Текст книги "Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (СИ)"

Автор книги: Miledit

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Ее безумие уже не знало границ и не ограничивалось стенами Чахтице. Во время ее визитов в свой венский особняк монахи, жившие неподалеку и привлеченные душераздирающими криками пытаемых жертв, в гневе швыряли горшки в стены дома леди Батори. Но кто же посмеет официально обвинить самую богатую и влиятельную женщину Венгрии, в должниках которой ходил сам король? К тому же, пропадали в основном крестьянки, сироты, да служанки – те, чья жизнь ничего не значила в глазах сильных мира сего.

Может быть, все это и сошло бы ей с рук, как сходило долгие годы. Крики в подземельях замка, исчезновения крестьянских дочерей, страшные слухи, которые боялись проверять даже монахи, – все это тонуло в золоте, во влиянии и в страхе. Но однажды голос «ворожеи Торко» предложил нечто большее.

– Ты тратишь себя на грязь и чернь, – шептала наставница из зеркала, ее лицо то и дело расплывалось в красноватых отблесках свечей. – Их кровь бедна, в ней мало силы. Их жизненная сила ничтожна. Чтобы достичь истинного бессмертия и красоты, нужна эссенция чистых кровей. Кровь тех, кто с рождения наделен властью и силой. Кровь аристократок. Она чище, насыщеннее. Она веками напитывалась властью, деньгами, роскошью. Ты сама – дитя высшей крови. Разве не чувствуешь, как она отличается? Грязнокровки никогда не будут ровней чистокровным!

Эржебет, давно утратившая способность сомневаться в словах своего «гуру», кивала. Ей и самой начинало казаться, что простой люд больше не дает желанного эффекта. Каждая новая ванна крови казалась слабее прежней, каждая жертва – «не такой».

Мания величия и научная одержимость слились воедино. Леди Батори уже не видела в знатных девицах людей – лишь ценный реагент, более качественный, чем предыдущие. В 1609 году она совершила свою главную и последнюю ошибку: под предлогом обучения придворным манерам и светской мудрости она открыла в своем замке пансион для дочерей самых влиятельных семей Венгрии. Это был гениальный и чудовищный план: жертвы сами должны были прийти к ней, ослепленные престижем учебы у «Прекраснейшей Эржебет».

Весть разнеслась быстро. Кому бы не польстила перспектива, что его дочь получит образование под покровительством самой Эржебет Батори? Родители посылали в Чахтице своих девочек с радостью и гордостью, предвкушая, что после такого «пансиона» их чада будут блистать при дворе.

Первые недели все шло по плану. Замок наполнился звонкими девичьими голосами. Уроки, прогулки, музыка – видимость была безупречной. А по ночам в подземельях звучали уже иные звуки: безумная Эржебет проводила свои «эксперименты» с новым, «элитным материалом», веря, что наконец-то найдет формулу вечности. Теперь жертвами становились не безвестные крестьянки, а дочери дворян. Их кровь казалась графине «слаще», а ее кожа после таких ритуалов сияла сильнее, чем когда-либо прежде.

– Чувствуешь? – улыбалась Торко. – Вот что значит настоящая сила. Вот что значит кровь, напитанная веками власти.

Но игра с огнем всегда сжигает игрока. Вскоре выяснилось: все девушки, прибывшие в пансион, мертвы. Когда в замок ворвались обезумевшие от беспокойства родители, сопровождаемые местным священником, их взорам предстала ужасающая картина: в главном зале лежали тела бездыханных девушек. Сама графиня, бледная и прекрасная в своем притворном горе, с рыданиями объяснила: мол, одна из воспитанниц, охваченная завистью к чужим украшениям, в приступе безумия заколола подруг, а затем покончила с собой.

Расчет был на то, что скандал удастся замять, как и предыдущие. Но на этот раз все было иначе. Пропажа безродных крестьянских девок – одно дело. Смерть дочерей могущественных баронов и графов – совсем другое. Гнев знати был страшен. Десятки жалоб хлынули к королю Матиасу II, и тот, неохотно, но был вынужден реагировать.

