Текст книги "Хоумлендер - Реинкарнация с системой (СИ)"

Автор книги: KWIL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13. Возвращение

Поместье Ортвинов выросло из тумана, как всплывший со дна утопленник.

Сначала – шпиль. Тонкий, чёрный, пронзающий серое небо. Потом – башни. Четыре, по углам главного здания, с бойницами и облупившейся черепицей. Потом – стены. Высокие, тяжёлые, сложенные из тёмного камня ещё при прадеде. И над воротами – герб. Серебряный волк на чёрном поле. Волк смотрел вниз, на дорогу, и в его каменных глазах не было ни тепла, ни привета.

Хоумлендер остановил коня шагов за сто до ворот. Посмотрел.

«Дом. Тот самый дом. Ничего не изменилось. Ни одной трещины не заделали. Ни одного камня не заменили. Как будто время здесь остановилось. Как будто они всё ещё ждут, что я вернусь – сломленный, просящий, готовый на всё.»

Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Старое. Тяжёлое. То, что он носил в себе годами – в прежнем мире, в этом мире, всегда. Презрение. Ненависть. И – где-то под ними, глубже – что-то ещё. Что-то, что он не хотел признавать. Что-то похожее на страх.

«Нет. Не страх. Я не боюсь этого дома. Я не боюсь этих людей. Я – Хоумлендер. Я – бог. Я боюсь только одного – сорваться. Показать им, кто я. Слишком рано. Не сейчас.»

Он выпрямился в седле. Медленно. Спокойно. Так, как учили в «Воут». Как учили на приёмах, на пресс-конференциях, на встречах с советом директоров. Расслабленные плечи. Ровная спина. Открытое лицо. Уверенность без высокомерия. Сила без угрозы. Он знал эту позу. Он отрабатывал её годами. Она была его второй кожей.

– Это твой дом? – спросила Селина тихо.

Он не сразу ответил. Смотрел на ворота. На герб. На волка.

– Был, – сказал он. – Когда-то.

Она посмотрела на него. Внимательно. Потом – на поместье. На стены. На башни. На герб.

– Оно… – она помолчала, подбирая слово, – оно выглядит так, будто не хочет, чтобы в него входили.

Хоумлендер усмехнулся. Тихо. Без тепла.

– Оно никогда не хотело, – сказал он. – Даже когда я в нём жил.

Он пришпорил коня. Селина – за ним. Гонец, ехавший впереди, уже подъехал к воротам и что-то говорил страже. Стража – двое мужчин в кожаных доспехах с копьями – смотрела на дорогу. На всадников. На него.

Хоумлендер видел, как они узнают его. По лицу. По фигуре. По чему-то ещё – по тому, как они выпрямились, как переглянулись, как один из них исчез за воротами, побежал внутрь. Докладывать.

«Беги. Докладывай. Пусть все знают. Пусть все готовятся. Пусть отец сидит в своём кабинете и думает, что сказать. Пусть брат трясётся в своей комнате. Пусть мать… пусть мать делает что угодно. Мне всё равно. Я пришёл. Я здесь. И теперь – мой ход.»

Он подъехал к воротам. Остановил коня. Посмотрел на стражу. Спокойно. Расслабленно. Как хозяин, вернувшийся домой.

– Добрый вечер, – сказал он. Голос ровный, тёплый. – Я – Даниэль. Герцог ждёт меня.

Стражник – тот, что остался, – смотрел на него. Широко раскрытыми глазами. Он знал его. Конечно, знал. Все в поместье знали старшего сына. Того самого. Пустого. Бездарного. Ошибку.

Но что-то было не так. Что-то в этом человеке – в его позе, в его голосе, в его глазах – было другое. То, чего стражник не помнил. То, от чего ему стало не по себе.

– Милорд, – сказал он. Голос дрогнул. – Мы… мы не ждали вас так скоро. Герцог сказал – через три дня.

– Я поторопился, – сказал Хоумлендер. Улыбнулся. Мягко. – Соскучился.

Стражник моргнул. «Соскучился». Старший сын. Тот, что ушёл ночью, как вор. Тот, что оставил после себя дыру в стене и расплавленный меч. Тот, кого все считали сломанным. И он говорит «соскучился».

