, как смену в порту, от звонка до звонка. Дома все на цыпочках ходили, чтобы не мешать мне готовиться.
– Даже телевизор без звука смотрели! – звонко встряла Таська, и все засмеялись.
– Да, – улыбнулся я, глянув на сестренку. – Первое место мне уже дали, а вот выучиться по-настоящему еще только предстоит, так что хвалить меня рано, ведь вся работа еще впереди. И где бы осенью ни оказался – я всегда буду помнить, что родом из Светлогорска.
Оркестр грянул туш, Полозков полез жать мне руку, Анатолий Леонидович сиял так, будто премию вручили ему самому. А снизу, от ступенек, меня уже дергала за рукав Таська: домой, Ромка, борщ стынет, сколько можно.
До дома на Космонавтов мы добирались долго, потому что по дороге со мной поздоровался, кажется, весь микрорайон. Отец на время вернул водителю ключи, и тот пригнал «Волгу» во двор, поставил под тополем, отдал связку и руководство по эксплуатации в плотном бумажном конверте, козырнул и ушел пешком в сторону остановки.
Вокруг машины тут же собрались пацаны со всего двора, и Таська успела сообщить им, что трогать можно только глазами. А если кто руками, тот пожалеет – никогда его Таська на этой машине не покатает!
– До утра здесь постоит, под окнами, – решил отец, обойдя машину кругом. – А завтра, как из управы вернемся, решим. Хоть бы и в дедов гараж. Его только расчистить надо будет, а то там хлама – с Гражданской войны копится.
Дома пахло недавно испеченными пирожками и борщом.
Помыв руки, все уселись за стол.
Таська по привычке забралась на свою табуретку с ногами, мать разлила по тарелкам суп, пока на плите разогревались утренние котлеты, а на клеенке в подсолнухах постепенно собралась целая выставка: золотой знак лауреата, свидетельство с подписью государя, знак стипендиата, синяя корочка почетного гражданина с ключом от города, серая книжка вузовских предложений, сберегательная книжка и ключи от «Волги» – отец так и не убрал их в карман, положил перед собой и время от времени поглядывал.
– Подпись-то настоящая? – спросила мать, повернув свидетельство к окну на свет. – Прямо его рука?
– Настоящая, мам. Государь мне это свидетельство из рук в руки отдал и руку пожал.
– Господи… – Мать положила свидетельство на самую середину стола и вытерла ладони о фартук, хотя они были чистые. – Кому рассказать – не поверят. Гончаровы – и государь…
– А ты, Ромка, все равно круче государя, – заявила Таська, стянув с моей тарелки котлету. – Государь просто сидит и вручает. А ты пятьсот десять очков набрал. Пусть сам попробует.
– Тася! – ахнула мать. – Ты такое хоть на улице не говори, горе мое!
– Я что, дура, что ли? Так я не на улице говорю, а на кухне, – отчеканила Таська и откусила от котлеты. – На улице я всем улыбаюсь: «Спасибо государю за брата и рассвет, если бы не его величество…»
Мать махнула на нее полотенцем, и Таська заткнулась, давясь смехом.
Отец в разговор не встревал, потому что с головой ушел в руководство к «Волге», шевеля губами на технических местах, и вид у него был как у Таськи с новой книжкой.
Дочитав про расход топлива, он поднял голову:
– Расход терпимый, Оль. Десять по трассе.
– Разберетесь. – Мать поставила перед ним тарелку. – Ешьте, а то стынет.
– А после церемонии тебя еще раз показывали, уже с бала, – сообщила Таська, пододвинув табуретку ближе. – Как ты с княжной танцевал. Мама как увидела, чуть в обморок не упала. Княжна вживую какая? По телевизору она строгая.
– Обыкновенная, Тась. Высокая, – сказал я. – Танцует хорошо. Меня почти не покалечила.
– А о чем с тобой говорила? – жадно спросила мать и даже половник отложила.
– Об учебе, мам. Советовала Москву. Кстати, решать правда пора всерьез: предложения действительны до двадцатого августа. Вместе все варианты рассмотрим.
Отец отодвинул руководство, взял серую книжку предложений и открыл на первой закладке.
– Рассказывай, Ром. Куда зовут и что ты сам про все это думаешь?
– Зовут много куда, пап, но всерьез выбираю из двух: Москва и Новосибирск. В Новосибирске больше практики – лаборатории с первого курса, полигон. В Москве сильнее школа и люди, от которых потом зависит, чем ты будешь заниматься. Знания дадут и там и там.
– Москва! – сразу сказала мать. – Про нее и люди говорят, и по телевизору повторяют: все главное по науке – там.
– А сам-то ты кем себя видишь, Ром? – поинтересовался отец, водя пальцем по строчкам. – Куда тебя тянет – к бумагам или к делу?
