Текст книги "Хоумлендер - Реинкарнация с системой (СИ)"

Автор книги: KWIL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.

«Этот мир думает, что я – бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»

Он встал. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.

Двор был полон людей. Слуги. Крестьяне. Все смотрели на него. С надеждой. С восхищением. С любовью.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.

«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»

Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно.

Он улыбался шире.

«Одна секунда. Всего одна жалкая секунда. Но я её возьму. Я возьму каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»

Он пошёл в тренировочный зал.

«Пора начинать.»

Глава 2. Слава и презрение

Хоумлендер стоял на балконе своей комнаты – той самой тесной каморки, которую ему выделили ещё в детстве и так и не удосужились сменить, – и смотрел вниз, на двор. Утро было ранним, серое, с низкими тучами, но двор уже кипел жизнью. И эта жизнь, что было непривычно, вращалась вокруг него.

Внизу, у ворот поместья, собралась небольшая толпа. Крестьяне. Десятка два. Мужчины в грубых рубахах, женщины в платках, несколько детей, которые то и дело выглядывали из-за спин взрослых. Они пришли не по делу. Не с прошением к герцогу. Они пришли к нему.

Хоумлендер знал это ещё до того, как увидел. Знал по тому, как служанка Марта – та самая, что смотрела на него как на больного щенка, – теперь стучалась в его дверь с осторожной почтительностью. Знал по тому, как стражники у ворот выпрямлялись при его появлении. Знал по тому, как шептались за его спиной – но теперь иначе. Теперь в шёпоте не было жалости.

Теперь в нём было что-то другое.

Он оперся руками на каменные перила и посмотрел вниз, на эти поднятые к нему лица. Бледные, обветренные, усталые. Но с глазами, полными чего-то, что он узнавал мгновенно, потому что видел это тысячи раз. В прежней жизни. На экранах. В толпе фанатов, которые тянули к нему руки и кричали его имя.

Обожание.

«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко.»

Внутри него что-то шевельнулось – старое, тёплое, больное. То самое чувство, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни презирал тех, кто его вызывал. Он хотел этого. Нуждался в этом. Ненавидел себя за то, что нуждался.

Он заставил себя улыбнуться. Мягко. Скромно. Так, чтобы не выглядеть самодовольным. Так, чтобы они увидели в нём не наследника герцога, а человека, который просто делает добро и смущается от внимания.

«Улыбайся шире, Хоумлендер. Они должны верить. Они должны боготворить.»

Он спустился во двор. Не торопясь. Каждый шаг – спокойный, ровный. Слуги расступались перед ним, кланялись – теперь по-настоящему, не так, как раньше, сквозь зубы. Он кивал им в ответ. Вежливо. Без высокомерия.

Толпа у ворот заволновалась, когда он вышел.

– Милорд! Милорд!

Первой к нему бросилась женщина – та самая, чьих детей он вытащил из логова твари в лесу. Её звали Илва. Он запомнил имя. Он всегда запоминал имена тех, кто мог пригодиться. Она упала на колени прямо в грязь и схватила его руку обеими руками.

– Милорд, спасибо вам, спасибо… – она говорила быстро, захлёбываясь, слёзы текли по щекам. – Если бы не вы, мои мальчики… мои мальчики были бы…

Хоумлендер мягко высвободил руку. Наклонился. Поднял её за плечи – осторожно, бережно, как поднимают что-то хрупкое.

– Не нужно, – сказал он. Голос ровный, тёплый. – Не нужно благодарить меня на коленях. Я сделал то, что должен был сделать. Любой на моём месте поступил бы так же.

Это была ложь. Идеальная, отточенная ложь. Он знал, что ни один из этих людей не пошёл бы в лес. Ни один не рискнул бы жизнью ради чужих детей. Но они этого не знали. И потому верили.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Я скучал по этому больше, чем по полёту.»

Женщина заплакала сильнее. Кто-то в толпе всхлипнул. Мужчина с обветренным лицом – старший сын Илвы, он приходил потом благодарить отдельно, – низко поклонился и сказал громко, чтобы слышали все:

– Такого господина у нас отродясь не было. Дай вам боги здоровья, милорд.

– Дай вам боги, – повторила толпа. Как один. Как молитву.

Хоумлендер смотрел на них. Улыбался. Кивал. Внутри – пустота и лёд, снаружи – тепло и свет.

«Они молятся на меня. Жалкие, глупые, слабые людишки. Они думают, что я – святой. Они не знают, что я бы сжёг их всех дотла, если бы это дало мне хоть одну секунду силы.»

Он снова улыбнулся. Ещё мягче.

– Идёмте, – сказал он. – Я хочу услышать, как живёт деревня. Расскажите мне всё.

