Текст книги "Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ)"

Автор книги: Поток Нейтрино

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
С понедельника

Семерых наша комната вместила с трудом, но мы кое-как втиснулись, рассевшись кто на кроватях, кто на стульях, а Глебу Денис принес табурет из своей комнаты. Чайник он же поставил на кухне, а девчонки сбегали за своими кружками, потому что наших на всех не хватало.

Пока Кантемир сидел на своей кровати с бумажным платком у губы и молчал, остальные эмоций не скрывали. Первой не выдержала Жанна, которая пропустила начало заварушки.

– Да расскажите мне наконец, из-за чего он полез? Я на минуту отошла, возвращаюсь, а тут музыку вырубили, кровь, толпа и этот Корф довольный стоит.

– Из-за отца, Жанн, – сказала Вера. – Феликс Корф при всех наговорил обидных слов об отце Кантемира. Ну и самого тоже задел, сказал, что правильно у него кинжал отобрали, а то маленький, порежется.

– Прямо при всех? И ему за это ничего не будет⁈ – не поверила Жанна.

– А что ему сделаешь? – мрачно буркнул Илья. – Он же не бил никого. Скажет, что со своими разговаривал, а Кантемир сам полез. Скотина этот Корф. Чего он вообще к нам, первокурсникам, привязался?

– Он специально! – поддакнул Денис, вскочив со своего стула. – И, главное, гад, меня в свидетели позвал, слышали? Знал, что я врать не буду и расскажу, как Кан первый толкнул, потому что так и было. А что он до этого про отца сказал, это же тоже считается! Я правильно сказал, Ромыч? – запальчиво посмотрел он на меня, ожидая поддержки. – Правильно?

После нашего разговора он явно чувствовал себя не в своей тарелке и потому периодически заискивающе на меня поглядывал, пытаясь понять, не накосячил ли в чем-то еще. Ничего хорошего я в этом не видел, потому что, если человек сам не понимает, свои мозги ты ему в голову не засунешь, но он хотя бы незлой и не пытался намеренно нагадить, просто поверхностный, а с такого какой спрос. Ничего, обтешется еще.

– Правильно, Денис, ты молодец, – со вздохом подтвердил я. – Ты сказал все как было. Сядь.

– Ну да, я первый толкнул, – мрачно буркнул Кантемир, не отнимая платка от губы. – Это правда. Но когда на тебя так напирают… я что, отступить должен был?

– А я бы тоже толкнул этого Матвея, – вдруг сказал Глеб Оболенский, и все посмотрели на него. – И Корфу морду набил бы, если бы мне так про отца. Только я бы, наверное, промахнулся. А тебя, князь, могли если не из универа, то из общаги попереть. А тебе оно надо?

Кантемир коротко хмыкнул, и это была первая его эмоция, которая мне понравилась, потому что до того он мрачно молчал, глядя в стену и ни на кого не обращая внимания, и это заставляло меня нервничать.

– Ромыч, а то, что Руслан сказал, типа разбираться будете у себя на этаже, – вспомнил Денис. – Это как понимать? Что нам с этим Матвеем еще разбираться?

– Это чтобы вы оба ушли, – сказала Вера. – А не чтобы разбирались.

В разговор я встревать не спешил, больше слушая. За сегодня я уже наговорился за всех, а объяснять, почему дал Кану влезть в драку, не видел смысла: все были в одинаковом положении, много кто дернулся, но пресечь никто не успел. А вот чего на самом деле добивается Корф, я и сам хотел бы знать. Как-то не похоже это все на поведение умного человека. Может, он и правда тупой?

– Хватит про него, – сказал Кантемир. – Мы петь собирались, а не Корфа обсуждать.

А вот это было неожиданно. Будто и не он минуту назад сидел, напряженно расправив плечи и прокручивая в голове нечто, что почти наверняка мне бы не понравилось. А тут вдруг раз – и про пение вспомнил, словно ничего и не случилось.

– Вот именно, – неожиданно поддержала его Жанна. И засуетилась, моментально сменив тон: – Гончаров, ты сам обещал. Где гитара?

Пришлось подчиниться. В конечном итоге попеть про «Свежесть» и свободу сейчас было лучше, чем бесконечно обсуждать, кто в чем виноват и чем это все нам теперь грозит. Вытащив гитару из щели между шкафом и стеной, я ее расчехлил.