Король поручил расследовать все самым тщательнейшим образом своему палатину – Дъердю Турзо. Тому самому, кому Ференц Надашди когда-то на смертном одре доверил свои подозрения о странных делах жены. Тому самому, который к этому моменту уже убедился наверняка: Эржебет Батори создала таки крестраж и поплатилась за это собственным разумом и собственной душой. Кровавая графиня стала нешуточной угрозой и требовала устранения.

Матиас II, кстати, был должен леди Батори огромную сумму денег. И Турзо, искусный политик, использовал и это: он представил расследование как идеальный способ для монарха избавиться от долга, а заодно и укрепить свою власть, покарав вышедшую из-под контроля аристократку.

Расследование, начатое палатином, было беспрецедентным по своему размаху. Оно длилось месяцами. Было собрано более трехсот свидетельских показаний – от перепуганных крестьян до бывших слуг замка, чьи души были надломлены увиденным. Картина злодеяний, вырисовывавшаяся из этих рассказов, была настолько чудовищной, что даже видавшие виды судьи содрогались.

Сама же Эржебет, когда ее приперли к стенке, пыталась выкрутиться, заявив, что все зверства – дело рук ее вышедших из-под контроля слуг, а она, бедная женщина, была их заложницей в собственном доме, слишком слабой, чтобы быть способной им противостоять. Однако вскоре эта ложь рассыпалась, как карточный домик, когда ее сообщники – Доротея, Илона, Катарина и Янош – под пытками начали давать показания. Они, пытаясь спасти себя, топили друг друга, а в конечном счете выдали и свою госпожу.

Матиас II, находясь в ярости и опасаясь народного бунта, требовал для леди Батори немедленной казни. Его мотивы были и политическими, и финансовыми: казнь позволила бы снизить напряженность в обществе, показать народу и мелкому дворянству, что власть с ними заодно, конфисковать несметные богатства Батори и списать огромный долг. Но Дъердь Турзо, палатин Венгрии, стоял насмерть. Он не отступал от своей позиции: никакой казни – только заточение.

Для света это выглядело как акт милосердия или уважения к знатному роду, но истинная причина была известна лишь узкому кругу посвященных. Турзо, как маг, понимал: казнь для Батори – это не конец. Если душа Эржебет, привязанная к крестражам, не упокоится, она сможет переродиться. И существо, которое вернется, будет лишено даже тех призрачных остатков человечности и разума, что еще теплились в графине. Оно будет чистым, концентрированным злом. История знала такие случаи, и этот опыт был сугубо негативным: уничтоженные темные колдуны воскресали под чужими именами, но с еще более жгучей жаждой крови и власти.

А значит, прежде чем убить Эржебет, нужно было уничтожить ее крестражи.

Турзо не мог открыто заявить королю о крестражах. Дела магов должны были оставаться тайной для немагического мира. Ему пришлось вести тонкую политическую игру. И тут ему на руку сыграло одно обстоятельство: в ходе расследования всплыли факты жестокого обращения с крепостными и со стороны других аристократов. Масштабы, конечно, не шли ни в какое сравнение с бойней в Чахтице, но сам факт был неприятен. Открытый процесс с казнью мог подтолкнуть недовольных к разоблачениям других знатных семей. Чтобы избежать скандала, порочащего все дворянство, король был вынужден уступить. Эржебет Батори приговорили к пожизненному заточению в ее же замке.

Ее замуровали в одной из комнат, оставив лишь небольшое окошко для передачи пищи. Первое время ее навещали редкие родственники, а особо алчные даже растаскивали сокровища из опустевших покоев, но истинная цель заточения была иной: пока графиня томилась в своей камере, закованная в антимагические наручники, нейтрализующие ее способности, и писала мемуары, в замке велась другая, невидимая миру, но очень значимая работа – поиск крестражей.