Толпа загудела. Люди потянулись за ним – кто-то спешил поделиться новостями, кто-то просто шёл рядом, чтобы быть ближе. Он слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы – правильные, внимательные, те, что заставляли их чувствовать себя услышанными. Он запоминал имена. Запоминал лица. Запоминал беды.

Потому что беды – это было важно.

Каждая беда была шансом.

* * *

Днём он занимался тем же, чем и всегда последние три месяца.

Он снял кошку с крыши сарая – старую, облезлую, которая орала так, что слышно было на другом конце двора. Он вытащил из колодца ведро, которое уронил мальчишка-подмастерье, и вернул его парню вместе с подзатыльником – ласковым, шутливым, чтобы тот не боялся. Он нашёл в поле потерявшегося ягнёнка и принёс его пастуху. Он помог старухе, у которой отказали ноги, донести воду от реки до дома. Он посидел с одиноким стариком, чья семья умерла от болезни много лет назад, и выслушал его историю – длинную, скучную, бессвязную.

Он делал это каждый день. Месяц за месяцем. Без пропусков.

И каждый раз, когда он заканчивал, перед глазами на секунду вспыхивал знакомый полупрозрачный экран.

Спасение кошки с крыши – 1 секунда.

Помощь с колодцем – 40 секунд.

Возврат ягнёнка – 25 секунд.

Помощь старухе – 90 секунд.

Выслушать старика – 15 секунд.

Он копил. Медленно. Тихо. Секунды складывались в минуты. Минуты – в часы. Он не тратил почти ничего. Только микроскопические дозы – когда никто не видел, когда можно было списать на удачу, на случайность, на ловкость. Он поднял ведро из колодца чуть легче, чем должен был. Он поймал ягнёнка чуть быстрее, чем мог бы. Он удержал равновесие на краю крыши чуть увереннее, чем позволяло его тело.

Никто не замечал. Никто не должен был замечать.

Вечером он сел на кровать, закрыл глаза и вызвал экран.

Общий запас времени: 17 минут 42 секунды.

Семнадцать минут.

Сотни добрых дел. Бессонные ночи, когда он лежал и считал, планировал, ждал. И всё это – ради семнадцати минут силы.

«Семнадцать минут. Семнадцать жалких минут. Я, бог, который одним взглядом мог испепелить город, теперь коплю секунды, спасая кошек.»

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно. Это тело всегда отзывалось на боль. Хрупкое. Человеческое.

«Но это только начало. Это только первые семнадцать минут. Дальше будет больше. Гораздо больше. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим.»

Он разжал кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.

«Терпение. Я умею ждать.»

* * *

Но была одна вещь, которую он ждать не мог. Одна вещь, которая не становилась легче со временем, а, наоборот, точила его изнутри, как ржавчина точит железо.

Семья.

* * *

Поместье герцога Ортвина располагалось в долине, окружённой невысокими холмами, в сердце королевства Велленор. Хоумлендер узнал об этом мире больше, чем ему хотелось бы, – из чужих воспоминаний, из обрывков разговоров, из книг, которые он читал по ночам при свече.

Королевство Велленор было старым. Очень старым. Оно пережило три династии, две войны с соседним Кайрном и одну – с северными кланами Гримхольда. Сейчас правил король Аэдран III – немолодой, осторожный, больше озабоченный тем, чтобы удержать трон, чем тем, чтобы расширить границы. Велленор был не самым сильным королевством на континенте, но и не самым слабым. Держался за счёт Ауры. За счёт тех, кто ею владел.

Аура. Энергия. Сила, что течёт в крови. В этом мире она решала всё.

Хоумлендер узнал это быстро. Слишком быстро. В этом мире не было супергероев, не было «Семёрки», не было камер и рейтингов. Но было то же самое. Сила определяла место человека. Аура делала тебя кем-то. Без неё ты был никем.

Это знание жгло его изнутри. Каждый раз, когда он смотрел на свои руки, он вспоминал, что его прежняя сила – та, что делала его богом, – была не где-то там, не в этом мире. Она была в его родном мире. И он не мог её вернуть. Только копить секунды. Жалкие секунды.

«Я, который одним взглядом мог разрезать человека пополам, теперь считаю минуты. Минуты, которые я выторговываю у мира за спасённых кошек.»

Он ненавидел это. Ненавидел каждую секунду этого унижения.

Но ещё больше он ненавидел семью.

* * *

Герцог Ортвин, его отец, был человеком, которого Хоумлендер узнал бы в любой жизни. Высокий, седой, с прямой спиной и холодными серыми глазами. Он никогда не повышал голоса – ему это было не нужно. Одно его слово, один взгляд могли заставить слугу замереть на месте. Он был не жестоким – он был безразличным. И это было хуже.

