Текст книги "Хоумлендер - Реинкарнация с системой (СИ)"

Автор книги: KWIL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

KWIL
Хоумлендер – Реинкарнация с системой

Глава 1. Чужое тело, чужие лица

Тьма не была пустотой.

Хоумлендер знал это точно, потому что пустоту он помнил – там, в лаборатории, где его держали в стеклянной утробе, где иглы входили в крошечное тело раньше, чем он научился дышать. Пустота имела вкус. Металлический, стерильный, с привкусом озона и чужого страха. Пустота пахла дезинфекцией и мёртвой плотью.

Эта тьма пахла иначе. Землёй. Кровью. Дымом. И чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, как гниющая плоть.

Он открыл глаза.

Первое, что он увидел, – низкий деревянный потолок с тёмными балками. Балки были грубо обтёсаны, покрыты копотью и паутиной. Свет пробивался через единственное крошечное окно где-то справа, серый, мутный, как разбавленное молоко. В воздухе висел запах старой соломы, пота и лекарств.

Он попытался сесть – и не смог.

Тело не слушалось. Не так, как в те секунды после взрыва Кимыко, когда сила уходила из него, как вода из пробитого сосуда, оставляя только пустую оболочку и животный ужас. Это было другое. Чужое.

Он посмотрел на свои руки.

Это были не его руки. Хуже. Кожа бледная, почти серая, с сетью тонких, давно заживших шрамов на запястьях и предплечьях. Пальцы длинные, но тонкие, без той плотной, тяжёлой мышечной массы, которую он привык видеть. Ногти обгрызены до мяса. На левой ладони – мозоли от меча, грубые, застарелые.

«Что за…»

Он резко выдохнул. Голос – чужой. Хриплый, слабый, как у человека, который давно не разговаривал или много кричал. Он прислушался к себе. Сердце колотилось быстро, неровно, как у загнанного зверя. Дыхание – поверхностное. Лёгкие жгло.

Он попытался активировать лазерное зрение. Привычное усилие – то самое, которое всегда отзывалось теплом за глазными яблоками, – не дало ничего. Только резкая боль в висках и тёмные пятна перед глазами.

«Силы нет. Совсем нет.»

Паника поднялась из глубины живота, ледяная, липкая. Он заставил себя дышать медленнее. Глубже. Как учили в лаборатории. Как он сам учил себя, когда был ребёнком и не понимал, почему все вокруг умирают от одного его взгляда.

Он огляделся.

Комната была маленькой. Тесной. Кровать, на которой он лежал, – узкая, с соломенным матрасом и грубым шерстяным одеялом. Рядом – деревянный табурет с глиняной чашкой, в которой плескалась мутная жидкость. Стены – каменные, грубо оштукатуренные, с пятнами сырости. Пол – земляной, утрамбованный.

На стене напротив висел меч. Простой, без украшений, с потемневшей от времени рукоятью. Под ним – кожаные ножны, стоптанные сапоги и свёрнутая одежда.

Хоумлендер смотрел на меч долго.

«Это не моя жизнь. Это чья-то другая жизнь.»

Он попытался вспомнить. Последнее, что осталось в памяти, – башня. Бетонные стены, запах гари и крови. Кимыко, эта безумная тварь, которая смотрела на него с ненавистью и страхом одновременно. Её грудь разорвалась, и оттуда вырвалась волна – яркая, ослепительная, разрушительная. Он почувствовал, как сила уходит. Как его тело, всегда неуязвимое, вдруг становится мягким. Слабым. Человеческим.

А потом – Бутчер.

Лицо Билли Бутчера он запомнил навсегда. Не ярость. Не торжество. Что-то хуже – спокойную, холодную решимость человека, который знает, что делает. Лом в его руках блеснул в свете аварийных ламп. Один удар. Прямо в череп. Хоумлендер почувствовал, как металл входит в кость, как ломается что-то внутри, как сознание ускользает, оставляя только боль и унижение.

«Он убил меня. Мужик с ломом. Я, бог, умер от удара ломом по голове..»

Он почти рассмеялся. Горько, истерически. Но горло сжалось, и из груди вырвался только хрип.

Он умер. И проснулся здесь.

«Где „здесь“?»