– Веселую давай, – решительно велела Жанна, очевидно, думавшая о том же, о чем и я. – Чтобы подпевать, а то сидим как на поминках. И выпить у вас нечего, совсем скучно живете, ребята!

– Выпить – это мы щас сообразим, – вскочил Денис, но я его одернул:

– Потом. Успеется. Кстати, откуда вообще взялись напитки на дискотеке? Неужто коменда проспонсировала?

– На дискотеку старшаки скидывались, – быстро ответил Денис. – Мне Руслан сказал, что они типа так решили перваков поприветствовать. Там они должны были еще речь толкнуть, но мы этого не дождались.

– Понятно, – сказал я, после чего посмотрел на ребят и улыбнулся: – Значит, веселую?

– Ага, – синхронно заулыбались девчонки.

Ну, веселую так веселую. Я тронул вступление того самого хита «Пятого океана», который летом пела вся страна, и дальше мне оставалось только играть. Жанна громче всех запела со второй строчки, а за ней подхватили и остальные, и Кантемир наконец расслабился.

Потом были еще две песни, которые знали все. На второй Жанна сбилась и рассмеялась:

– Денис, ну ты меня сбиваешь! Я уже забыла, как правильно петь.

– А я за тобой пою! – возмутился он. – Ты каждый раз по-разному, попробуй тут не сбиться.

– Вы оба хороши, – вмешался Илья. – Рома одно играет, вы совсем другое поете.

– Тогда сам спой, – предложила Жанна. – Мы под тебя подстроимся.

– Я подпевать собирался, а вы меня уже одного петь заставляете! – запротестовал Илья.

– А судить тебя кто просил? – спросил Денис, смеясь.

Глеб наклонился ко мне, пока они препирались.

– А ты по нотам играешь или на слух? – спросил он. – Я не понимаю, как ты помнишь, куда и как пальцы ставить.

– На слух, Глеб. Ноты я знаю, но с гитарой они мне не пригодились. Сыграешь сто раз и уже не думаешь, куда ставить.

– Сто раз… – повторил он.

Потом я сыграл «Свежесть», просто потому что мне самому захотелось. Ее слушали тихо, даже Жанна не подпевала.

– А еще раз можно, Гончаров? – попросила Вера, когда я закончил.

Я сыграл еще раз, и на этот раз она тоже включилась, хотя и путалась в словах.

Чайник мы опустошили, и Жанна, никого не спрашивая, назначила время и место следующих посиделок.

– Так, мальчики, в следующую субботу давайте вы к нам, – сказала она. – Мы с Верой что-нибудь приготовим, а то у вас один чай.

– И выпить нечего, – хохотнул Денис.

– Вот и прихватите, – сказала Вера. – Только гитару не забудьте.

– Серьезно приготовите? – оживился Илья, который явно не прочь был навернуть чего-нибудь не столовского, но еще не до такой степени, чтобы лично взяться за поварешку. – А что приготовите?

– Придешь и узнаешь, – загадочно отбрила его Жанна.

Разошлись ровно в одиннадцать, чтобы дежурная не записала нас в нарушители тишины. Глеб поднялся первым, кивнув всем разом и еще раз мне отдельно. Вера на пороге сказала спасибо, а Жанна напомнила про субботу и пошла за ней, а потом обернулась и сказала:

– Кстати, не обязательно субботу ждать. Просто так заходите тоже.

Когда Денис с Ильей закрыли за собой дверь в тамбур, Кантемир наконец встал и осторожно потрогал губу.

– Ром, – сказал он, не глядя на меня. – Спасибо… Я, честно говоря, думал, вы все там останетесь. Ну реально, вы же веселиться пришли, а из-за меня… А вы за мной пошли. Короче…

– Не дури, куда мы без тебя, – сказал я, когда он запнулся. – Да и вообще, чем молоть ерунду, лучше спать ложись, так отек на губе быстрее спадет…

Спать мы легли, но проболтали в темноте еще часа два.

На следующий день, в воскресенье, настал мой час расплаты за инициативу на собрании. И, как бы ни хотелось спать, с утра я уже взял у дежурной ведро с тряпкой и пошел отрабатывать дежурство в комнату отдыха. Работы там оказалось всего ничего: расставить стулья, которые ребята, уходя, оставили как попало, протереть стол и вымести из-под дивана фантики и расплющенную крышку от лимонада. Справился меньше чем за час.