– Открывай, – сказал Хоумлендер. Не приказ. Просто слова. Но в них было что-то, от чего стражник не стал спорить. Он кивнул. Махнул рукой. Ворота поползли в стороны – тяжёлые, скрипучие, старые.

Хоумлендер въехал во двор.

* * *

Двор был полон.

Не людьми – их было немного. Слуги, конюхи, пара стражников, кухарка с поварёнком, выглядывавшая из-за угла кухни. Но они стояли так, как стоят люди, которые ждали. Которые знали, что он приедет. Которые боялись этого.

И когда он въехал – они замерли.

Хоумлендер чувствовал их взгляды. Все до одного. На себе. На лице. На руках. На мече. На Селине – на женщине, которая ехала рядом с ним, в белом плаще с серебряной вышивкой, с мечом на поясе, с прямой спиной. На ней тоже.

Он остановил коня. Спрыгнул. Легко. Уверенно. Так, как спрыгивают люди, которые привыкли, что земля их держит. Он не пошатнулся, не схватился за седло, не показал ни малейшей слабости. Тело, слабое человеческое тело, слушалось – потому что он заставил его слушаться. Потому что он не мог позволить себе упасть. Не здесь.

Он подошёл к Селине. Протянул руку. Она взяла. Спешилась. Так же легко, как он. Палладин. Она умела держаться.

Он повернулся к слугам. Обвёл их взглядом. Медленно. Каждого. Так, как учили в «Воут». Смотреть в глаза. Не отводить. Дать им почувствовать, что ты их видишь. Что ты – выше. Что ты – хозяин.

«Смотрите. Смотрите все. Я вернулся. Не сломленный. Не просящий. Не тот, кем вы меня помните. Я вернулся как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я всегда был главным. Просто вы этого не знали.»

Старая кухарка – Марта, та самая, что когда-то стучалась в его дверь с жалостью в глазах, – вышла вперёд. Посмотрела на него. Долго. Молча.

А потом – улыбнулась. Широко. Искренне. Так, как улыбаются люди, которые ждали кого-то очень долго.

– Милорд Даниэль, – сказала она. Голос дрожал. – Вы вернулись. Слава богам, вы вернулись.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча. Долго.

«Она рада. Она действительно рада. Она не притворяется. Она думает обо мне. О том, кем я был. О том, как я помогал людям. О том, как я ушёл. И она рада, что я вернулся.»

Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Так, как улыбался толпе в Вейлгарде. Так, как улыбался людям, которые в него верили.

– Я вернулся, Марта, – сказал он. – Спасибо, что ждала.

Она заплакала. Тихо. Вытерла глаза фартуком. Отошла.

И тогда это началось.

Слуги – все, кто был во дворе, – двинулись к нему. Не толпой. Не гурьбой. Просто шагнули ближе. Кто-то улыбался. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел – широко раскрытыми глазами, как на чудо. Конюх – молодой парень, которого Хоумлендер когда-то спас от падения с крыши, – подошёл и поклонился. Низко. До земли.

– Милорд, – сказал он. – Мы… мы слышали. О вас. О том, что вы сделали. В Вейлгарде. О подземелье. О монстрах. Мы… – он запнулся. – Мы гордимся вами. Все.

Хоумлендер смотрел на него. На его лицо. На его глаза. На то, как он стоял – согнувшись, не смея выпрямиться.

«Гордитесь. Вы гордитесь мной. Вы – слуги, которых я не помню по именам. Вы – люди, которые шептались за моей спиной. Вы – те, кто называл меня пустым. И теперь вы гордитесь. Потому что я стал кем-то. Потому что я – герой. Потому что я – тот, о ком говорят.»

Он положил руку на плечо парня. Мягко. По-отечески.

– Встань, – сказал он. – Не нужно кланяться. Я – не бог. Я – просто человек.

Парень выпрямился. Смотрел на него. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.

– Для нас вы – больше, чем человек, – сказал он тихо.

Хоумлендер кивнул. Медленно. Отвёл руку. Посмотрел на остальных. На всех, кто стоял во дворе. На всех, кто смотрел на него. На всех, кто ждал.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Любовь. Они смотрят на меня, как на спасителя. Как на героя. Как на того, кем я притворяюсь. И это… это приятно. Это очень приятно. Даже здесь. Даже в этом доме. Даже среди этих людей.»