Конечно же, об этом нельзя было сказать королю. Для Матиаса II все это были бы сказки, ересь, чушь. Да и сам Турзо не хотел раскрывать свою природу мага. Он обратился за помощью к сообществу венгерских чародеев, и те поддержали его. Вместе они провели древний и сложный обряд поиска крестражей – ритуал, разработанный много веков назад. Когда дым от священных трав рассеялся, маги с ужасом увидели результат: не одна, а две точки пульсировали карте. У Батори было целых два крестража и это, безусловно, объясняло глубину и скорость ее падения.

Однако ритуал указывал лишь на область – огромный замок Чахтице. Точное местоположение предстояло найти вручную. Это была ювелирная, кропотливая работа. Маги по очереди проверяли заклинанием на выявление скрытой души тысячи предметов: каждую вазу, каждое зеркало, каждую книгу в библиотеке. Поиски растянулись на годы.

И вот, 21 августа 1614 года, произошло знаковое событие – был найден второй крестраж Эржебет. Первый маги обнаружили годом ранее, но уничтожить сразу не решились. Итак, в тот самый момент, когда серебряное зеркальце, содержащее в себе частицу души леди Батори было уничтожена, женщина, которая уже разменяла пятый десяток, внезапно пожаловалась охране на необычный, пронизывающий холод в руках. Она пока не понимала, что это значит, но чувствовала: что-то сильно не так. Спустя несколько часов был уничтожен и второй крестраж – золотая игла, тщательно запрятанная в полую ножку кровати.

На следующее утро стража обнаружила графиню Эржебет Батори мертвой. На ее лице застыла гримаса невыразимого ужаса и пустоты, словно из нее выдернули саму суть. Она умерла не от старости и не от голода. Она умерла в тот момент, когда ее расщепленная душа, лишенная своих якорей, обратилась в ничто.

Антонин Долохов замолчал, его рассказ был окончен. В хижине наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине.

– Такова была история моей далекой родственницы, – наконец произнес он. – Она могла бы стать великой женщиной. Но один неверный шаг, одно согласие на темный ритуал – и все ее величие обратилось в прах. Крестраж – это не путь к бессмертию, это путь к потере себя. И самое страшное, что человек, идущий по нему, до самого конца уверен, что он прав. Совершила бы прекраснейшая Эржебет подобное, не будь у нее крестражей? Возможно. Но ее жестокость проявилась бы в привычных для того времени формах, а не обрела бы столь безумных масштабов. Что было бы, казни ее без уничтожения крестражей? О, вряд ли что-то хорошее. Тогда история Венгрии, да и всего магического мира, могла бы получить куда более жуткое продолжение. Как бы то ни было, все случилось так, как случилось. Кровавая графиня упокоилась отнюдь не с миром, но навсегда, а Чахтицкий замок остался стоять, и в стенах его, говорят, и поныне слышны стоны и крики. Легенды утверждают, что духи тех, кто был принесен в жертву во имя безумной мечты, так и не обрели покоя.

Глава 10

Первым нарушил воцарившееся молчание Гидеон.

– Слушайте, а можно вообще как-то определить, кто именно этот крестраж создал? – он угрюмо взглянул на тетрадь, все еще лежавшую по центру стола. – Ну, чтобы знать наверняка, с кем имеем дело.

– Вопрос резонный, – отозвалась Мюриэль. – Если понять, чья это душа, можно хотя бы оценить масштаб бедствия.

Дугал медленно кивнул.

– Можно. Частично. Я, пока вы проверяли дом и наводили здесь порядок, успел немного поговорить с Мэри, – мистер Пруэтт задумчиво потер переносицу, как будто вспомнил что-то неприятное. – Она утверждает, что помнит, как общалась с кем-то. Через тетрадь.

Фабиан приподнял бровь.

– Общалась? То есть, как – прямо разговаривала с ней?

– Нет, разумеется. Как ты себе это представляешь, сын?! Это же просто тетрадь! Мэри делала в ней записи, и ей отвечали.

Долохов нахмурился, его брови поползли вверх.