Побыть одному мне не дали. У телевизора спорили двое парней: здоровяк в растянутой футболке хотел смотреть футбольный матч, а до него хоть что-нибудь, а худой с толстой книгой на коленях требовал тишины, потому что в комнате у него спал сосед после ночной и храпел как паровоз, а на улице холодно и идти больше некуда. Марина Абдуллина из студсовета, зашедшая оценить мою исполнительность, послушала их с порога и решила все сама: до матча тишина, потом два часа телевизор, потом опять тишина. Здоровый согласился, худой посопротивлялся, но тоже кивнул.

Я тем временем домывал пол и в судьи не набивался. Только подумалось мне, пока выжимал тряпку над ведром, что если захочется в этом доме что-то поменять, хоть телевизор, хоть душ у Гинейтиса, одной речью не обойдешься, придется договариваться с каждым отдельно, как Марина сейчас с этими двумя.

– Гончаров, готово у тебя? – спросила Марина, оглядев стулья.

– Ага, почти.

– Ведро дежурной отнеси, – сказала она и черкнула в своей тетради.

Про вчерашнее я ей рассказывать не стал: вынести это еще и в студсовет значило бы разбирать все по второму разу. А Кану и одного хватило. Но с Корфом надо будет решать как-то. Оставалось понять как. Физически я, может, и окреп, но драться формально повода не было. Да и научиться сначала нужно, как правильно кулаками махать. Клепать доносы и жалобы? Тоже как-то гнило. Нет, бить Корфа придется его же оружием на его же поле.

С этими мыслями я отправился в свою комнату писать письмо Таське. Вышло оно на четыре тетрадных листа с обеих сторон. Комнату я ей описал вплоть до царапины на столе, соседа тоже, а про окно упомянул так: «Из окна видно полгорода и крышу соседнего корпуса, а вечером огни до самого горизонта. Гостей сюда пускают только до одиннадцати, а ночевать в комнате нельзя никому, даже сестре рекордсмена. Так что про приезд вот что: на зимние каникулы я сам приеду домой, а тебя в Москву возьму, когда потеплеет и будет что показать, кроме общаги. Это я тебе обещаю, Тась».

Конверт я опустил в ящик у почты в главном здании.

А в три уже стоял у высокого окна за лестницей, где никого не было, и набирал домашний номер. Трубку, конечно, взяла Таська и начала с главного:

– Так, Ромка! Ты мне письмо написал? Признавайся, написал? Учти, ты обещал, и если только не…

– Написал и отправил, – перебил я поток угрожающего красноречия, – сегодня. А ты сама-то как, к школе готова?

Голос у Таськи моментально скис и даже несколько растерял командные нотки.

– У-у-у… ну нашел о чем говорить. Что там интересного, это же школа. – И моментально перевела тему, пока я не спросил еще что-нибудь неудобное: – А мы карточку тебе выбрали, представляешь? Классная! Ты там косишь, один глаз направо, второй налево. А еще на свету прыщ на подбородке так хорошо видно, прям закачаешься! Я в письме пришлю, когда… – Тут послышалась возня и короткий вскрик: – Не, мам, ну я еще не все сказала! Погоди, это важно!

Я усмехнулся, слушая эту козу. Карточку она выбрала, надо же.

– Ты же хотела ту, где я нормальный, – заметил я, слыша, что Таська отвоевала трубку.

– Нормальных у тебя не было, – деловито заявила она, – я все пересмотрела. Так что скажи спасибо, что взяла не ту, где ты вообще спиной стоишь и задницу чешешь. Все, не могу говорить, тут мама уже кулаком угрожает – щас лупить начнет, а у меня натура нежная, могу не перенести.

Трубку мать у нее все-таки отобрала и тут же забросала новостями:

– Ромка! Ты вовремя, у нас тут полная кухня. Витек с Пашкой зашли, Паша завтра уезжает, вот и пришли попрощаться, а заодно тебя дождаться. Пирожки вон едят – я, как знала, напекла с утра. Ты сам-то там ешь нормально? Столовая как?

