Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"
Автор книги: Поток Нейтрино
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 12
Дом один
– Аттестат с приложением, медицинскую справку и фотографии, пожалуйста.
Я послушно выложил на стол свою папку с документами. Служащая привычным жестом выдернула карандаш из седых волос, сверила номер аттестата с какой-то строчкой в моем деле и поставила галочку, потом развернула медицинскую справку и прочитала ее до печати, а фотографии пересчитала, разложив веером.
– Шесть, все верно, – сказала она и убрала их в конверт. – Гончаров, вы зачислены по результатам Всесоюзного подтверждения без вступительных испытаний на инженерное отделение механико-математического факультета, программа «Механика и управление машинными системами». Стипендия государева. Все верно, Гончаров?
– Да, все правильно.
Программу эту я вписал в московский бланк еще дома. Инженерных направлений там было на выбор с десяток, и первое, что попалось на глаза, я вычеркнул без раздумий: подъемно-транспортные машины. Краны я в прошлой жизни знал изнутри, в НИИ мы их и доводили: гоняли на стенде до отказа, смотрели, что треснет первым и почему гудит редуктор. Учить это заново пять лет значило бы прожить ту же жизнь второй раз, только с зачеткой.
Совсем уж уходить от железа тоже не хотелось, без него я себя не представлял. Зато точно знал, куда это железо пойдет дальше, потому что видел своими глазами: через двадцать лет в любой машине будет больше датчиков, электроники и программ, чем шестеренок, и тот, кто не мыслит на перспективу уже сейчас, останется чинить старое. Здесь до этого еще не дошли, и глупо было бы с моей стороны не подготовиться заранее, встав в нужную колею.
Машинные системы и управление ими были как раз про это: не машина сама по себе, а электрика, датчики, программы и человек за пультом. А заодно впереди просматривалась возможность окунуться в то, чего мне в прошлой жизни не хватило: узел я починить умел, а объяснить тем, кто будет платить за работу, зачем это делать, так и не научился. Что касается профиля, то его я мог выбрать чуть позже, а первый курс у всех общий, так что ошибиться пока было негде.
Почему не химия с моими профессорскими знаниями? Именно поэтому. Зачем учить уже известное? В универ я пошел не ради блестящих оценок, а чтобы чему-то научиться.
– Ну понятно, – хмыкнула служащая. – Я себе заранее пометку сделала, потому что личные дела подтвердившихся раньше остальных пришли к нам из Новосибирска. Так что не пугайтесь, никто вас тут специально не караулил, у меня таких дел на курсе несколько. – Она впервые коротко и по-деловому улыбнулась. – Теперь по порядку. В памятке это все есть по пунктам, так что запоминать не обязательно, но дослушайте.
Очередь и в самом деле была ого-го, к тому же я буквально спиной чувствовал устремленные на меня взгляды, и не сказать, что мне это особо нравилось.
Служащая, не теряя времени, принялась выкладывать передо мной документы, по каждому выдавая короткую справку.
– Временный пропуск в главное здание – действует до получения студенческого билета, предъявлять на входе вместе с паспортом. Направление в сектор Б, к коменданту, ей же отдадите ордер. Первый курс вашей программы живет в главном здании, вместе с мехматом, поэтому сектор Б. Ордер: двенадцатый этаж, блок тысяча двести тридцать четыре, левая комната. Комнату сами вы выбрать не можете, меняться без одобрения коменданта запрещено. Памятка на завтра, двадцать девятое: с девяти утра поликлиника университета, это отдельное здание, дорога в памятке; врач сверит вашу справку и поставит допуск к занятиям. Потом студенческий билет в учебной части, потом читательская карточка. В субботу в десять организационное собрание вашей учебной группы, аудиторию вам скажут в учебной части. Расписание и все прочее получите на собрании. Вопросы?
– Один. Сектор Б – это куда идти?
– По указателям: направо, через переход до второй проходной. Там дежурная, она направит к комендантше. – И подвинула ко мне паспорт и стопку. – Все. Следующий!