– Общалась? С крестражем? – переспросил он с нескрываемым изумлением. – Это… необычно. Крайне. Я, конечно, не специалист, но в истории, насколько мне известно, не зафиксировано случаев, чтобы крестраж проявлял подобную активность. Хотя, если честно, я впервые слышу и о том, чтобы кто-то сделал крестраж из обычной тетради. Как правило, выбирают нечто неподвижное, пассивное и уж явно неспособное коммуницировать напрямую: зеркальце и заколка у Эржебет, игла у Кощея, кольцо у Гарпия. В общем, что угодно, лишь бы хранило частицу души, но не… проявляло волю. Возможно, это какая-то особая, изощренная форма крестража. Уникальный случай!

Мюриэль хмыкнула.

– Сомневаюсь, что слово «уникальный» делает ситуацию хоть на каплю менее пугающей.

– Безусловно, – вынужденно согласился Антонин замолчал, обдумывая внезапно пришедшую ему в голову мысль. – Может быть, это что-то вроде… паразита, частично ожившего фрагмента души. Может, эта частица души стремится не просто сохраниться, а обрести собственное воплощение? Независимое от оригинала?

Обсуждение этой возможности повисло в воздухе, но, не имея достаточных знаний, никто не мог прийти к определенному выводу.

– Но зачем он вселился в Мэри? – задумчиво спросила Лисса. – Что он хотел? Я уверена, что когда Мэри на меня напала, это была вовсе не она!

– Хороший вопрос, – кивнул Долохов. – Возможно, он искал носителя. Или просто способ добраться туда, куда сам не мог.

Он посмотрел на всех по очереди, задержав взгляд на Дугале Пруэтте.

– Хогвартс, не так ли? Все, что делала та магглорожденная девчонка – пыталась любыми способами попасть в замок.

Дугал коротко кивнул.

– Ну вот, – мрачно подытожил Антонин. – Крестраж, обладающий зачаточной волей, стремящийся попасть в школу, полную юных, впечатлительных детишек… – он тихо усмехнулся, но без тени веселья. – Да, звучит, как отличный сценарий для катастрофы.

Мюриэль нахмурилась.

– Значит, эта штука пыталась обрести себе тело?

– Или распространиться, – предположил Фабиан. – Заразить других.

– Не думаю, – покачал головой Антонин. – Это работает не так, хотя, конечно, сложно сказать точно. Я никогда не встречал подобных артефактов. Но если предположить, что владелец крестража пока жив, то есть если воскрешать его не требуется, а крестраж обрел собственную волю и возжелал жизни уже для себя лично, то… Для этого понадобиться просто прорва энергии! Во много раз больше, чем для обычного воскрешения создателя крестража… Несколько десятков детей-магов вполне бы подошли…

– Ладно, философию оставим на потом, – решительно сказала Мюриэль. – Пора бы уж выяснить, чей это крестраж.

– Действительно, – согласился Долохов. – Думаю, мы можем попробовать спросить саму тетрадь.

Лисса недоверчиво посмотрела на него:

– Спросить… крестраж? Вы серьезно?

– Почему бы нет? – пожал плечами Долохов. – Если это существо обладает зачатками сознания, оно, скорее всего, попытается говорить. И, если мы будем осторожны, оно, возможно, даже скажет правду.

Мюриэль задумчиво постучала пальцем по столу.

– Опасно, конечно. Но логично. Вдобавок, нас шестеро. Даже если тот, кто будет писать, окажется под влиянием крестража, все остальные смогут его удержать.

– Согласен, – кивнул Дугал. – Тем более, есть реальный шанс сразу узнать имя.

Он медленно потянулся к свертку, но Мюриэль опередила его.

– Позволь, братец. Я уже держала ее, и если кто-то снова должен контактировать с этим, то это буду я.

Мистер Пруэтт нахмурился, но неохотно кивнул: в любом случае, переспорить сестрицу, если уж она что-то решила, было невозможно. Мюриэль надела перчатки и потянулась к тетради. Все невольно задержали дыхание и придвинулись ближе.

– Погодите-ка, – внезапно сказала глазастая Лисса, стоило только тетке откинуть обложку. – Там что-то есть.

Действительно, на внутренней стороне проглядывались почти стершиеся буквы, которые складываясь в имя: «Том Марволо Реддл».