Он поднял руку. Жест – спокойный, сдержанный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам всем. Я… я не ожидал. Но я рад. Рад, что вы… – он помолчал, – что вы меня не забыли.

Тишина.

А потом – кто-то всхлипнул. Кто-то зааплодировал. Кто-то просто улыбнулся – широко, искренне, как улыбаются люди, которые увидели что-то хорошее в мире, где хорошего мало.

Хоумлендер стоял. Смотрел. Улыбался. Кивал.

«Запомните это. Все. Запомните, как вы смотрите на меня. Запомните, как вы рады. Потому что скоро… скоро всё изменится. Но пока – пока я позволю вам любить меня.»

Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Молча. Смотрела на слуг. На их лица. На их слёзы. И что-то в её глазах было другое. Что-то, чего он не мог назвать. Может, удивление. Может, понимание. Может, что-то ещё.

Он взял её за руку. Легко. Естественно. Как будто делал это всегда.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Я представлю тебя.

Она кивнула. Молча.

Он повёл её к главному входу. К дверям, которые он не открывал четыре месяца. К дому, который он покинул ночью, как вор. К месту, которое он ненавидел всей душой.

«Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как хозяин. Как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я – Хоумлендер. Потому что я – бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»

Он открыл дверь. Вошёл.

* * *

Внутри было темно.

Тот же тёмный камень. Те же высокие потолки. Те же факелы в железных держателях – правда, зажжённые, потому что уже вечерело. Тот же запах – воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как четыре месяца назад. Как год назад. Как всегда.

Хоумлендер остановился в прихожей. Посмотрел. Медленно. Всё. Каждый угол. Каждую деталь. Он помнил это. Всё помнил. И ничего не изменилось.

«Дом. Тот самый дом. Где меня били. Где меня унижали. Где меня считали пустым. Где брат улыбался мне в лицо, а за спиной смеялся. Где отец смотрел на меня как на ошибку. Где мать отводила глаза. Где слуги шептались. Здесь. Всё здесь. Ничего не изменилось.»

Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Ярость. Старая, холодная, знакомая. Та, которую он носил в себе всю жизнь. Та, которую сдерживал улыбкой. Та, которая рвалась наружу.

«Спокойно. Спокойно. Не сейчас. Не здесь. Пока – маска. Пока – игра. Потом – всё остальное.»

Он выдохнул. Медленно. Считая до десяти. Как учили в «Воут». Как он всегда делал, когда был близок к срыву.

Он обернулся. Посмотрел на Селину. Она стояла рядом. Смотрела на него. Внимательно.

– Ты в порядке? – спросила она тихо.

Он улыбнулся. Мягко. Тепло.

– Да, – сказал он. – Просто… просто давно здесь не был.

Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но не стала настаивать.

Они пошли дальше. По коридору. Мимо закрытых дверей. Мимо галереи портретов – предки, все на одно лицо, все с холодными глазами. Мимо лестницы на второй этаж. К большому залу.

Двери большого зала были закрыты.

Хоумлендер остановился перед ними. Посмотрел. Долго. Молча.

«За этими дверями. Отец. Мать. Каэл. Все они. Все там. Ждут. Готовятся. Думают, что сказать. Думают, как меня встретить. Сломленного. Просящего. Готового на всё. Они не знают. Не знают, кого они увидят. Не знают, кто я теперь.»

Он положил руку на дверь. Толкнул. Она открылась.

* * *

Большой зал был таким же, как в его памяти.

Высокие потолки с тёмными балками. Длинный дубовый стол, накрытый к ужину – хотя никто не ел. Свечи в канделябрах. Огонь в камине – большой, жаркий, дающий больше теней, чем света.

За столом сидели трое.

Отец. Во главе. Прямой, как всегда. Седой. С холодными серыми глазами. В тёмном камзоле, без украшений. Он не встал, когда двери открылись. Только поднял голову. Посмотрел. Долго. Молча.

Мать. Слева. Бледная. Тихая. С потухшими глазами и руками, сложенными на коленях. Она вздрогнула, когда двери открылись. Посмотрела на него. И – что-то в её лице изменилось. Что-то, чего он не мог назвать. Страх? Надежда? Что-то среднее?

Каэл. Справа. С перевязанным плечом – всё ещё. С лицом, которое побелело, как только он увидел брата. Рука Каэла дёрнулась – рефлекторно, к поясу, где раньше был меч. Но меча не было. Его расплавили. Он сам его расплавил. И Каэл это помнил. Он видел это в его глазах. Ужас. Тот самый ужас. Тот самый животный страх.

Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел на них. На всех троих. Медленно. Спокойно.

«Вот они. Вот моя семья. Отец, который сказал, что я – ошибка. Мать, которая отводила глаза. Брат, который обмочился от страха, глядя мне в глаза. Вот они. Все здесь. Все смотрят. Все ждут. Что я скажу. Что я сделаю. Как я себя поведу.»

Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой. Той, которая работала всегда.

– Добрый вечер, – сказал он. Голос ровный, спокойный. – Я вернулся.

Тишина.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Настороженность. Оценка. И – где-то глубоко – что-то похожее на удивление.

Мать смотрела на него. Слёзы текли по её щекам. Молча. Она не вытирала их. Она не могла.

Каэл смотрел на него. И в его глазах был только страх. Чистый. Животный. Тот самый, который Хоумлендер видел в тот вечер. Когда держал его за плечо. Когда поднимал его одной рукой. Когда его глаза горели красным.

Хоумлендер обвёл их взглядом. Медленно. А потом – шагнул вперёд. В зал. Спокойно. Расслабленно. Как хозяин, вернувшийся домой.

«Я здесь. Я вернулся. Не как сын. Не как наследник. Не как ошибка. Я вернулся как тот, кто здесь главный. Потому что я и есть главный. Потому что я – Хоумлендер. Потому что я – бог. И этот дом… этот дом скоро узнает, что это значит.»

Он подошёл к столу. Остановился. Посмотрел на отца. Прямо. Спокойно.

– Отец, – сказал он. – Спасибо, что позвал.

И тогда – он обернулся. Протянул руку. Селина – она стояла в дверях, чуть позади, – шагнула вперёд. Взяла его руку. Встала рядом.

Хоумлендер посмотрел на семью. На отца. На мать. На брата. И улыбнулся шире.

– Позвольте представить, – сказал он. – Селина. Палладин ордена Серебряного Пламени. А-ранг. Моя спутница. Мой друг. И… – он помолчал, – мой якорь.

Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. Потом – на его семью. Прямо. Открыто. Без страха. Как палладин. Как А-ранг. Как та, кто не боится герцогов.

Отец смотрел на неё. Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает товар. Потом – перевёл взгляд на сына. На его руку, держащую руку женщины. На его лицо. На его глаза.

– Садись, – сказал он наконец. – Ешь. Потом – поговорим.

Хоумлендер кивнул. Он не сказал «спасибо». Не сказал «да, отец». Просто кивнул. Как равный. Как тот, кто принимает приглашение. И сел. За стол. Напротив отца. Селина – рядом с ним.

Он взял кубок. Отпил. Посмотрел на отца. Поверх края.

«Начинается. Игра. Большая игра. Он хочет что-то узнать. Хочет понять, кто я. Хочет решить, что со мной делать. Но он не знает. Не знает, с кем имеет дело. Он думает, что я – тот же мальчик. Тот же слабак. Тот же пустой. Он ошибается. И он узнает об этом. Скоро. Очень скоро.»

Он поставил кубок. Улыбнулся. Мягко. Тепло.

– Как вы? – спросил он. – Как дом?

Отец смотрел на него. Долго. Молча.

– Дом стоит, – сказал он. – А ты… ты изменился.

Хоумлендер кивнул. Медленно.

– Да, – сказал он. – Изменился.

Глава 14. Ужин

Свечи горели неровно.

Их было двенадцать – по числу гостей, которых никогда не бывало, – и все они стояли в старом кованом канделябре посреди стола. Воск капал на дубовую столешницу, застывал лужицами, и никто не убирал. Слуги знали: за столом герцога не убирают, пока герцог не закончит. А герцог никогда не спешил.

Хоумлендер сидел напротив отца.

Это было странно – сидеть здесь. За этим столом. На этом месте. Раньше он сидел на дальнем конце. В самом конце. Там, где заканчивался свет от свечей и начиналась тень. Он помнил эту тень. Помнил, как она ложилась на его руки, на его тарелку, на его лицо. Помнил, как отец смотрел сквозь него – не на него, а именно сквозь, как будто за его спиной было что-то интереснее.