Он снова попытался встать. На этот раз получилось – с трудом, опираясь на стену. Ноги дрожали, как у новорождённого телёнка. Голова кружилась. Он добрался до табурета и сел, тяжело дыша. Взял чашку. Понюхал. Вода с какими-то травами. Горькая. Он выпил залпом, не задумываясь о том, что это может быть отравой.

Какая разница. Если он умрёт – что ж, второй раз не страшно.

Вода осела в желудке тяжестью. Тошнота подступила к горлу, но он сдержался. Сжал челюсти. Заставил себя дышать.

«Думай. Ты всегда умел думать, когда было нужно. Вспомни.»

Он закрыл глаза. И память пришла.

Не его. Чужая.

Мальчик. Младший сын герцога. Слабый. Больной. Родился с каким-то дефектом – что-то с лёгкими, что-то с сердцем. Отец смотрел на него как на ошибку. Мать – с жалостью, которая была хуже презрения. Слуги шептались за спиной. Брат – младший, здоровый, сильный, с искрой Ауры в глазах – смотрел сверху вниз с той особой снисходительностью, которую дети умеют делать самой оскорбительной.

«Аура. Здесь всё решает Аура.»

Он видел обрывки: тренировочный зал, где мальчик пытался поднять меч, а руки дрожали. Отец – высокий, седой, с холодными серыми глазами – стоял в стороне и молчал. Брат – юный, но уже с широкими плечами и уверенной стойкой – легко взмахивал клинком, и по лезвию пробегала тонкая струйка голубоватого света. Аура. У мальчика – ничего. Ни искры. Ни вспышки. Только пустота.

«Он был пустым. Как я. Только я был пустым по-другому – я был богом, запертым в теле, которое ещё не проснулось. А он был просто… никем.»

Память продолжала течь. Мальчик рос. Учился. Пытался. Падал. Снова пытался. Отец перестал приходить на тренировки. Мать перестала смотреть в глаза. Брат перестал скрывать улыбку. Слуги перестали кланяться так низко.

А потом – момент. Один. Яркий, как вспышка.

Мальчик стоял на краю обрыва. Ночью. Ветер рвал одежду, холод пробирал до костей. Внизу – река, чёрная, быстрая, с камнями. Он смотрел вниз долго. Очень долго. А потом – шаг.

Хоумлендер открыл глаза.

«Он убил себя. Этот слабак просто взял и шагнул вниз. И умер. А я… я занял его тело.»

Он посмотрел на свои руки снова. Тонкие пальцы, шрамы, мозоли. Тело, которое никогда не знало силы. Тело, которое было слабым всю свою короткую жизнь.

«И теперь это моё тело. Моё. Слабое. Больное. Жалкое.»

Ярость поднялась из глубины – привычная, чёрная, холодная. Та самая, которую он всегда носил с собой, как вторую кожу. Ярость на весь мир, на всех, кто смотрел на него сверху вниз. На Бутчера. На Кимыко. На отца этого мальчика. На брата. На слуг. На всех.

«Они смотрели на меня как на дохлую крысу. Слабак. Бездарь. Ошибка. Ха… Если бы они только знали, кого сейчас видят. Я держал в руках целые города. Я сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на меня глаза. А теперь… эти насекомые.»

Он сжал кулаки. Медленно. Почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Больно. По-настоящему больно. Тело отзывалось на боль так, как никогда не отзывалось его прежнее тело. Оно было живым. Хрупким. Человеческим.

«Улыбайся. Кивай. Будь вежливым. Они ничего не значат. Никто из них ничего не значит. Просто… пока.»

Он заставил себя разжать кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.

В этот момент перед глазами появилось что-то.

Полупрозрачный экран. Прямоугольный, с ровными краями, висящий в воздухе на расстоянии вытянутой руки. На нём – текст. Чёткий, светящийся мягким голубым светом.

Добрые поступки → время использования сверхспособностей из прежнего мира.

Спасение кошки с дерева – 1 секунда.

Поиск пропавшего питомца – 3–5 секунд.

Время накапливается. Можно тратить частями. Можно копить.

Хоумлендер смотрел на экран.

Долго.

Очень долго.