– Столовая, мам, нормальная. Сегодня кормили рассольником, кашей с маслом и куриными котлетами. Не такие вкусные, как у тебя, конечно, но жить можно.

Пирожки я представил себе так ясно, что сглотнул и переложил трубку в другую руку.

– Ну хоть не всухомятку, – вздохнула мать. – Тут тебе от Гриши Шульги письмо пришло, на наш адрес, я не открывала, вложу в свое, когда буду писать. Все, даю Витька, а то он мне в спину дышит.

– Гончар! – заорал Витек так, что я отодвинул трубку от уха. – Ну че, как там столица? Девчонки красивые?

– Очень красивые, – рассмеялся я, – две прямо на нашем этаже. Одна, Жанна, меня вчера чуть не силой танцевать вытащила, а я ей ноги оттоптал.

– И она тебя за это не прибила?

– Нет, еще и в гости нас позвала.

– Ну ты даешь, Гончар. Ладно, слушай про меня: я с понедельника тоже учусь, в крановом, батя все устроил. Год отучусь – и на кран. Чуешь? Настоящая работа! А ты там пять лет просидишь на жопе, ха-ха! – В трубке что-то стукнуло, зашуршало, и Витек крякнул: – Ой, извините, теть Оль. Ром, ты там?

– Ага, тут, Витек. Пока я буду просиживать штаны, ты там с крана не навернись. А то на девчонок сверху засмотришься – и привет.

– Не дождешься. Слушай, тут Пашка в ухо пыхтит, спрашивает, пускают ли к вам гостей. Он так-то только по субботам выходной, но грозится к тебе зимой прикатить. Прям настроился. Он же теперь курсант! Пофорсить, небось, хочет. К вам там пускают? Дадут ночку-другую перекантоваться?

Курсант. Это лето развело нас троих: Витька на кран, Пашку в мореходку, меня в Москву.

– Пускают, – улыбнулся я, хотя этого никто не видел, – вот только ночевать нельзя. Но это я у комендантши спрошу, она вроде такие вопросы улаживает. Если что, как-нибудь решим этот вопрос.

– Лады, так и передам. Все, давай, тут отец твой в очереди стоит! – Там началась какая-то возня, и я успел услышать Пашкин голос: – Я приеду, Ромыч! Жди!

Тем временем трубку взял отец и сразу спросил:

– Ром, с деньгами как, хватает?

– Хватает, пап.

Он недоверчиво крякнул, но спорить не стал. Голос у отца, в отличие от всех остальных, был серьезный и деловитый.

– Смотри, если что, скажи, не терпи, – предупредил он. – Завтра первая лекция?

– Ага, матанализ с самого утра, – подтвердил я.

– Ну и хорошо. Отучись неделю, потом расскажешь, что там за люди. Все, сынок, давай, а то дорого.

И, толком не попрощавшись, положил трубку – заботился, не хотел тратить мои деньги. Меня окутала странная нежность к этому немногословному, серьезному человеку, хоть я и не был по-настоящему его сыном. Но это он со своей рассудительной основательностью держал всю семью, давая незримую, но надежную опору, и я был ему за это благодарен.

Кире я позвонил следом. У нее там уже был вечер, седьмой час.

– Ром! А я думала, ты напишешь. Ну, звонок даже лучше, – сказала она, и по голосу было слышно, что ей хорошо. – Меня девчонки в бассейн затащили, тут через дорогу. Абонемент купила, теперь по утрам плаваю, представляешь?

– Ты? По утрам?

– Я, по утрам, – подтвердила она, будто и сама еще не совсем верила. – Вода теплая, дорожек четыре, народу никого. И не смейся, я слышу, что ты смеешься.

– Не смеюсь, Кир, завидую. А соседки как?

– Нормальные обе, неместные, одна из Томска. Ой, чуть не забыла: тебе привет от Лены Пападаки. Она тоже тут, мы с ней вчера столкнулись в гастрономе. Сегодня идем в кино, с ней и с Вадимом Осокиным, он нам билеты взял.

Вот тут меня и зацепило. Тот самый Осокин, который заигрывал с Кирой еще на Подтверждении.

– С Осокиным? – переспросил я. – А он-то как с вами оказался?