Теперь он сидел напротив. Лицом к лицу. И свечи горели между ними, и свет падал на обоих одинаково.

«Вот так. Теперь – вот так. Я – не на краю. Я – здесь. Напротив него. Как равный. Как тот, кто имеет право сидеть здесь. Потому что я и имею. Потому что я – Хоумлендер. Потому что я – бог.»

Он взял кубок. Отпил вина – тёмного, терпкого, из собственных погребов герцога. Медленно. Не торопясь. Он не хотел показать, что нервничает. Потому что не нервничал. Не должен был.

Селина сидела слева от него. Ровно. Спина прямая. Руки на столе – открыто, спокойно. Она не пила вино. Только воду. Палладинская привычка: не пить ничего, что затуманивает разум. Она смотрела на герцога – прямо, без страха. Так, как смотрят на равных.

Герцог смотрел на неё.

Долго. Изучающе. Как купец, который оценивает лошадь перед покупкой. Потом перевёл взгляд на сына. На его кубок. На его позу. На его лицо.

– Ты пьёшь моё вино, – сказал он. Голос ровный, без эмоций.

– Да, – сказал Хоумлендер. – Оно хорошее.

– Оно моё.

– Я знаю.

Пауза.

Отец смотрел на него. Хоумлендер смотрел на отца. Никто не отводил глаз. Никто не улыбался.

Слуги стояли вдоль стен. Не двигались. Не дышали. Кухарка – Марта – держала поднос с хлебом и не решалась подойти. Все чувствовали: что-то происходит. Что-то, чего в этом доме не было давно. Может, никогда.

Мать сидела слева от отца. Тихая. Бледная. Она смотрела на Хоумлендера – не отрываясь, – и в её глазах стояли слёзы. Не падали. Просто стояли. Как вода в переполненной чаше, которая не может перелиться, потому что её держат.

Каэл сидел справа. Прижимал руку к перевязанному плечу. Смотрел в тарелку. Не поднимал глаз. Лицо – белое. Как мел. Как воск. Как свеча, которая вот-вот погаснет.

«Смотри на него. Смотри, как он боится. Как он жмётся. Как он не может поднять глаза. Он знает. Он один знает, кто я. Он видел. Он помнит. И он боится. До смерти боится.»

Хоумлендер поставил кубок. Медленно. Аккуратно. Посмотрел на отца.

– Ты хотел поговорить, – сказал он. – Я слушаю.

Отец кивнул. Медленно. Взял свой кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.

– Я слышал о тебе, – сказал он. – Слухи. Из Вейлгарда. О человеке, который убил Минотавра. Который уничтожил подземелье. Который спас город от монстров. Который летал. Который светился красным.

Он помолчал.

– Слухи говорят, что это ты.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

– Слухи много чего говорят, – сказал он. – Не всё – правда.

– Но это – правда?

Пауза.

Хоумлендер откинулся на спинку кресла. Медленно. Расслабленно. Как человек, которому нечего скрывать. Как человек, который уверен в себе.

– Да, – сказал он. – Это правда.

Тишина.

Слуги замерли. Мать вздрогнула. Каэл вжался в кресло. Даже свечи, казалось, замерли – пламя не колыхалось, воздух в зале стал плотным, как вода.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.

– Как? – спросил он наконец.

– Что – как?

– Как ты это сделал? – Отец наклонился вперёд. Чуть-чуть. Едва заметно. Но Хоумлендер увидел. – Ты – пустой. Ты родился пустым. Я проверял тебя. Каждый год. Каждый месяц. Ты никогда не имел Ауры. Ни искры. Ни вспышки. Ничего. А теперь… – он помолчал, – теперь ты убиваешь Минотавров. Уничтожаешь подземелья. Спасаешь города. И всё это – один. Без Ауры. Без магии. Без ничего.

Он смотрел на сына. Глаза – холодные. Серые. Но в них было что-то новое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Не презрение. Не безразличие. Что-то другое.

– Как? – повторил он.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Как. Ты хочешь знать, как. Ты, который считал меня пустым. Ты, который говорил, что я – ошибка. Ты, который сказал, что я – не наследник. Ты хочешь знать, как я стал тем, кем стал. Ты хочешь знать, откуда у меня сила. Ты хочешь знать, что я такое.»

Он улыбнулся. Мягко. Тепло. Той самой улыбкой.

– Я не знаю, – сказал он.