А потом внутри него что-то щёлкнуло. Что-то холодное, расчётливое, знакомое. То самое, что позволяло ему годами носить маску идеального героя, улыбаться в камеры, говорить правильные слова, пока внутри всё горело от желания разорвать этих жалких людишек на куски.

«Добрые поступки? Серьёзно? Мне, Хоумлендеру, предлагают копить секунды силы, спасая кошек? Это даже не оскорбление. Это… анекдот.»

Он почти улыбнулся. Почти.

«Но правила есть правила. Я всегда умел играть по правилам… пока они мне выгодны.»

Он встал с табурета. Ноги всё ещё дрожали, но он заставил их держать. Подошёл к стене. Снял меч с крюка. Тяжёлый. Непривычно тяжёлый для его нового тела. Он вытащил клинок из ножен – простой, без гравировки, с ровным лезвием и потемневшей от времени гардой.

«Меч. Аура. Сила. Здесь всё решает сила. А у меня её нет. Пока нет.»

Он посмотрел на экран снова.

«Секунды. Всего лишь секунды. Но я возьму их. Каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»

Он вложил меч обратно в ножны. Медленно. Аккуратно. Так, как делал всё, что имело значение.

Дверь открылась.

Он обернулся.

На пороге стояла женщина. Немолодая, с усталым лицом и мозолистыми руками. Служанка. Она смотрела на него с выражением, которое он уже видел в памяти мальчика. Жалость. Привычная, затёртая, как старые башмаки. Жалость с примесью раздражения.

– Милорд, – сказала она. Голос ровный, без тепла. – Ваш отец желает вас видеть. В большом зале. Немедленно.

Хоумлендер посмотрел на неё.

Внутри всё кипело. Эта женщина. Эта жалкая, ничтожная служанка. Она смотрела на него как на больного щенка. Как на что-то, что нужно терпеть, но не уважать. Она даже не пыталась скрыть это. Зачем? Он же слабак. Бездарь. Ошибка.

«Улыбайся.»

Он улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Конечно, – сказал он. Голос всё ещё хриплый, но он заставил его звучать спокойно. – Передай отцу, что я сейчас приду.

Служанка моргнула. Что-то в её лице изменилось – на долю секунды. Удивление? Настороженность? Он не понял. Она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.

Хоумлендер снова остался один.

Он подошёл к окну. Маленькому, с мутным стеклом. Посмотрел наружу.

Мир был… странным. Каменные стены, черепичные крыши, узкие улочки. Вдалеке – поля, тёмные от дождя. Лес на горизонте. Небо – серое, тяжёлое, как и всё вокруг. Люди ходили по улицам – крестьяне, слуги, торговцы. Обычные. Жалкие. Смертные.

«Это мой мир теперь. Мир, где сила решает всё. Мир, где меня считают слабаком.»

Он посмотрел на своё отражение в мутном стекле. Чужое лицо. Молодое, бледное, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Волосы – тёмные, давно не стриженные. Глаза – серые, тусклые. Ничего особенного. Ничего от Хоумлендера.

«Пока ничего.»

Он отвернулся от окна. Поправил одежду – простую, грубую, без украшений. Сделал шаг к двери. Остановился.

«Они будут смотреть на меня. Все. Отец. Мать. Брат. Слуги. Они будут ждать, что я снова упаду. Снова покажу свою слабость. Снова докажу, что я – ошибка.»

Он положил руку на дверную ручку.

«Пусть ждут. Я умею ждать. Я умею улыбаться. Я умею быть тем, кем они хотят меня видеть. Пока.»

Он открыл дверь.

«А потом… потом я покажу им, что такое настоящий Хоумлендер.»

* * *

Большой зал был именно таким, как он помнил из чужой памяти. Высокие потолки, тёмные каменные стены, длинный дубовый стол, за которым сидели трое. Отец – во главе. Мать – слева. Брат – справа.

Отец. Герцог. Высокий, седой, с холодными серыми глазами и прямой спиной. Он не встал, когда Хоумлендер вошёл. Только посмотрел. Взгляд тяжёлый, как камень. Оценивающий. Разочарованный.

Мать. Женщина с усталым лицом и потухшими глазами. Она посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Слишком быстро. Как будто не могла выдержать. Как будто смотреть на него было больно.