Я убрал бумаги в папку в том порядке, в каком она их выдала, поднял чемодан и, придерживая гитару за спиной, двинулся по коридору обратно, к макету лунной базы и указателю «Сектор Б». По правде говоря, ее объяснений оказалось не так чтобы достаточно, и поначалу без опытной собаки-поводыря заблудиться тут было раз плюнуть.
– Это тот, с подтверждения? Который при государе стоял? – донеслось мне в спину.
– Он самый. По телику казалось, он повыше, – ответили ему, и кто-то хихикнул.
Выше так выше. Мне за эти недели уже до черта надоело быть великим и ужасным Гарри Поттером, тьфу, то есть рекордсменом и стипендиатом, и очень хотелось влиться в толпу, сделавшись обычным студентом. Молекулой в бескрайнем университетском море, ничем не лучше, но и не хуже других.
У макета лунной базы я поставил чемодан, прислонил к нему гитару и достал трубку, чтобы проверить, ловит ли тут вообще. Связь, как ни странно, мгновенно появилась, черточки загорелись все до одной. Я набрал домашний.
Поначалу мне долго не отвечали, я успел подумать, что они еще не доехали из Приазовска, и тут трубку сняли, и стало слышно, как на заднем фоне журчит вода.
– Ромка! Господи, ну наконец-то! Я тут посуду мою и на телефон смотрю, уже в Приазовск в справочную звонить собиралась, а отец говорит: не смей, он же не маленький. Долетел? Все нормально?
– Долетел, мам, все нормально, стою в университете с бумагами, комнату уже дали. Сейчас заселяться, а вечером позвоню как следует и все расскажу по порядку. Отцу и Таське передай, что я на месте.
– Передам. Кофту достань, слышишь? И поешь!
– Достану кофту и прямо в ней и поем, мам, не волнуйся. Вечером все расскажу.
Топать пришлось долго: переходы, лестницы, и через каждый второй поворот указатель, чтобы такие, как я, не заблудились с чемоданом. Оказалось, без собаки-поводыря тоже можно справиться – правда, с третьей попытки. К стыду своему я дважды умудрился спутать повороты, но, чуток поплутав, все же вернулся на заданный курс.
Во второй проходной, уже внутри сектора Б, дежурная переписала меня из пропуска в толстый журнал и показала на дверь напротив лифтов.
– Комендантша там. С ордером и паспортом. Вещи здесь пока можете поставить, не унесут, я пригляжу.
Я с облегчением избавился от чемодана и гитары, пристроив их рядышком с чужими баулами, которые, очевидно, оставили студенты, пришедшие до меня.
Кабинет комендантши оказался узкой комнатой с двумя столами, на одном из которых лежали рассортированные по номерам связки ключей. За другим сидела высокая сухощавая женщина в очках на темном шнурке. Перед ней стоял смуглый парень моих лет, только повыше, в импортной на вид куртке. Он обернулся на скрип двери и кивнул мне.
– Атажукин Кантемир Асланович, ордер в блок тысяча двести тридцать четыре, левая комната, – прочитала комендантша, водя по бумаге маркером. – Так. Электроприборы с открытой спиралью, оружие, животные, посторонние жильцы есть?
– Есть, – сказал парень. Говорил он правильно, без спешки, будто вслух проверял каждое слово. – Кинжал. Фамильный, мне его дед подарил. Он в кофре, могу показать.
Комендантша не удивилась и голоса не повысила. Развернув к парню лежавший под стеклом отпечатанный лист, поставила карандаш на строчку:
– Пункт седьмой. Хранение холодного и огнестрельного оружия в общежитии не допускается, независимо от происхождения и ценности предмета. Сдаете мне под расписку в сейф. Выдам тому, кого вы укажете, с паспортом и доверенностью от семьи. Как ваши заберут, расписку погашу. Это все, что я могу предложить, Атажукин.
Я ждал, что он сейчас начнет спорить: дед, род, честь. Но парень оказался покладистым и здравомыслящим.