Отец прищурился.

– Не знаешь.

– Нет. – Хоумлендер пожал плечами. Спокойно. – Это… пришло само. После того, как я ушёл. После того, как я… – он помолчал, – после того, как я пытался умереть. Что-то изменилось. Что-то внутри. Я не знаю, что. Не знаю, почему. Но… – он посмотрел на свои руки, – теперь я могу.

Он лгал. Идеально. Каждое слово – ложь. Но ложь, построенная на правде. Он действительно ушёл. Действительно пытался умереть – тот мальчик, чьё тело он занял. И что-то действительно изменилось. Что-то внутри. Только не то, что он описывал.

Отец смотрел на него. Долго. Молча.

– Ты лжёшь, – сказал он наконец.

Хоумлендер не дрогнул.

– Нет, – сказал он. – Я не знаю, что произошло. Я знаю только, что это есть. И что это – моё.

Он посмотрел отцу в глаза. Прямо. Твёрдо.

– Ты можешь не верить. Это твоё право. Но я не собираюсь оправдываться. Я не собираюсь объяснять. Я не собираюсь доказывать. Я просто… – он помолчал, – я просто говорю тебе то, что есть.

Тишина.

Отец откинулся назад. Медленно. Взял кубок. Отпил. Поставил. Посмотрел на сына. Долго.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда другой вопрос.

– Какой?

– Зачем ты вернулся?

Хоумлендер молчал. Смотрел на него. Долго.

«Зачем я вернулся. Он спрашивает. Он хочет знать. Он думает, что я вернулся за наследством. За властью. За местом. Он думает, что я хочу то, что он когда-то мне не дал. Он ошибается. Я вернулся не за этим. Я вернулся потому, что не мог не вернуться. Потому что ты позвал. Потому что если бы я не пришёл – ты бы пришёл сам. С людьми. С солдатами. И всё, что я построил, рухнуло бы. Я вернулся, чтобы защитить то, что моё. Но я не скажу тебе этого.»

– Ты позвал, – сказал он. – Я пришёл.

– Так просто?

– Так просто.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго.

– Ты изменился, – сказал он наконец. – Не только снаружи. Внутри. Ты стал… – он искал слово, – другим. Ты сидишь здесь, напротив меня, и говоришь со мной так, как будто ты – не мой сын. Как будто ты – кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Потому что я и есть кто-то другой. Я – не твой сын. Твой сын умер. На краю обрыва. В холодной реке. Он шагнул вниз, потому что не мог больше быть никем. А я… я занял его место. Я – тот, кто пришёл после него. И я – не тот, кем ты меня считаешь.»

– Может быть, – сказал он. – Но я – тот, кто есть.

Мать всхлипнула. Тихо. Она не выдержала. Слёзы – те самые, что стояли в её глазах, – наконец потекли. Она подняла руку, прикрыла рот. Посмотрела на сына. И в её глазах было что-то, чего он не ожидал.

Страх. Настоящий. Глубокий. Тот самый, который он видел у Каэла. У разбойников. У всех, кто видел его настоящего.

«Она боится. Моя мать. Та, которая отводила глаза. Та, которая никогда не защищала. Та, которая смотрела на меня как на ошибку. Она боится меня. Сейчас. Здесь. За этим столом. Она видит что-то – что-то в моём лице, в моём голосе, в моей позе – и она боится.»

Он посмотрел на неё. Прямо. Долго.

– Мама, – сказал он тихо. – Всё хорошо. Я не причиню вреда.

Она вздрогнула. Отвернулась. Не выдержала взгляда.

«Она не верит. Она хочет верить. Но не может. Она чувствует. Она всегда чувствовала. Что-то в ней знает. Что-то в ней видит. И это что-то говорит ей – беги. Беги от него. Он – не твой сын. Он – что-то другое.»

Хоумлендер отвёл взгляд. Посмотрел на Каэла.

Тот сидел, вжавшись в кресло. Рука – на плече. Глаза – в тарелку. Он не смотрел. Не мог. Он знал. Он один знал. Он видел. Красные глаза. Расплавленный меч. Руку, сжимающую плечо. Он помнил всё.

– Каэл, – сказал Хоумлендер.

Тот вздрогнул. Резко. Всем телом. Поднял глаза – нехотя, как будто его заставляли. Посмотрел на брата. И в его глазах был такой ужас, что даже Хоумлендер – даже он – что-то почувствовал.