Брат. Юноша лет семнадцати. Широкие плечи, уверенная осанка, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём. На поясе – меч с золочёной рукоятью. И в глазах – та самая искра. Аура. Он смотрел на Хоумлендера с лёгкой улыбкой. Снисходительной. Привычной.

– Сел, – сказал отец. Голос низкий, ровный. Без эмоций.

Хоумлендер сел. Медленно. Спокойно. На дальнем конце стола, как и ожидалось. Он не смотрел в глаза никому из них. Пока.

– Ты отсутствовал три дня, – продолжил отец. – Слуги нашли тебя у реки. Без сознания. Врач сказал – переохлаждение. Истощение. И… – он замолчал на секунду, – следы падения.

Хоумлендер молчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Тонкие пальцы. Шрамы. Мозоли.

– Ты пытался убить себя, – сказал брат. Не вопрос. Утверждение. Голос ровный, но в нём была та самая улыбка. – Опять.

Мать вздрогнула. Отец не пошевелился.

Хоумлендер поднял глаза. Посмотрел на брата. Долго. Спокойно.

«Ты смотрел на меня сверху вниз, братец. Ты думал, что я – ошибка. Что ты – будущее этого дома. Как мило. Сейчас ты ещё улыбаешься. Скоро ты перестанешь.»

Он улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Прости, – сказал он. – Это было… глупо.

Брат моргнул. Улыбка застыла на его лице. Он явно ожидал другого. Слёз. Истерики. Оправданий. Чего угодно, кроме этого спокойного, ровного голоса.

Отец смотрел на него внимательно. Очень внимательно.

– Глупо, – повторил он. – Это всё, что ты можешь сказать?

Хоумлендер посмотрел на отца. Прямо. Спокойно.

– Да, – сказал он. – Это было глупо. И я больше не буду.

Тишина.

Мать смотрела на него широко раскрытыми глазами. Брат хмурился, пытаясь понять, что происходит. Отец… отец смотрел на него так, как будто видел впервые.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Недоумение. Они не понимают. Они ждали сломленного мальчика. А получили что-то другое. Что-то, чего они не могут объяснить.»

– Хорошо, – сказал отец наконец. – Тогда начнём сначала. Завтра ты возобновишь тренировки. С мечом. С Аурой. Как и раньше.

Хоумлендер кивнул.

– Конечно, – сказал он.

Брат фыркнул. Тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали.

– Отец, – сказал он, – зачем? Он всё равно не сможет. Он никогда не сможет. У него нет Ауры. У него нет ничего. Зачем тратить время?

Отец не ответил. Он смотрел на Хоумлендера. Ждал.

Хоумлендер посмотрел на брата. Улыбнулся. Той же мягкой, вежливой улыбкой.

– Может быть, – сказал он. – А может быть, и нет.

Брат открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку.

– Достаточно, – сказал он. – Решено. Завтра. Тренировочный зал. Рассвет.

Он встал. Высокий, прямой, холодный. Посмотрел на Хоумлендера в последний раз – долго, изучающе – и вышел.

Мать поднялась следом. Она посмотрела на него с той же жалостью, что и служанка. Но в этот раз в её глазах было что-то ещё. Что-то похожее на страх. Она быстро вышла.

Брат остался. Он смотрел на Хоумлендера через стол. Улыбка вернулась на его лицо. Но теперь в ней было что-то другое. Настороженность. Как будто он почувствовал что-то. Что-то, чего не мог назвать.

– Что бы ты ни задумал, – сказал он тихо, – у тебя ничего не выйдет. Ты – никто. Ты всегда был никем. И всегда будешь.

Хоумлендер посмотрел на него.

Долго.

А потом улыбнулся.

– Посмотрим, – сказал он.

Брат фыркнул. Встал. Вышел.

Хоумлендер остался один в большом зале.

Он сидел неподвижно. Смотрел на свои руки. Слушал, как тикает где-то в глубине дома старый механизм – единственный звук в этой тишине.

«Тренировки. Меч. Аура. Они хотят, чтобы я снова попытался. Снова упал. Снова доказал, что я – ошибка.»