– Понял, – сказал он. – Сдам сейчас. Заберет мой земляк, аспирант, он в Москве живет, доверенность отец ему вышлет. Кинжал я нашел в кофре уже перед посадкой в самолет: отец положил, не сказав мне. Не выбрасывать же его было в аэропорту, вот и довез. Дед бы нас обоих за это выпорол.
Он присел к стоявшему у двери кофру, щелкнул замками и достал сверток в темной ткани, не разворачивая. Комендантша нудеть не стала, даже посмеялась над упоминанием деда и убрала запрещенку в железный шкаф за спиной. После чего заполнила расписку, дала Кантемиру подписать и протянула ключи и талон.
– Ключ от комнаты, ключ от блока, ключ от вашего ящика в секретере. Талон на белье обменяете у дежурной на этаже. Ведомость одна на комнату, заполните вдвоем с соседом, ему и выдам. Следующий.
Соседом, судя по всему, предстояло стать мне. Женщина взяла мой ордер, прочитала целиком, сверила с паспортом и посмотрела на меня поверх очков.
– Гончаров Роман Петрович. Тот же блок, левая комната. Меня зовут Рябцева Антонина Павловна, комендант сектора Б. Электроприборы, оружие, животные?
– Отвертка с пассатижами. Отец в дорогу собрал. Это не оружие?
– Это инструмент, – успокоила она и выложила мои три ключа и два листа. – Инвентарная ведомость, один экземпляр на комнату. Талон на белье такой же. Теперь оба слушайте, потому что каждый год кто-нибудь этого не слышит. Ведомость вслепую не подписывать. Придете в комнату – проверите замок, лампу, стекло, розетки, мебель по списку. Что сломано, поцарапано или треснуто, пишете в графу «Примечания», и я это заверю. Если сейчас подпишете не глядя, в июне с вас спросят за царапину, которая была там до вас. Ясно?
– Ясно, – сказали мы вразнобой, и Кантемир добавил: – Все проверим, Антонина Павловна.
Тетка посмотрела на нас взглядом, в котором откровенно читалось «видала я таких проверяльщиков, пока дойдете – все забудете, а мне потом расхлебывать», но ничего не сказала и сделала вид, что поверила.
– Столовая сектора в цоколе, до восьми вечера. Второе одеяло, если замерзнете, у дежурной. Розетки в комнате только под лампы и зарядку. Кипятильники, плитки и самодельные нагреватели запрещены, пункт девятый: первый раз акт и разговор со мной, второй раз выселение. Чайник кипятите на кухне, там плиты. Если что-то сломается, сами не чините, скажите дежурной, заявку передадут в хозяйственную часть. – Она уже тянулась к следующему ордеру. – Идите, лифты сейчас свободнее, чем будут через час.
В коридоре мы оказались вдвоем, сразу потянувшись к вещам. Причем у Атажукина с собой был кофр такого размера, что в нем запросто могли поместиться мой чемодан вместе с гитарой, а если хорошенько утрамбовать, то и Таська со щуплым дядей Толиком.
– Кантемир, – сказал парень и протянул руку. – Можно просто Кан. Соседи, значит.
«Кан. Шао Кан», – мысленно улыбнулся я, но озвучивать не стал.
– Роман, – представился я и пожал его жесткую ладонь. – Раз уж нам в одну комнату, давай сразу на ты, Кан.
– Давай, Ром, – кивнул он. – Если не рассоримся, нам пять лет одним воздухом дышать. К диплому или побратаемся, или станем смертельными врагами.
– Лучше первое.
– Ага, – ухмыльнулся он. – Но даже кровные братья, если живут в одной комнате, могут друг друга та-а-ак задолбать, что туши свет!
Посмеиваясь и перешучиваясь, мы подошли к лифтам. Правда, далеко не первыми, там уже столпилась очередь с чемоданами, коробками и одним фикусом в кадке. Пока мы ждали, я успел прикинуть, что в Таськином вопросе про лифты одним числом не отделаешься: их тут было много, но заняты оказались все.