«Он боится. Он боится меня больше, чем смерти. Больше, чем отца. Больше, чем всего на свете. Он знает, кто я. И он не может сказать. Не может предупредить. Потому что знает – если скажет, я приду. И тогда… тогда я сделаю то, что обещал.»

– Как твоё плечо? – спросил Хоумлендер. Голос ровный. Вежливый. Тёплый.

Каэл смотрел на него. Молча. Долго. А потом – что-то в нём сломалось. Он опустил глаза. Снова. И ничего не сказал.

Хоумлендер кивнул. Медленно. Как будто понял. Как будто принял.

Он снова посмотрел на отца.

– Ты хотел поговорить, – сказал он. – Мы поговорили. Что дальше?

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом – что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог назвать. Решение? Расчёт? Что-то ещё?

– Останься, – сказал он. – На несколько дней. Отдохни. Покажи своей спутнице поместье. Мы… – он помолчал, – мы поговорим ещё. Позже. Не за столом.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Останься. Он хочет, чтобы я остался. Он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю. Может, он хочет узнать больше. Может, он хочет проверить. Может, он хочет… что-то сделать. Что-то, о чём я должен узнать. Но я не знаю, что. И это – опасно.»

– Хорошо, – сказал он. – Я останусь.

Он посмотрел на Селину. Она смотрела на него. Молча. В её глазах было что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Она чувствовала. Она видела. Она знала, что что-то не так. Но она молчала.

Он улыбнулся ей. Мягко. Тепло.

– Всё хорошо, – сказал он тихо. – Я рядом.

Она кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.

Отец встал. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.

– Отдыхай, – сказал он. – Завтра – новый день.

Он вышел. Мать – за ним. Она не оглянулась. Не посмотрела на сына. Не сказала ничего. Просто ушла. Слёзы – на её щеках. Молчание – на её губах.

Каэл остался. Сидел. Не двигался. Смотрел в тарелку.

Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.

«Ты хочешь что-то сказать. Я вижу. Ты хочешь закричать. Хочешь рассказать им. Хочешь предупредить. Но ты не можешь. Потому что боишься. Потому что знаешь – я приду. Я всегда прихожу. И тогда… тогда всё будет так, как я обещал.»

Он встал. Посмотрел на Селину.

– Пойдём, – сказал он. – Покажу тебе комнату.

Она встала. Молча. Пошла за ним. У двери она обернулась. Посмотрела на Каэла. На его белое лицо. На его дрожащие руки. На его глаза, полные ужаса.

Она ничего не сказала. Но что-то в её лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не мог прочитать.

Они вышли.

* * *

Коридор был тёмным. Факелы горели редко – через каждые десять шагов, – и между ними тени сгущались, как чернила. Хоумлендер шёл первым. Селина – за ним. Молча. Шаги гулко отдавались в тишине.

– Твоя семья… – начала она.

– Не сейчас, – сказал он. Не резко. Просто. Тихо.

Она замолчала. Пошла дальше.

Он довёл её до комнаты – той самой, которую ему выделили, когда он был ребёнком. Тесной, с узкой кроватью, с окном на конюшню, с дырой в стене, которую он пробил кулаком в тот вечер. Дыру заделали. Плохо. Криво. Но заделали.

Он открыл дверь. Пропустил её вперёд. Вошёл сам. Закрыл дверь.

– Это моя комната, – сказал он. – Теперь – твоя. Я найду себе другую.

Она посмотрела на него. Долго.

– Не надо, – сказала она. – Я могу…

– Нет, – сказал он. – Ты – гость. Я – дома. Я найду.

Она кивнула. Медленно. Села на кровать. Посмотрела на стену. На криво заделанную дыру. На то место, где он когда-то стоял. Где пробил камень. Где его глаза горели красным.

– Это здесь? – спросила она тихо.

Он посмотрел на неё. Молча.

– Что – здесь?

– То, что ты рассказывал. В трактире. Когда ты говорил, что был никем. Что тебя считали пустым. Это… – она обвела взглядом комнату, – это здесь?

Он смотрел на неё. Долго. Молча.

«Она видит. Она понимает. Она чувствует. Она знает, что эта комната – не просто комната. Это – клетка. Это – место, где я жил. Где меня держали. Где я был никем. И она… она хочет знать. Хочет понять. Хочет быть ближе.»