– Лена его в городе встретила, он и позвал, – сказала она спокойно. – Он же тоже сюда поступил. Ром, вообще-то мы идем в кино впятером, с девчонками из комнаты. Тебе поименно перечислить?

– Да не надо поименно… – сказал я и сам услышал, как это прозвучало.

Учиться мне еще и учиться скрывать эмоции. А еще взрослый человек… вроде бы. Кто я Кире, чтобы допрашивать, с кем она ходит в кино? Сам позавчера с другой девушкой обедал и не отчитывался. Ну вот и не лезь тогда, Гончаров, со списками.

– Ну, удачно вам сходить, Кир, – сказал я напоследок.

– Спасибо. Завтра у тебя первый день, не проспи.

* * *

В понедельник без пяти девять я подошел к окошку учебной части. Служащая выдала мне единственное изменение для нашей группы: лекция по анализу сегодня не в той аудитории, что в расписании, а на этаж выше, в большой, потому что нас соединили с соседним потоком. Крылов, наш куратор, к которому я зашел следом, выслушал, кивнул и добавил от себя:

– После приветствия ректора сразу на лекцию, время не тяните. И еще, Гончаров, на неделе будут бумаги по группе, зайдете, когда позову.

У входа в большой зал, где перед приветствием собиралась наша группа, меня перехватила однокурсница Полина Третьякова с пачкой листков.

– Держи, Гончаров, – сказала она, отдав мне верхний. – Список, который ты просил.

– Ага. Народ! – сказал я, повернувшись к своим. – Матан сегодня не в нашей аудитории, а над ней, этажом выше, в большой!

– Тут половины еще нет, Гончаров, – сказала Полина, не повышая голоса. – Напиши листок на ту дверь и второй на доску у деканата, а то будут стоять под старой аудиторией.

– Напишу. Спасибо, Полин, – поблагодарил я, смутившись. Хорошая она была девчонка, незлобивая. Ведь и она, и я понимали, что из Полины староста была бы лучше – во всяком случае, на начальном этапе. Но она не обижалась и подсказывала, и я был ей за это жутко благодарен.

Два листка я написал на страницах из тетради, один приколол на дверь старой аудитории, а второй у деканата, кнопкой из чьего-то оторванного объявления. Полина к тому времени уже разговаривала с кем-то другим.

Первокурсников факультета собрали в большом зале. Ректор, Лев Анатольевич Серебряков, оказался седым человеком с негромким голосом и не сказал он ничего, кроме привычных банальностей.

– Вас приняли не за то, что вы уже знаете, а за то, что вы сможете узнать, – заверил он. – Здесь за вами никто ходить не будет. Не поняли – спрашивайте. Не ответили – спрашивайте еще раз…

Ну, положим, такие слова, я своей группе и сам мог бы сказать. Но от него они звучали так, что несколько десятков человек притихли, и в целом были сказаны не зря. А сразу после его ухода мы, руки в ноги, побежали в верхнюю аудиторию.

Первую лекцию по математическому анализу читал Владимир Матвеевич Беляев, профессор, о чем он сообщил сам и без всякого пафоса. Писал он разборчиво, не торопясь, и вопросы разрешал задавать по ходу.

– Чему равен предел единицы, деленной на эн, когда эн растет? – спросил он у зала.

– Нулю, – сказали с разных мест.

– Верно, нулю. А теперь докажите мне, что нулю.

Стало тихо. Беляев подождал и продолжил:

– Вот вы и увидели разницу. Ответ вы нашли, а доказать не доказали. Учить вас буду второму. Кто скажет, чего не хватает?

Ответ я знал, но мне было интересно, как это принято говорить здесь, поэтому молчал и слушал. Первым руку поднял Глеб Оболенский с первого ряда.

– Надо показать, что какое бы малое положительное число мы ни взяли, найдется номер, начиная с которого все члены меньше этого числа, – сказал он. – Через эпсилон.

– Через эпсилон, – согласился Беляев и спросил фамилию. – Идите к доске, Оболенский, и покажите. А остальные ищите, где он схитрит.

Глеб не схитрил, но сделал, на мой вкус, лишнее: отдельно сослался на то, что у любого числа найдется натуральное побольше. Мне это казалось само собой разумеющимся, а Беляеву, судя по кивку, нет. Вот об этом я бы с Глебом поспорил.