Герцог владел землями от восточных холмов до реки Вейл. Восемь деревень, три города, четыре сотни воинов, две тысячи крестьян. Его слово было законом для всех, кто жил на этих землях. Он платил налоги королю, но в остальном был сам себе господин.

Аура герцога была сильной. Очень сильной. Хоумлендер видел однажды, как отец – ещё до того, как он занял это тело, – во время охоты одним ударом меча рассек ствол дерева толщиной в руку человека. Лезвие вспыхнуло голубым светом, и дерево упало. Слуги потом говорили об этом неделю. Герцог не сказал ни слова.

Мать, герцогиня Элирия, была другой. Тихая. Бледная. С потухшими глазами. Она почти не выходила из своих покоев, почти не разговаривала. Когда-то она, должно быть, была красивой – Хоумлендер видел старый портрет в галерее, – но теперь от той красоты осталась только тень. Она не владела Аурой. И это, как понял Хоумлендер, было её проклятием. Она вышла замуж за герцога из-за денег и положения, но так и не смогла дать ему то, что он хотел больше всего: сильных детей.

Она дала ему двоих. И один из них был ошибкой.

Младший брат, Каэл, был всем, чем Хоумлендер не был.

Семнадцать лет. Широкие плечи, светлые волосы, перехваченные кожаным ремнём, уверенная осанка. Аура проявилась у него в шесть лет – рано, очень рано. К двенадцати он уже владел мечом лучше большинства взрослых воинов. К пятнадцати – мог усиливать клинок так, что лезвие рассекало камень. Сейчас, в семнадцать, он был почти готов принять наследство. Отец уже начал вводить его в дела поместья. Учил управлять. Учил командовать.

Каэл был идеальным сыном. И он знал это.

Он не был злым. Хоумлендер понял это быстро. Каэл не издевался над братом открыто, не бил его, не унижал при всех. Он просто не замечал его. Как не замечают мебель, которая стоит в углу. Как не замечают старую, бесполезную вещь, которую давно пора выбросить, но всё как-то руки не доходят.

И это было хуже любой открытой жестокости.

Слуги, впрочем, были другими. Они не могли позволить себе игнорировать старшего сына – он всё-таки был наследником, пусть и формальным. Но они и не уважали его. За глаза – Хоумлендер слышал это не раз, проходя мимо кухни или конюшни, – его называли «пустым». Не «старшим сыном», не «милордом», а просто «пустым». Как будто он был не человеком, а сосудом, который так и не наполнили.

Он запоминал. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую усмешку.

«Вы смеётесь надо мной. Вы думаете, что я – ничто. Пусть. Пока. Я запомню. Всех. Каждого.»

* * *

Семья заметила его «добрые дела» быстро. И их реакция была именно такой, как он ожидал.

Отец – безразличие. Он не сказал ни слова ни одобрения, ни осуждения. Только однажды, за обедом, когда слуга упомянул, что «молодой господин снова помог деревне», герцог поднял глаза от тарелки, посмотрел на Хоумлендера долго, изучающе – и снова опустил взгляд. Ни слова. Ни жеста. Как будто это не имело значения. Как будто это не могло иметь значения.

Мать – что-то другое. Она смотрела на него иногда – украдкой, когда думала, что он не видит. В её глазах было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Надежда? Страх? Он не мог понять. Она ничего не говорила. Но иногда, когда он проходил мимо её покоев, дверь приоткрывалась на секунду, и он чувствовал на себе её взгляд. Тяжёлый. Полный чего-то, что она не могла выразить словами.

Брат – презрение. Открытое. Но с новым оттенком.

* * *

Это случилось за ужином. Через неделю после истории с детьми Илвы.

Большой зал был освещён свечами, длинный дубовый стол накрыт к ужину. Герцог сидел во главе, как всегда. Мать – слева, бледная, молчаливая. Каэл – справа, с мечом на поясе, даже за столом. Хоумлендер – на дальнем конце, как всегда.

Ели молча. В этом доме вообще редко разговаривали. Но в тот вечер Каэл решил нарушить тишину.

– Отец, – сказал он, отставляя кубок. – Я слышал, брат снова играл в героя.

Герцог не поднял глаз. Мать вздрогнула.

– Спас каких-то крестьянских детей от твари в лесу, – продолжил Каэл. Голос ровный, но в нём была та самая улыбка. – Все только об этом и говорят. «Молодой господин», «наш спаситель», «благородный наследник». Крестьяне в деревне уже молятся на него.

Он отпил вина. Медленно. Смакуя.

– Забавно, – сказал он. – Человек, который даже меч толком держать не умеет, играет в спасителя. Смешно. И немного жалко.

Хоумлендер не поднял глаз от тарелки. Он знал эту игру. Знал её слишком хорошо. Он играл в неё всю жизнь – с отцом, который никогда не говорил ему доброго слова, с матерью, которая смотрела на него как на ошибку, с братом, который улыбался ему в лицо, пока за спиной смеялся.