– Да, – сказал он тихо. – Здесь.

Она кивнула. Медленно. Посмотрела на него. В её глазах – что-то. Что-то, чего он не мог назвать. Может, жалость. Может, понимание. Может, что-то ещё.

– Ты не должен был жить здесь, – сказала она. – Никто не должен.

Он смотрел на неё. Молча.

«Она жалеет меня. Она жалеет того мальчика, которым я никогда не был. Она думает, что я – жертва. Что я страдал. Что я заслуживаю сочувствия. Она не знает. Она не знает, что тот мальчик умер. Что я занял его место. Что я – не тот, кого она жалеет. Но… почему-то… почему-то мне не хочется её разубеждать.»

Он подошёл. Сел рядом. На кровать. Близко. Не слишком. Но близко.

– Это было давно, – сказал он. – Теперь всё по-другому.

Она посмотрела на него. Долго.

– Ты правда веришь в это?

Он смотрел на неё. Молча.

«Верю ли я? Я не знаю. Я не знаю, во что я верю. Я знаю только, что я – здесь. Что я – жив. Что у меня есть сила. Что у меня есть цель. И что ты – рядом. Ты – мой якорь. Ты – мой щит. Ты – та, перед кем я держу маску. И без тебя… без тебя я не знаю, что бы я делал.»

– Да, – сказал он. – Верю.

Она кивнула. Медленно. Отвела взгляд. Посмотрела в окно. На конюшню. На темноту.

– Я хочу тебе верить, – сказала она тихо. – Правда. Я хочу. Но что-то… – она запнулась, – что-то в этом доме не так. Что-то в твоей семье. Что-то в тебе. Я не знаю, что. Но я чувствую.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

«Она чувствует. Она всегда чувствует. Она – палладин. Она видит тьму. Она видит то, что другие не видят. И она видит меня. Не того, кем я притворяюсь. А того, кто я есть. Но она не понимает. Она думает, что это – боль. Что это – рана. Что это – что-то, что можно вылечить. Она не знает, что это – я. Настоящий. И что это нельзя вылечить.»

– Я знаю, – сказал он тихо. – Я знаю, что здесь всё не так. Я знаю, что моя семья… сложная. Я знаю, что во мне что-то… не так. Но я не могу это изменить. Я могу только… – он помолчал, – я могу только быть тем, кто я есть. И надеяться, что этого достаточно.

Она посмотрела на него. Долго. Очень долго. А потом – что-то в её лице дрогнуло. Она протянула руку. Взяла его за руку. Крепко.

– Этого достаточно, – сказала она. – Для меня – достаточно.

Хоумлендер смотрел на её руку. На её пальцы. На её тепло. И внутри что-то сжалось. Сильно. Больно.

«Она верит. Она действительно верит. Она думает, что я – хороший. Что я – тот, кем я притворяюсь. Что я заслуживаю её. Что я заслуживаю её руку. Её тепло. Её веру. Она не знает. Она никогда не узнает. Но… почему мне так больно от этого? Почему я хочу, чтобы это было правдой?»

Он сжал её руку. Легко. Благодарно.

– Спасибо, – сказал он тихо.

Она улыбнулась. Слабо. Искренне.

– Не благодари, – сказала она. – Это то, что делают те, кто рядом.

Он смотрел на неё. Долго. А потом – отпустил руку. Встал.

– Отдыхай, – сказал он. – Завтра долгий день.

Она кивнула. Медленно. Легла. Не раздеваясь. Просто закрыла глаза.

Он вышел. Закрыл дверь. Пошёл по коридору. К другой комнате. К той, которую ему выделят. Может, к той же самой, что и раньше. Может, к другой. Ему было всё равно.

* * *

Ночью он не спал.

Он лежал на узкой кровати – в другой комнате, в другом крыле, подальше от Селины, – и смотрел в потолок. Тот же тёмный камень. Те же балки. Тот же запах – воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как и всегда.

«Я вернулся. Я действительно вернулся. В этот дом. В эту клетку. К этим людям. К отцу, который что-то задумал. К матери, которая боится меня. К брату, который знает, кто я. Я вернулся. И теперь… теперь я не знаю, что делать.»

Он посмотрел на экран.

Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.