После лекции мы вышли к деканату вместе, и там, на доске, под моим листком про аудиторию, висел новый отпечатанный лист:

«Отбор в студенческое конструкторское бюро. Первый этап. Участникам выдается пакет измерений учебного датчика: журнал калибровки и сводная ведомость. Требуется письменное обоснование проверки: что именно вы будете проверять, каким способом и почему. Предварительный разбор – вторник, после занятий. Окончательный результат – пятница, до девяти утра. Пакет получить у инженера СКБ сегодня до пяти».

Такие задачки в прошлой жизни мне присылали письмом на ноутбук с пометкой «срочно», и радости они не вызывали. А тут висит на кнопке, и я от него отойти не могу.

Глеб дочитал раньше меня и уже улыбался.

– Ты идешь за пакетом? – спросил он.

– Иду.

– Тогда я тебя сделаю, Ром, – пообещал Глеб, поправив очки. – Я такие разборы люблю.

– Попробуй, – ухмыльнулся я.

Мы пошли за ним вдвоем, и я поймал себя на том, что иду быстрее, чем нужно. Просто мне наконец дали настоящую задачу, и руки чесались до нее поскорее добраться.

Глава 19
Третье место

Глеб поймал меня во вторник на перерыве после второй пары, выскочив из-за угла с журналом калибровки в руке, и с ходу спросил:

– Ты до времени докопался, Ром? До того, что нагрузку в журнале прибавляли ровно по минуте?

– Докопался еще вчера вечером, – ответил я. – А ты до чего дошел?

– А я по-другому сделал. Я прежний коэффициент оставил, а к нему добавил уход показания по времени. И все это садится на те же пять точек не хуже, остатки те же самые. Так что одна красивая прямая ничего не доказывает, а в ведомости из нее целый вывод сделали.

– Тогда у нас ничья, Глеб, – сказал я. – Ты показал, что ведомость ничего не доказывает, а я знаю, как проверить прибор. Порядок опыта у меня расписан, вместе с контролем. Хочешь, вместе на стенд? Если правила позволяют.

– Обоснование все равно у каждого свое, – уточнил он, поправив очки. – Так что я тебя и на стенде сделаю.

– Ну-ну, – усмехнулся я, и мы ударили по рукам.

Пока перерыв не кончился, я отошел к высокому окну за лестницей и позвонил Нине Ланской. Ответила она, по всей вероятности, на ходу, потому что голос прорывался сквозь шум.

– Нин, привет, – сказал я. – Помнишь, ты хотела посмотреть, как я устроился? У меня сегодня вроде вечер более-менее освободился, так что могу показать. Сможешь?

На мгновение гомон в трубке стал громче, а потом резко стих, как будто она специально свернула туда, где потише.

– После тренировки только, – прикинула Нина вслух, – как насчет семи? Только скажи, куда прийти, а то я заблужусь.

– Сначала к проходной сектора Б, – предложил я, – все равно пропуск надо оформлять. Потом на двенадцатый этаж – блок тысяча двести тридцать четыре, левая дверь. Скину еще сообщением.

– Да я и так запомнила. – В голосе Нины послышалась улыбка. – Слушай, Ром, у меня к тебе тоже дело есть, но это не по телефону. Увидимся, тогда и поговорим. Ну все, побежала!

И она свернула разговор, явно спеша по своим делам.

Отключившись, я начал размышлять о том, правильно ли вообще поступаю… Хотя нет, поймав себя на этой рефлексии, я сначала подумал, почему вообще этим заморачиваюсь. Странное дело, когда в той жизни сам читал про всех этих попаданцев в юное тело, вполне себе упивался их постельными похождениями и вместе с героями ставил галочки после каждой завоеванной красавицы. Зато как сам попал в такую ситуацию… Ну вот, казалось бы, давай, Гончаров, имеешь полное право ответить взаимностью всем девчонкам, что сами на шею вешаются! Ты больше не уставший мужик за сорок, а без пяти минут восемнадцатилетний парень, и то, что гормоны требуют своего, понятно по всем сопутствующим признакам, так почему бы не разрядиться? Далась тебе эта Кира?

И вот в том-то и дело, что однозначного ответа на этот вопрос не имелось. У меня было стойкое ощущение, будто я предам того Ромку, что сочинял для нее песни и пел перед всем классом, если забуду о Кире. Черт, не на ту профессию я пошел, наверное. Надо было идти в психологи, чтобы разобраться в этой хрени.