Кантемир, окинув взглядом толпу, поставил кофр на пол и не сел на него, как другие, а замер рядом, не касаясь стены.
– Смотри, – сказала за нашими спинами девчонка своей соседке, не особо понижая голоса, – на двенадцатом теперь будут жить лауреат и князь, причем в одной комнате. Комендантша, конечно, отожгла. Веселая тетка.
– Какой еще князь? Ты чего выдумываешь? – буркнула ей в ответ девчонка с сиплым, как при простуде, голосом и шмыгнула носом – наверное, так же как я, не послушалась мать, твердящую про кофту.
– Да этот, кавказский, с кофром. Фамилию в проходной называли, я сама слышала. Жуков, что ли, только не Жуков.
Я не обернулся, а Кантемир и бровью не повел. Только когда двери лифта открылись и мы втащили внутрь его кофр и мой чемодан, я спросил:
– Ты правда князь или девчонки выдумали?
– Правда, – хмуро ответил он, уставившись на светящиеся цифры над дверью. – Здесь это ничего не значит, Ром. Пропуск у меня спросили, как у всех, и кинжал забрали, как забрали бы у любого. Я за этим сюда и ехал. Чтобы как все.
Ну вот, приехали. Теперь про нашу комнату будут трындеть все кому не лень, и простуженные, и здоровые. Слился, называется, с толпой – нарочно не придумаешь.
– Ну и комнату нам собрали, – не сдержался я, – весь этаж обсуждать будет.
– Я так и понял, когда комендантша твою фамилию прочитала, – ответил он и все-таки посмотрел на меня без тени улыбки. И непонятно было, доволен он новым соседством или раздражен.
Лифт, пока мы болтали, остановился на двенадцатом. Двери разошлись прямо в коридор, где у стены поставили длинный стол, и за ним женщина в халате выдавала по талонам постельное белье.
Жизнь на этаже кипела вовсю, народ приезжал и осваивался, пытаясь по-быстрому устроить нехитрый быт: двое пацанов стояли перед столом с талонами, парни и девушки сновали туда-сюда по коридору, перетаскивая какие-то баулы, стопки белья и полотенца, из открытой двери где-то вдалеке бубнило радио и кто-то бренчал посудой, а из-за поворота доносились громкие девичьи голоса, создающие какофонию, какая бывает только на привозе и птичьем рынке.
Через пару минут, когда парни отошли, слегка взмыленная женщина забрала наши талоны, выдала по стопке белья и записала обе фамилии в журнал.
– Тридцать четвертый блок по левой стороне, мальчики, – сказала она. – Душ в блоке свой. Кухня за поворотом, общая, полки подписаны, чужое не трогаем. Сушилка для белья там же, на кухне.
Пока шел к комнате, я вспомнил, что мать велела все белье перестирать, а лучше купить новое. Сегодня, решил я, застелю что дали, а перестирывать буду постепенно.
Кантемир открыл дверь блока, за которой был тесный тамбур, две двери по бокам и еще две в торце: туалет и душевая с раковиной на четверых. За правой дверью кто-то ходил и передвигал стулья. Наша была левая.
– Давай ты, – кивнул мне Кантемир.
Я отпер дверь и вошел.
Комната была три на четыре, не больше. Две узкие кровати вдоль стен, на каждой скатанный матрас, подушка и одеяло, между кроватями проход шага в полтора. Два письменных стола, один у окна, другой у стены, к каждому по стулу, секретер с откидной доской и двумя ящиками на отдельных замках, встроенный шкаф, полка над каждой кроватью, лампа под абажуром.
Никаким привычным мне «евроремонтом» тут и не пахло, но все было свежее и чистое: стены недавно белили, паркет натерли. Из окна открывался вид на крышу соседнего корпуса и небо, а по стеклу ползли капли. Дождь, о котором предупреждала мать, все-таки начался.
– Тесновато, – сказал я. – Зато высоко, и окно на весь простенок.