Он медленно встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор. Слуги ходили туда-сюда. Кто-то чистил лошадей. Кто-то носил воду. Обычная жизнь. Жалкая. Смертная.

«Аура. Здесь всё решает Аура. Но у меня её нет. У меня нет ничего. Только секунды. Жалкие секунды, которые я должен зарабатывать, спасая кошек.»

Он посмотрел на экран. Тот всё ещё висел перед глазами. Мягко светился голубым.

Добрые поступки → время использования сверхспособностей из прежнего мира.

«Хорошо. Значит, будем спасать кошек. Будем возвращать пропавших собак. Будем помогать старикам. Будем улыбаться. Будем кивать. Будем ждать.»

Он отвернулся от окна.

«Одна секунда. Всего одна жалкая секунда. Но я её возьму. Я возьму каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»

Он вышел из зала. Медленно. Спокойно. Как человек, который знает, куда идёт.

* * *

Ночь была холодной.

Он лежал на узкой кровати в своей комнате. Смотрел в потолок. Слушал, как ветер воет за окном. Думал.

Он думал о Бутчере. О ломе. О том, как металл вошёл в череп. О том, как сила ушла. О том, как он умер – не в бою с равным, не от руки бога, а от удара мужика с ломом. Унизительно. Смешно. Жалко.

Он думал о Кимыко. О взрыве. О том, как его тело, всегда неуязвимое, вдруг стало мягким. Слабым. Человеческим. Он думал о том, что чувствовал в тот момент. Не страх смерти. Что-то хуже. Беспомощность. Он, бог, был беспомощен. Как тот мальчик на краю обрыва.

Он думал о новом теле. Слабом. Больном. Хрупком. О том, как оно болит. Как оно устаёт. Как оно дрожит. О том, что он теперь смертен. По-настоящему смертен. Один удар. Одна болезнь. Одна случайность – и всё.

Он думал об отце. О матери. О брате. О слугах. Обо всех, кто смотрел на него сверху вниз. Кто жалел его. Кто презирал его. Кто смеялся за его спиной.

Он думал о секундах. О кошках. О добрых поступках. О том, как это унизительно. О том, как это необходимо.

Он думал о будущем.

«Я буду копить. Медленно. Тихо. Я буду спасать кошек. Возвращать собак. Помогать старикам. Я буду улыбаться. Кивать. Быть вежливым. Я буду играть роль идеального сына. Идеального героя. Пока.»

Он закрыл глаза.

«А потом… потом я покажу им всем. Покажу отцу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу брату, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу слугам, что значит шептаться за моей спиной. Покажу всем.»

Он улыбнулся в темноте.

«Я – Хоумлендер. Я – бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он повернулся на бок. Закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.

* * *

Утро началось с боли.

Он проснулся от того, что всё тело ломило. Лёгкие горели. Голова кружилась. Он лежал несколько минут, не двигаясь, привыкая к новым ощущениям. К этому телу. К этой слабости.

«Это не смертельно. Это просто боль. Я могу терпеть боль. Я терпел её всю жизнь.»

Он встал. Медленно. Опираясь на стену. Подошёл к тазу с водой, стоящему на табурете. Умылся. Ледяная вода обожгла лицо, но это помогло. Голова стала яснее.

Он посмотрел на своё отражение в мутной воде. Чужое лицо. Бледное. Усталое. Но в глазах – что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Холод. Расчёт. Терпение.

«Сегодня тренировка. Со мечом. С Аурой. Они будут смотреть. Ждать, что я упаду. Снова.»

Он оделся. Простую рубаху, штаны, сапоги. Взял меч. Тяжёлый. Непривычный. Но он держал его уверенно. Как человек, который знает, что делает.

В дверь постучали.

– Милорд, – голос служанки. Та же самая. – Ваш отец ждёт вас в тренировочном зале.

Хоумлендер посмотрел на дверь.

«Улыбайся.»

Он открыл дверь. Улыбнулся.

– Иду, – сказал он.

Служанка моргнула. Снова то же выражение – удивление, настороженность. Она кивнула и отошла.

Хоумлендер вышел из комнаты.

«Пора начинать.»

* * *

Тренировочный зал был большим. Каменные стены, высокие потолки, песчаный пол. На стенах – стойки с оружием. Мечи, копья, щиты. Всё простое, функциональное. Никаких украшений.