– К делу, пап, это точно. А вот к какому именно – это я и хочу решить не торопясь. И не один, а с вами.
– А я в расписании на вокзале посмотрела, пока тебя ждали, – вставила Таська. – До Новосибирска трое суток, до Москвы – сутки с небольшим. Я за Москву. Она ближе. Значит, будешь на целых четыре дня дольше оставаться на каникулах!
– Учтем, – серьезно кивнул я. – Время до двадцатого есть, торопиться не будем. А из премии я возьму только на дорогу и на первое время: общежитие в предложениях прописано у всех, так что много не понадобится. Остальное пусть лежит на книжке.
– И правильно, – сразу согласилась мать. – Пусть лежит. Мало ли что.
– Мало ли что – это ты хорошо сказала, мам. Понадобится – снимем. – Я подвинул сберкнижку на середину стола, к остальной выставке. – И сумма эта, кстати, семейная. Случись что – берите без меня и не спрашивайте.
– Не случится, – накрыл книжку ладонью отец. – Мы с мамой сейчас оба хорошо зарабатываем. Но пусть будет.
Ближе к одиннадцати, когда Таська в третий раз ушла чистить зубы и в третий раз вернулась с новым вопросом, я вспомнил о том, о чем весь этот праздничный день старался не думать. Долг-то перед системой никуда не делся – до 23:59 подтянуться сто раз.
Тело после пятисот приседаний, пятисот отжиманий и, в меньшей степени, десяти тысяч шагов отзывалось на каждое движение. Дебаф с каждым днем лишь нарастал.
Я тихо оделся в коридоре и спустился во двор.
Там было пусто и тихо, только у соседнего подъезда бубнил в темноте чей-то приемник да пахло нагретой за день пылью и тополем. За весь этот день я в первый раз остался один, без оркестра, камер, речей и рук, которые надо жать. Оказалось, я по такому соскучился сильнее, чем по борщу.
«Волга» стояла под тополем, и я поймал себя на том, что все еще не считаю ее нашей. Ничего, отец за неделю привыкнет.
Турник у гаражей остался тот же, что и в чужом мальчишеском детстве, доставшемся мне вместе с телом: труба, отполированная ладонями до блеска. Я подпрыгнул, повис и попробовал подтянуться.
Первые пять раз дались терпимо, вторые пошли уже со скрипом. Дальше делал по три и по два, с долгими передышками, а по всему телу отзывались и вагонные отжимания, и поручень тамбура, и все, что я делал руками последние трое суток. После сорок второго раза я просто висел, пока не отпустило.
Потом пошло по одному, со срывами. Шестидесятое подтягивание взял на упрямстве, восьмидесятое – на злости, и подбородок над трубой вытянул уже с рычанием.
До сотого доходил потом дольше, чем делал все предыдущие восемьдесят. Дошел.
На сто первом, взятом из принципа, спрыгнул, отряхнул ладони и постоял, пережидая звон в ушах.
Перед глазами развернулось окно.
Обязательное задание № 5 выполнено. Осталось: 9.
Фух…
Зато до восьми утра она меня не тронет, и это, кажется, самый человечный пункт во всем нашем договоре. Наконец-то можно будет завалиться в постель и отдыхать…
Стоило так подумать, по стене гаражей полоснул свет фар.
Во двор, мягко переваливаясь на колдобинах, вкатился длинный темный автомобиль незнакомой мне марки, встав рядом с нашей «Волгой» – и подарок попечителей рядом с ним разом стал как-то проще. Мотор работал так тихо, что громче шуршала листва тополя. За рулем сидел водитель в форме, а из машины вышли двое аккуратных мужчин в темных костюмах, слишком плотных для светлогорской жары.
– Роман Петрович Гончаров? – спросил тот, что постарше, остановившись в трех шагах.
– Допустим, – ответил я.
– Нас попросили доставить вас на встречу, – продолжил он.
– Интересное кино. А кто приглашает?
– Имя нам не велено называть, – ответил старший, не меняя тона. – Вам представятся лично.
Вместо дальнейших объяснений он достал из внутреннего кармана плотную карточку с золотым обрезом и подал мне. Наверху карточки темнел тисненый герб: щит, корона и что-то крылатое. Мне он не говорил ничего: в местных гербах я разбирался хуже, чем Таська в моих экзаменах. Но, по крайней мере, стало понятно, что эти люди не из органов и к государству отношения не имеют. Тогда кто?
Я повернул карточку к свету фонаря над подъездом. Под гербом шли три строки без подписи:
'Роману Петровичу Гончарову.
Просим уделить время для разговора о Вашем будущем. Экипаж доставит Вас на место и вернет домой'.