– Я и потеснее жил, нормально, – ответил Кантемир, поставив кофр в проход, так что до окна теперь было не пройти. – Так. Давай сразу решим, где что стоит, пока не разложились.
Решали мы по-хозяйственному, без споров.
– Кофр никуда не влезет, даже под кровать, – сказал Кантемир, примерившись к нему и так и этак. – Разберу и сдам пустым в камеру хранения, вещей там немного.
– Мой чемодан под кровать уйдет – не проблема. Шкаф тогда пополам: тебе правая половина, мне левая?
– Согласен. Теперь столы. – Кантемир посмотрел на стол у окна так, будто уже разложил на нем свои книги.
– Стол к кровати. Кто у окна спит, тот у окна и сидит, чтобы через всю комнату не ходить.
– Хорошо, – согласился он, щелкнув замками кофра.
– А кровати? – спросил я. – У окна светлее, у двери к выходу ближе, зато кто ночью зайдет, разбудит.
– Выбирай ты, – уступил он. – Мне не принципиально.
– Не-не. Давай рандомом… – брякнул я и тут же поправился: – Монетой, в смысле, чтоб потом без обид.
Князь чиниться не стал, молча достал из кармана рублевую монету, посмотрел на нее и подбросил, не спрашивая, кто орел. Поймал и, не глядя, накрыл ладонью.
– Орел – окно мое, решка – твое. Согласен?
– Идет.
Кантемир убрал руку. Сверху был орел.
– Ладно, – пожал я плечами. – Мне у двери даже удобнее: утром выходить спокойнее.
Так у меня в Москве появилась кровать – узкая и у самой двери. Я сел на нее, проверяя, и сетка подо мной спружинила. Только тут я сообразил, что вместе с окном соседу ушел и стол у окна, а мне достался тот, что у стены. Вот же я дурак, сам монету предложил. Ладно, зато не побеспокою его, если поздно вернусь. А я вернусь и не раз, надеюсь, все-таки в монахи не записывался, а молодое, здоровое тело требует. Эх, блин, может, и права была Ленка Пападаки, только зря время потеряли.
Ладно, мне бы сначала с чувствами к Кире разобраться, мои они или от Ромки в наследство достались, а девушки потом.
Потом мы с Кантемиром проверяли все по ведомости. Замок в двери держался, ключ ходил туго, но работал. Розетки у обоих столов сидели крепко, лампа горела, стекло было целое. Единственное, что нашлось, – старая царапина поперек моей столешницы, глубокая, будто кто-то тащил по ней утюг. Я вписал ее в «Примечания», и Кантемир расписался следом.
Защелка на чемодане за дорогу разболталась, и я, достав отцовский сверток, подтянул в ней винт, а отвертку с пассатижами и изолентой убрал в свой ящик секретера.
Документы и деньги я переложил туда же, в секретер. Папка и все крупные купюры, что лежали во внутреннем кармане, на дне сумки и в кошельке, кроме мелочи на день, перекочевали в ящик под замком, а ключ от него я убрал во внутренний карман, к трубке.
Гитару в чехле поставил в щель между шкафом и стеной. Встала как влитая. Сестрино письмо я из папки вынул, прежде чем убрать ее под замок, и положил на полку над кроватью, а над моим столом пока оставалось место для карточки с лимана. Хотелось верить, что Таська из вредности не выберет тот кадр, где у меня один глаз закрыт, а второй косит.
Кантемир к этому времени вытащил из кофра половину вещей, разбирая их на кровати. Отойдя к двери, я закрыл ее, потому что из тамбура тянуло сквозняком, повернулся к своей кровати… и увидел серое системное окно.
Внеочередное обязательное задание…
Интерлюдия 3
Кантемир Атажукин
Рубашки Кантемир складывал на своей кровати так же, как дома, одним и тем же способом, чтобы любую можно было взять из стопки не глядя. Кофр стоял раскрытым в проходе, половина вещей уже лежала на одеяле, а вторая ждала своей очереди.