Отец стоял в центре зала. Рядом – брат. Уже с мечом в руках. Улыбка на лице. Та же самая. Снисходительная. Привычная.

Хоумлендер вошёл. Спокойно. Медленно. Посмотрел на отца. Потом на брата. Потом снова на отца.

– Я готов, – сказал он.

Отец кивнул.

– Начнём с основ, – сказал он. – Стойка. Дыхание. Движение. Ты знаешь это.

Хоумлендер знал. Тело помнило. Мышцы отзывались на команды, хотя и слабо, неуверенно. Он встал в стойку. Меч в руках. Дыхание ровное. Взгляд – на брата.

Брат улыбнулся шире.

– Может, начнём с чего-то попроще? – сказал он. – Например, с того, как правильно держать меч?

Отец не ответил. Он смотрел на Хоумлендера. Ждал.

Хоумлендер не отвёл взгляда.

«Терпение. Терпение. Он ещё не знает. Никто из них не знает.»

– Начнём, – сказал он.

И сделал шаг вперёд.

* * *

Они тренировались два часа.

Хоумлендер двигался медленно. Неуклюже. Тело не слушалось. Мышцы дрожали. Лёгкие горели. Но он не останавливался. Каждый удар мечом отзывался болью в плечах. Каждый шаг – тяжестью в ногах. Но он продолжал.

Брат смотрел. Улыбался. Иногда давал советы – снисходительные, насмешливые. Отец молчал. Смотрел. Ждал.

«Они думают, что я сломаюсь. Что я упаду. Что я снова докажу, что я – ошибка.»

Хоумлендер не упал.

Он закончил тренировку. Мокрый от пота. Дрожащий от усталости. Но на ногах.

Отец подошёл к нему. Посмотрел долго.

– Ты изменился, – сказал он наконец.

Хоумлендер посмотрел на него. Спокойно.

– Возможно, – сказал он.

Отец ничего не ответил. Развернулся и вышел.

Брат смотрел на него. Улыбка исчезла. Что-то другое появилось на его лице. Что-то, что Хоумлендер не мог назвать. Но ему это понравилось.

«Страх. Ещё не настоящий. Но уже что-то. Первая искра. Хорошо.»

Он вышел из зала. Медленно. Спокойно. Как человек, который знает, куда идёт.

* * *

Дни шли.

Хоумлендер тренировался. Каждое утро. Каждый вечер. Тело медленно привыкало. Мышцы крепли. Дыхание становилось ровнее. Движения – увереннее. Но Аура не приходила. Ни искры. Ни вспышки. Ничего.

Отец молчал. Мать отводила взгляд. Брат улыбался. Слуги шептались.

«Они думают, что я всё ещё слабак. Что я всё ещё никто. Пусть думают. Пока.»

А Хоумлендер начал делать добрые дела.

Сначала – мелочи. Незаметные. Кошка на дереве – он снял её. Осторожно. Без силы. Просто руками. Кошка шипела, царапалась, но он не обращал внимания. Он чувствовал, как что-то в глубине отзывается. Что-то тёплое. Странное. Он не понимал этого.

Экран мигнул.

Спасение кошки с дерева – 1 секунда.

Он посмотрел на текст.

«Одна секунда. Всего одна.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.

Потом – пропавшая собака. Он искал её полдня. Нашёл в лесу. Голодную, напуганную. Привёл домой. Хозяин – старик – заплакал. Хоумлендер смотрел на него. Спокойно. Вежливо.

Поиск пропавшего питомца – 4 секунды.

«Четыре. Уже лучше.»

Потом – ребёнок. Потерялся в лесу. Хоумлендер нашёл его. Привёл домой. Мать ребёнка бросилась к нему. Обняла. Заплакала. Хоумлендер стоял. Смотрел. Улыбался.

Спасение ребёнка – 10 секунд.

«Десять. Это уже что-то.»

Он копил. Медленно. Тихо. Секунды складывались в минуты. Минуты – в часы. Он не тратил их. Просто копил. Ждал.

* * *

Люди начали замечать.