Ладно, попробую порассуждать иначе. Вспомнились слова Киры про то, что она идет в кино с Осокиным, и моя реакция на них. Что бы я сам почувствовал, узнав о том, что она пригласила кого-то к себе в комнату? Кого-то настолько же привлекательного, как Нина?

Нину я пригласил, потому что обещал и выдалась возможность сдержать слово. Ну и все. Покажу ей комнату, а дальше не пойду, пока не разберусь. «И разбираться надо быстрее, – подумал я, заметив стройные ножки какой-то студентки в мини-юбке впереди меня, – а то от воздержания у меня и так все мысли только об одном…»

Задумавшись, я свернул к аудитории и заметил идущего навстречу Крылова, только практически столкнувшись с ним нос к носу.

– Гончаров, зайдите ко мне после занятий, – бросил мне куратор, лишь на мгновение сбавив шаг.

– У меня СКБ сразу после пар, Герман Павлович, – растерялся я, но он тут же поправился:

– Тогда после СКБ. Я до шести.

– Буду.

– Ну и ладненько, – кивнул Крылов и на всех парусах двинулся дальше по коридору.

Размышлять, чего хочет от меня куратор, было некогда, и я просто выбросил эту встречу из головы. Впереди маячило еще две пары и только после них долгожданный учебный стенд.

В СКБ пришлось спускаться на лифте, а потом еще плутать по коридорам, прежде чем мы разобрались и постучались в закрытую аудиторию. Внутри Евгений Игоревич Бережной, инженер, парень лет под тридцать в синем халате, как раз прикручивал к стойке учебного стенда площадку под грузы и в ответ на наше появление только кивнул. Стенд был простой: площадка давит на датчик силы, датчик через усилитель выдает напряжение, вольтметр его показывает.

– Евгений Игоревич, у нас с Оболенским вопрос по правилам, – начал я. – Опыт на стенде можно делать вдвоем?

– Измерения можно, в протоколе оба, каждый со своей подписью, – ответил он, не отрываясь от гайки. – А обоснование, расчет и ответы на вопросы у каждого должны быть собственные. Оценивать их я буду по отдельности. Кстати, и место на первый этап не одно, так что шкуру пока не делите. Ну, рассказывайте, Гончаров, что нашли.

Я положил журнал на стол. Пять строк в нем были такие:

'0 мин – 0 Н – 0,1001 В;

1 мин – 10 Н – 0,2009 В;

2 мин – 20 Н – 0,3020 В;

3 мин – 30 Н – 0,4031 В;

4 мин – 40 Н – 0,5039 В'.

А сводная ведомость к ним заканчивалась так: «Чувствительность по результатам калибровки 0,0101 В/Н. Рекомендуется корректировка коэффициента на +1 %».

– Прежняя чувствительность цепи была десять милливольт на ньютон, – сказал я. – По этим пяти точкам в ведомости провели прямую, получили на процент больше и предложили поднять коэффициент. Про время в ведомости ни слова. А в журнале время есть: каждую следующую нагрузку ставили ровно через минуту.

– Минута, – повторил Бережной, забирая журнал. – Ну и что вам в ней не нравится?

– То, что вместе с каждыми десятью ньютонами прибавлялась минута. Если показание у прибора само по себе понемногу ползет, то в наклон этой прямой вошел и уход по времени. Это как весы, у которых стрелка сама ползет, а ты каждую минуту докладываешь по гире. По одной стрелке не поймешь, весы стали чувствительнее или просто ноль уехал.

Я записал на листе: «U = a + kF + dt». И объяснил, что t – это время от первого отсчета, a – показание без груза в начале серии, дальше оно может уйти, k – сколько вольт добавляет каждый ньютон, а d – на сколько показание уходит за минуту само.

– Дальше у Оболенского цифры, – сказал я. – Он обе версии посчитал.

– Две версии, – подхватил Глеб, придвинув раскрытую тетрадь.

Там у него было выписано:

'1) k = 0,0101, d = 0.

2) k = 0,0100, d = 0,001 В/мин. Точка 40 Н, 4 мин: 0,100 + 0,0101·40 = 0,504 и 0,100 + 0,0100·40 + 0,001·4 = 0,504'.