Роман в это время закрыл дверь, потому что из тамбура тянуло холодом, и внезапно затих. Кантемир поднял голову от рубашек. Побледневший сосед стоял у своей кровати и смотрел в простенок у шкафа, где не было ничего, кроме полки. Сперва Кантемиру даже сделалось не по себе, настолько это было странно. Складывалось ощущение, что парень призрака увидел, или, что еще хуже, это какой-то приступ и сосед сейчас упадет и забьется в припадке. И что тогда делать, куда бежать, где искать врача в незнакомом здании?
Кантемир сразу же спросил, не нужна ли помощь, но Роман тряхнул головой и как ни в чем не бывало отговорился последствиями перелета, во что, в принципе, легко было поверить: в горах на спуске тоже так бывает. Кантемир вздохнул с облегчением и вернулся к рубашкам. Роман тоже посидел пару секунд, после чего встал и раскрыл левую половину шкафа.
Днем у коменданта Кантемир принял его за такого же иногороднего первокурсника, каких было полно в каждой очереди. Но когда Рябцева прочитала его фамилию, стало ясно, с кем предстоит иметь дело. Первые слова Гончарова были про отвертку с пассатижами, которые отец собрал ему в дорогу. Не оружие ли это, спросил он так серьезно, что даже непонятно было, шутит или нет.
Церемонию Подтверждения в августе Кантемир смотрел дома, с матерью и Дисаной, и Гончарова запомнил. Школьник из маленького города взял первое место на подтверждении и стоял рядом с государем, а потом про него неделю говорили по всем каналам.
Кантемир ждал избалованного высокомерного хмыря, рассудив, что такой человек будет либо держаться отстраненно, либо говорить исключительно о себе.
А этот первым предложил перейти на ты. У лифтов не обернулся, когда девчонка за спиной назвала его лауреатом, а в кабине спросил в лицо, правда ли Кантемир князь, вместо того чтобы шептаться об этом за дверью. Кантемир ответил, что титул ничего не значит, потому что правда так думал.
Дальше пошло удивительнее. Рекордсмен предложил разыграть кровати монетой, а столы отдать по кроватям, проиграл и место у окна, и стол при нем, а спорить не стал и спокойно продолжил разбирать вещи.
Чемодан у Романа был набит под крышку, и собирали его, судя по тому, как в нем все лежало, всей семьей. На самом деле в этом парне не было ничего заносчивого, даже наоборот. Обычный провинциальный мальчишка, приехавший в Москву так, как наведываются к родне из райцентра, с одним чемоданом и гитарой.
Стопка рубашек у Кантемира вышла кривой, пришлось переложить ее заново, а потом вынуть из кофра последние вещи. На дне остались книги, а между ними, в углу, еще днем лежал завернутый в темную ткань кинжал деда. Теперь он хранился внизу, в железном шкафу у Рябцевой, отданный под расписку.
Отец положил его в кофр, когда вещи были уже собраны, и не сказал об этом ни слова ни дома, ни на прощание. Кантемир узнал об этом, когда отца рядом уже не было.
Квартиру в Москве Дом снял бы ему по первому запросу в тот же день, но Кантемир отказался. Ему нужны были обычная студенческая жизнь и удаленность от землячества, где многие знали его отца и кое-кто уже присмотрел ему невесту. Семья согласилась только потому, что в главное здание не войти без пропуска. И все же отец попросил земляка присматривать, а Кантемир об этом знал, хотя ему никто не говорил, и молча злился.
Кинжала в багаже дед бы не потерпел. Дед Темрюк родился в чужой стране и полжизни прослужил в гвардии чужого двора. Домой он вернулся, когда Кантемиру было шесть, и Дом Атажукиных снова встал в реестр его стараниями. При деде кинжал либо носили, либо не брали вовсе, и, сказав коменданту, что старик выпорол бы обоих, Кантемир не шутил.