В комнате повисла гробовая тишина, которую нарушил резкий, болезненный смех Антонина Долохова.

– Нет, – отрезал он. – Это невозможно.

Он встал, резко откинув от себя кресло. Его лицо побелело.

– Подумайте сами! Том? Том Реддл? Да вы что! Том – гений! Прагматик! Самый блестящий ум нашего поколения! Он никогда не опустился бы до этой ереси! Не лишил бы себя права на нормальное перерождение! Погубить душу – это же безумие! Да, он амбициозен! Да, он хочет власти! Но разве это преступление? Пол-Визенгамота хочет власти! Это не значит, что они все создают крестражи! Это не Том!

Он говорил быстро, захлебываясь, его слова неслись вразнобой, но в них сквозила отчаянная и почти животная надежда.

Мюриэль обменялась с братом быстрым взглядом.

– Вы уверены? – тихо спросил Дугал. – Вы ведь сами говорили, что крестраж не сразу превращает человека в монстра. Что перемены приходят постепенно.

– Том… – начал Долохов, медленно подбирая слова. – Он… необычайно умен. Талантлив до гениальности. Хладнокровен, да, иногда жесток, но не безумен. Я знаю его вот уж лет семь или восемь. Он всегда мечтал о великом. О порядке. О новом мире, где волшебники будут лучше, сильнее и… Разве это так ужасно – хотеть перемен?

Лисса наблюдала за ним, чувствуя, как что-то внутри сжимается. Было в его голосе что-то до боли страшное – вера, рушащаяся прямо сейчас, на ее глазах.

– Он был моим другом, – выдохнул Антонин. – Во всяком случае, я всегда так думал. Не монстром. Не бездушным фанатиком. Я видел, как он спорил, смеялся, как защищал тех, кого считал своими. У него был блеск в глазах, когда он говорил о будущем.

– Но крестраж, – мягко напомнила Мюриэль. – Это не ошибка, Антонин. Это выбор. И выбор осознанный.

– Нет, не верю, – резко сказал Антонин. – И не поверю, пока эта дрянь мне сама не подтвердит, кто ее владелец. Кто вообще сказал, что это тетрадь Тома? Кто угодно мог использовать его вещи, украсть… Да в конце концов просто написать его имя на обороте! Так, дайте мне ее! Я сам хочу пообщаться с крестражем!

Долохов огляделся по сторонам, будто только сейчас заметив отброшенное им ранее кресло, поднял его и вновь вернулся к столу.

– Эй, Кузьма! Кузьма! Подать мне сюда перо и чернильницу!

Воздух у его плеча дрогнул, и с тихим «фррп!» в комнате появилась невысокая фигурка. Это был отнюдь не долговязый, большеухий домовик. Перед удивленными англичанами предстал коренастый мужичок ростом с локоть, в старинном кафтане и с окладистой бородой. Лицо его выражало крайнюю степень недовольства.

– Господь с тобой, Антошенька, – проворчал он, уперев руки в бока и покосившись на собравшихся. – Я, понимаешь ли, по хозяйству хлопочу, а этот орет, как оголтелый: «Кузьма, Кузьма, чернила подай!» Сколько раз тебе говорил – держи запас у себя в сумке, а не гоняй старика взад-вперед! Ноги у меня, чай, не из чугуна сделаны, да и своих забот хватает!

И, продолжая ворчать, неизвестный, но очень недовольный Кузьма, поставил на стол миниатюрную чернильницу и положил рядом с ней легчайшее гусиное перо. Письменные принадлежности, стоило только Антонину дотронуться до них, тут же выросли до нормального размера.

– Да, да, – кивнул Долохов, – Все, не мешай, пошел вон.

– Чееего? «Пошел вон»? – возмутился домовой. – Я тебе не лакей западный, чтобы по первому щелчку скакать! Я-то, может, и пойду, но тебе, баламут несчастный, еще домой-то возвращаться…

Антонин, казалось, только сейчас осознал, кто перед ним стоит. Он сглотнул, взлохматил волосы и проговорил:

– Прости, Кузьма. Нервы ни к черту! Проблема у нас тут. Спасибо. Иди, пожалуйста.