Сначала – шёпотом. Потом – в полный голос. Слухи распространялись быстро. Старший сын герцога, тот самый слабак, тот самый бездарь, начал помогать людям. Бескорыстно. Тихо. Без лишнего пафоса. Он спасал кошек, возвращал собак, находил потерявшихся детей. Он улыбался. Кивал. Говорил вежливо. Он был… добрым.

Слуги начали кланяться ниже. Крестьяне – улыбаться при встрече. Дети – бежать за ним по улице. Он смотрел на них. И чувствовал что-то странное. Что-то, что не мог назвать.

«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»

Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно. Это было знакомо. Это было как в прежней жизни. Как в «Семёрке». Как на сцене. Как под камерами.

Он улыбался шире.

* * *

Отец вызвал его через месяц.

Тот же зал. Тот же стол. Отец во главе. Мать слева. Брат справа. Только теперь брат не улыбался. Он смотрел на Хоумлендера настороженно. Изучающе.

Отец смотрел долго. Молчал.

– Люди говорят о тебе, – сказал он наконец. – Говорят, ты помогаешь им. Это не поможет тебе в этом мире. Жалко..

Хоумлендер молчал. Ждал.

– Зачем? – спросил отец.

Хоумлендер посмотрел на него. Спокойно. Прямо.

– Потому что могу, – сказал он. – Потому что это правильно.

Отец смотрел на него долго. Очень долго. Что-то в его глазах изменилось. Что-то, что Хоумлендер не мог назвать. Но ему это понравилось.

– Хорошо, – сказал отец.

Он встал. Вышел.

Мать посмотрела на Хоумлендера. В её глазах было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.

Она встала. Вышла.

Брат остался. Смотрел на него. Долго. Молча.

– Что бы ты ни делал, – сказал он тихо, – у тебя ничего не выйдет. Ты – никто. Ты всегда был никем. И всегда будешь.

Хоумлендер посмотрел на него. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Посмотрим, – сказал он.

Брат фыркнул. Встал. Вышел.

Хоумлендер остался один. Посмотрел на экран.

Общий запас времени: 17 минут 43 секунды.

«Два часа. Это уже что-то. Но этого мало. Слишком мало. Нужно больше. Гораздо больше.»

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор. Слуги ходили туда-сюда. Кто-то чистил лошадей. Кто-то носил воду. Обычная жизнь. Жалкая. Смертная.

«Скоро. Очень скоро. Я покажу им всем. Покажу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу, что значит шептаться за моей спиной.»

Он отвернулся от окна.

«Но сначала – ещё кошки. Ещё собаки. Ещё дети. Ещё секунды. Терпение. Терпение. Я умею ждать.»

Он вышел из зала.

* * *

Ночь была тихой.

Он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.

Он думал о том, что произошло. О том, как он умер. О том, как проснулся. О том, как это тело – чужое, слабое, больное – стало его. О том, как он копит секунды. О том, как люди начали смотреть на него по-другому. О том, как отец сказал «продолжай». О том, как брат боится. О том, как мать надеется.

Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.

«Этот мир думает, что я – бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»

Он улыбнулся в темноте.

«Я – Хоумлендер. Я – бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.

* * *

Утро началось с крика.

Хоумлендер проснулся мгновенно. Тело напряглось. Рука потянулась к мечу, лежащему рядом с кроватью. Он прислушался.

Крик повторился. Женский. Отчаянный. Где-то во дворе.

Он встал. Быстро. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.

Двор был полон людей. Слуги. Крестьяне. Все смотрели в одну сторону. На ворота.

Там стояла женщина. Молодая. В разорванной одежде. Вся в крови. Она кричала. Что-то бессвязное. Что-то о монстре. О лесе. О детях.

Хоумлендер подошёл ближе. Посмотрел на неё. Спокойно. Внимательно.

– Что случилось? – спросил он.

Женщина посмотрела на него. Глаза безумные. Полные ужаса.

– Монстр… в лесу… он забрал моих детей… моих детей…

Она заплакала. Упала на колени. Зарыдала.

Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.

«Монстр. В лесу. Забрал детей. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»

Он посмотрел на экран.

Спасение детей от монстра – 100–500 секунд (в зависимости от сложности).

«Сто секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»

Он посмотрел на женщину. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Я найду их, – сказал он. – Обещаю.