Теперь придется самому звонить отцу, потому что комендант выдаст клинок только по доверенности от семьи. Сказать нужно один раз, коротко и без объяснений: отец их не любит, и дед не любил. Дома про Атажукиных говорили, что они «слово не повторяют», и Кантемир учился этому у отца, как и тот у своего.
Книги он поставил на полку над кроватью.
Девчонка у лифтов назвала его князем. Это слово он слышал с детства и понимал, что оно означает дома: тебя знают, ты платишь за столом, а на застольях сидишь где положено и улыбаешься кому положено. Мать держала фонд, из которого горские студенты получали стипендии, и каждая женщина в этом фонде помнила Кантемира малышом и охотно об этом говорила.
Старшему брату все это шло. Казбек был наследником, вел конезавод и отцовские подряды в Нальчике, здоровался за руку с половиной республики. От этого слова он не морщился, потому что оно было про него. Отъезд младшего он называл московским проектом отца и произносил это так, что мать выходила из комнаты.
В роли младшего жилось неуютно, не было у него той четкой колеи, на которую брата с сестрой поставили прямо с рождения. Им и в голову не приходило хотеть чего-то другого. Дисана, органичная в своей роли, даже научилась скучать на смотринах так, чтобы мать не заметила. А вот Кантемир был вторым сыном, и от слова «князь» ему доставались одни обязанности.
Товарищество отца строило тоннели, мосты и противолавинные галереи по всему югу, а канатные дороги он считал своей гордостью. Нормы, допуски и крупные подряды при этом писали в московских комитетах, где кавказский подрядчик до сих пор был диковинкой. Говорил отец об этом за ужином спокойно, без сожалений.
Кантемира первым из рода отправили в Москву за инженерным дипломом и именем, которое в этих комитетах будут читать как любое другое. А сам он хотел строить мосты и знать, что они держатся на его расчетах. А еще мечтал о простой студенческой жизни, как у всех, без отца, деда и Казбека за спиной. И не любил слова «князь», потому что на самом деле князем себя не чувствовал и очень надеялся, что тут, в Москве, подальше от рода, сможет наконец вдохнуть полной грудью и начать общаться с людьми не как младший сын, а как обычный человек.
И первыми такими новыми людьми – кроме Гончарова – оказались соседи: говорливый Денис Веденеев и молчаливый Илья Мальцев. Кантемир, услышав, что чайник на кухне общий, а кружки у них есть, позвал всех вечером к себе.
Завтра он купит то, чего ему тут не хватает: свой чайник на кухню, чтобы не ждать общего, и хороший чай. Отец дал на это денег отдельно, и обсуждать тут было нечего. Дома гость не платит, а первые дни все трое были у него гостями, что бы они сами об этом ни думали. Второй сын или первый, он вырос в своих традициях, отказаться от которых было все равно что отпилить себе руку. Можно, но кто ты потом будешь, без руки?
К вечеру кофр наконец опустел. Рубашки легли в правую половину шкафа, и, прежде чем отнести кофр в камеру хранения, Кантемир набрал земляка.
Говорили на своем. Земляк обрадовался, расспросил про дорогу и про комнату, а дослушав про кинжал и расписку, помолчал и спросил, знает ли отец.
– Еще не знает. Я сам ему сегодня позвоню и все скажу, – сказал Кантемир. – Доверенность он вышлет завтра, раньше субботы она сюда никак не дойдет. Как дойдет, я тебе позвоню, и придешь с паспортом.
В том, что отец выправит бумагу завтра же, Кантемир не сомневался. Кинжал деда в чужом сейфе он не оставит ни на один лишний день.
Земляк обещал прийти, как только позовут, и спросил, с кем Кантемира поселили. Посмотрев на Романа, он ответил, что сосед нормальный. Фамилии не назвал, хотя земляк узнал бы ее с первого слова. Отцу сообщать об этом было ни к чему, а земляк спрашивал для него.
Кантемир защелкнул пустой кофр, взял его за ручку и, протиснувшись мимо кровати, вынес в тамбур. Отцу он позвонит снизу, когда за спиной никого не будет.