– Вот это другое дело, – буркнул домовой и, кинув на остальных членов компании оценивающий взгляд, бесследно исчез.

В комнате повисло ошеломленное молчание.

– Это… что это было? – наконец выдохнул Фабиан. – Домовик?

– Домовой, – поправил его Долохов, уже обмакивая перо. – Не домовик. Разница, поверьте, колоссальная.

Он глубоко вздохнул и, более не отвлекаясь на разговоры, пододвинул к себе тетрадь и твердым почерком вывел:

«Кто ты?»

Прошла секунда. Потом другая… и на странице проступил изящный, убористый ответ:

«А кто спрашивает?»

Долохов наклонился ниже.

«Я тот, кто держит твою душу. Ты вселился в девушку. Зачем?»

Пауза. Затем на чистой странице снова проявились слова, будто капли чернил проступали изнутри бумаги:

«Не я вселялся. Она сама пришла. Ей хотелось знать. Людям всегда хочется знать».

– Ах ты, змей, – пробормотал Антонин.

«Ты говоришь, как человек, а не как обрывок души. Что тебе нужно в Хогвартсе?»

«Хогвартс – мой дом. Моя сила. Мое наследие. Есть вещи, которые требуется завершить».

Перо дрогнуло в руке Долохова. Он бросил взгляд на Мюриэль и Дугала. Те внимательно следили за страницей, но молчали.

«Сложно вершить великие дела, будучи заточенным в бумаге».

Ответ последовал мгновенно:

«Великие дела требуют великих средств. И подходящего сосуда. Эта… оболочка… временна».

«И кто же ты, великий заточенный?» – Долохов был чрезвычайно напряжен.

«Я – Том Реддл. Староста Слизерина. И вскоре весь магический мир узнает мое имя».

Долохов с силой захлопнул тетрадь. Он откинулся на спинку кресло и молча уставился в потолок, сжав руки в кулаки. Все его надежды, все попытки найти опровержение – все рухнуло в одночасье. Горькая правда витала в воздухе, и от нее некуда было деваться.

– Мистер Долохов? – аккуратно потянулась к нему Лисса.

Антонин выдохнул и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя осознание.

– Том всегда говорил о бессмертии… – глухо произнес он. – Но я думал – это философия. Теория. Он интересовался древними ритуалами, но… не этим. Мерлин всемогущий…

Он молча оглядел всех собравшихся в комнате людей, и в его глазах читалась такая глубокая, неподдельная боль, что даже Мюриэль, не особо склонная к сантиментам, на мгновение смягчилась. Долохов ранее не просто отрицал факты: он отчаянно цеплялся за образ друга, который, как он теперь понимал, возможно, никогда и не существовал. Для Антонина, человека безмерно ценящего дружбу, эта новость была не просто ударом. Это было крушение всего, во что он верил, предательство, которое отзывалось физической болью где-то глубоко внутри. Он только что осознал, что его друг, человек, которым он восхищался, возможно, уже много лет как мертв, а на его месте существует нечто чудовищное.

Тишину нарушил Дугал Прэтт:

– Что ж, как бы там ни было, мы имеем дело с крестражем Тома Реддла. Учитывая его ум, положение и устремления… последствия могут быть – да что там могут! Будут! Обязательно будут! – ужасны.

Лисса поймала взгляд Долохова, и отчего-то тут же вспомнилось, как много лет то ли назад, то ли вперед, Молли Уизли уже видела эти же глаза, в которых точно так же, как и сейчас, застыла спокойная тоскливая обреченность. Одни воспоминания тут же потянули за собой другие, и девушка внезапно осознала, что здесь и сейчас, в этой реальности, ее попущением у Тома Реддла теперь не один, а как минимум два крестража.

– Крестраж не один, – сказала она тихо, все также продолжая смотреть в глаза Антонину.

А в голове почему-то все время звучал его голос: «Это не Пруэтт. Я не убивал их. Богом клянусь!»