– Первая версия такая, – сказал Глеб. – Чувствительность выросла, ухода нет. Вторая: чувствительность прежняя, а показание уходит на милливольт в минуту. Последняя точка в обеих версиях одна и та же.

– У вас ноль пятьсот четыре, – подчеркнул ногтем последнюю строку журнала Бережной, – а в журнале ноль пять тысяч тридцать девять.

– Так это не подгонка, – обрадовался Глеб. – В журнале она чуть другая, на доли милливольта, но обе версии от нее отстают одинаково. Они друг с другом совпадают, а не с каждой точкой журнала. И так по всем пяти строкам, одни и те же остатки, потому что сила в этом журнале равна десяти на время. Вместо двух слагаемых, kF и dt, получается одно, а из суммы два слагаемых обратно не достанешь. Хоть еще десять точек в том же порядке добавь, они уточнят прямую, а причину не разделят.

– Это и есть первый ответ, – согласился Бережной. – Ведомость не обоснована. А что обосновано?

– Пока ничего, – сказал я. – Мы не знаем, что чувствительность не менялась. Знаем только, что по имеющимся данным этого не доказать. Поэтому нужен другой порядок нагрузок.

– Сначала я бы подержал одну нагрузку и посмотрел, ползет или нет, – вставил Глеб.

– Это у меня в плане отдельным контролем, – сказал я. – Только оно покажет, ползет ли показание, а чувствительность не даст. Чтобы разделить, беру две нагрузки, десять и тридцать ньютонов, и снимаю их в порядке десять, тридцать, тридцать, десять. Через равные промежутки, после того как стрелка успокоится.

– Стой, – сказал Глеб, придержав мою руку. – А зачем тогда отдельный контроль? У тебя же на тридцати два отсчета подряд. Не снимай между ними груз, и вот тебе постоянная нагрузка прямо внутри серии: уползет между ними, увидим.

Возразить было нечего: отдельный контроль я тащил по привычке.

– Годится. На тридцати груз не снимаем, второй отсчет с того же груза. А отдельный контроль оставим один, длинный, в самом начале.

Я перевернул лист чистой стороной, нарисовал четыре точки в строчку и подписал под ними минуты: ноль, один, два, три.

– Среднее время двух крайних отсчетов – полторы минуты. Среднее время двух средних – тоже полторы. Если показание уходит по прямой, обе пары получили одинаковую добавку от времени. Складываю два отсчета на тридцати, вычитаю два на десяти, делю на два и на двадцать ньютонов разницы. Постоянный уровень и уход по времени в этой разности сокращаются, остается чистая чувствительность.

Глеб посмотрел на мои четыре точки, потом отобрал ручку и подписал под ними веса: −1, +1, +1, −1.

– Сумма весов нулевая, значит, a уходит, – сказал он, дописывая. – Взвешенное время: минус ноль, плюс один, плюс два, минус три. Тоже ноль, значит, dt уходит. Остается k на минус десять плюс тридцать плюс тридцать минус десять, то есть сорок k. Красиво, Ром. И без всякого стенда видно, почему работает.

– Вот это и пишите в обосновании, Оболенский, весами, а не словами, – сказал Бережной и подтянул табурет ближе. – А теперь скажите мне оба: а если показание уходит не по прямой?

– Тогда прямая добавка сократится, а кривая нет, – ответил я. – Поэтому делаем несколько повторов и хотя бы один в обратном порядке: тридцать, десять, десять, тридцать. Если повторы и обратный порядок сойдутся в пределах разброса, а при постоянной нагрузке показание уходит по прямой, прямую можно считать годной для этой проверки. Но не больше того: что изгиба нет вообще, мы этим не докажем. А разойдутся – значит, прибор ведет себя сложнее нашей модели, и надо смотреть дальше. Между точками усилитель и ноль не трогаем, время пишем настоящее, а не по плану. Только сколько ждать после смены груза, я не знаю, это ваш стенд.

– Минуты хватает, но я бы дал две, – сказал он. – А засыплетесь вы, если засыплетесь, на втором отсчете на тридцати: кто-нибудь тронет площадку. Один снимает, второй руки за спину. Допустим, получите свои десять милливольт. Что напишете про старый журнал?