Женщина посмотрела на него. В её глазах – что-то новое. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.

Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на лес. Тёмный. Густой. Опасный.

«Монстр. В лесу. Забрал детей. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»

Он сделал шаг вперёд.

«Но осторожно. Очень осторожно. Я ещё не готов раскрывать силу. Пока не готов. Буду использовать микродозы. Только микродозы. Незаметно. Тихо.»

Он вошёл в лес.

* * *

Лес был тёмным. Густым. Ветви цеплялись за одежду. Корни путались под ногами. Хоумлендер шёл медленно. Осторожно. Слушал. Смотрел. Ждал.

Он чувствовал монстра задолго до того, как увидел его. Что-то тяжёлое. Тёмное. Голодное. Оно было где-то впереди. В глубине леса. В пещере.

Хоумлендер подошёл ближе. Осторожно. Заглянул в пещеру.

Монстр был огромным. Что-то среднее между волком и медведем. Чёрная шерсть. Красные глаза. Клыки, как кинжалы. Он спал. Рядом – двое детей. Живых. Напуганных. Но живых.

Хоумлендер смотрел на них. Долго. Молча.

«Двое детей. Живых. Это хорошо. Это очень хорошо. Много секунд. Много.»

Он посмотрел на экран.

Спасение детей от монстра – 100–500 секунд (в зависимости от сложности).

«Сто секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»

Он сделал шаг вперёд.

Монстр проснулся.

* * *

Всё произошло быстро.

Монстр бросился на него. Хоумлендер уклонился. Едва. Когти прошли в сантиметре от его лица. Он почувствовал, как воздух разрезается. Как смерть проходит рядом. Близко. Очень близко.

«Микродоза. Только микродоза. Незаметно. Тихо.»

Он использовал секунду. Одну. Всего одну. Чтобы ускориться. Чтобы уклониться. Чтобы ударить.

Меч вошёл в бок монстра. Глубоко. Но недостаточно. Монстр заревел. Отбросил его. Хоумлендер упал. Больно. Тело отозвалось болью. Чужое. Слабое. Хрупкое.

«Ещё секунду. Ещё одну. Только одну.»

Он использовал ещё секунду. Уклонился. Ударил. Ещё раз. Ещё.

Монстр заревел. Захрипел. Упал.

Хоумлендер стоял над ним. Тяжело дыша. Меч в руках. Кровь на клинке. Кровь на руках. Кровь на лице.

Он посмотрел на детей. Они смотрели на него. Широко раскрытыми глазами. Полными ужаса. И чего-то ещё. Чего-то, что он не мог назвать. Восхищение. Благодарность. Надежда.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Идёмте, – сказал он. – Я отведу вас домой.

Дети встали. Медленно. Неуверенно. Пошли за ним.

Хоумлендер вышел из пещеры. Посмотрел на экран.

Спасение детей от монстра – 340 секунд.

«Триста сорок. Это уже что-то. Это уже много.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.

* * *

Он вернулся в замок к вечеру.

Дети – с ним. Живые. Невредимые. Женщина – их мать – бросилась к ним. Обняла. Заплакала. Посмотрела на Хоумлендера. В её глазах – что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Благодарность. Настоящая. Глубокая. Искренняя.

Хоумлендер смотрел на неё. Улыбался. Мягко. Вежливо.

«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»

Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно. Это было знакомо. Это было как в прежней жизни.

Он улыбался шире.

* * *

Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.

Он думал о монстре. О том, как использовал секунды. Как уклонялся. Как бил. Как убивал. Он думал о детях. О их глазах. О ужасе. О восхищении. О надежде.

Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.

«Этот мир думает, что я – бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»

Он улыбнулся в темноте.

«Я – Хоумлендер. Я – бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.

* * *

Утро началось с тишины.

Хоумлендер проснулся. Лежал. Смотрел в потолок. Слушал тишину. Думал.

Он думал о том, что произошло. О том, как он умер. О том, как проснулся. О том, как это тело – чужое, слабое, больное – стало его. О том, как он копит секунды. О том, как люди начали смотреть на него по-другому. О том, как отец сказал «продолжай». О том, как брат боится. О том, как мать надеется.