«Ты хочешь, чтобы я вспылил. Чтобы я оправдывался. Чтобы я показал слабость. Не дождёшься.»

Он отрезал кусок мяса. Медленно. Аккуратно. Положил в рот. Прожевал.

– Забавно, – сказал он наконец. Спокойно. Без эмоций. – Я тоже так подумал.

Каэл замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту.

– Что? – переспросил он.

Хоумлендер поднял глаза. Посмотрел на брата. Долго. Спокойно.

– Я подумал, что это забавно, – сказал он. – Человек без Ауры, без силы, без таланта – и всё же он полез в лес, где сидит тварь, которая убила троих охотников. Он пошёл туда. Один. Без оружия, которое могло бы ему помочь. И он вытащил оттуда двух живых детей.

Он отпил воды. Медленно.

– А человек с Аурой, – продолжил он, – с силой, с талантом, с мечом, который может рассечь камень… – он посмотрел на меч на поясе брата. – Сидит за столом и смеётся над тем, кто сделал то, что он сам не сделал. Забавно. И немного жалко.

Тишина.

Каэл смотрел на него. Глаза сузились. На скулах выступили пятна. Он открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку.

– Достаточно, – сказал герцог. Голос ровный. Холодный. – Ешьте.

Каэл закрыл рот. Медленно. Стиснув зубы. Посмотрел на Хоумлендера с ненавистью.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо. И вернулся к еде.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Ненависть. Настоящая. Глубокий. Ты ещё не боишься меня, братец. Но ты уже ненавидишь. Это первый шаг.»

Но хуже всего была не эта стычка. Хуже всего было то, что произошло через три дня.

* * *

Отец вызвал его в кабинет.

Кабинет герцога был большим и тёмным. Тяжёлые шкафы с книгами, карты на стенах, стол, заваленный бумагами. Отец сидел за столом. Смотрел на него. Молча.

Хоумлендер стоял. Ждал.

– Садись, – сказал герцог.

Он сел.

Герцог смотрел на него долго. Очень долго. Изучающе. Как купец, который оценивает товар – стоит ли он своих денег или пора его выбросить.

– Ты изменился, – сказал он наконец. – Раньше ты пытался убить себя. Теперь ты – герой деревни. Люди говорят о тебе. Крестьяне приходят к воротам, чтобы увидеть тебя. Слуги кланяются тебе. Даже Каэл… – он замолчал на секунду. – Даже Каэл начал тебя замечать.

Хоумлендер молчал. Ждал.

– Я не знаю, что произошло с тобой у реки, – продолжил герцог. – Не знаю, что ты видел, что ты понял. И меня это не интересует. Меня интересует только одно.

Он наклонился вперёд. Положил руки на стол. Посмотрел в глаза Хоумлендеру.

– Аура. Ты всё ещё пуст. Месяцы тренировок. И ничего. Ни искры. Ни вспышки. Ты всё ещё бесполезен.

Слова падали, как камни. Хоумлендер слушал. Не отводя взгляда. Не показывая эмоций.

– Люди говорят о твоей доброте, – продолжил герцог. – Они называют тебя героем. Но доброта не защитит эти земли. Доброта не остановит врагов. Доброта не даст нам силы. Единственное, что имеет значение, – это Аура. И у тебя её нет. И никогда не будет.

Он откинулся назад. Снова холодный. Безразличный.

– Я дал тебе время. Время тренировок. Время. Это был твой последний шанс. Я больше не буду тратить на тебя время.

Хоумлендер смотрел на него.

Внутри всё горело. Ярость – чёрная, холодная, абсолютная – поднималась из глубины, как приливная волна. Он хотел встать. Хотел сказать этому человеку, что он – бог. Что он держал в руках города. Что он сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на него глаза. Что он не нуждается ни в Ауре, ни в этом жалком мире, ни в этом старике с холодными глазами.

«Ты говоришь мне, что я бесполезен. Ты, ничтожный кусок мяса, который считает себя господином только потому, что родился с искрой в крови. Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я сделаю с тобой, когда стану достаточно сильным.»

Он хотел сказать это. Хотел выплеснуть. Хотел показать этому человеку, кто он такой.

Но он этого не сделал.

«Терпение. Терпение. Улыбайся. Кивай. Будь вежливым. Они ничего не значат. Никто из них ничего не значит. Просто… пока.»

Он посмотрел отцу в глаза. Спокойно. Прямо.

– Я понимаю, – сказал он.

Герцог моргнул. Что-то в его лице изменилось – на долю секунды. Удивление? Настороженность? Он явно ожидал другого. Слёз. Истерики. Мольбы. Чего угодно, кроме этого спокойного, ровного голоса.

– Ты понимаешь, – повторил он.

– Да, – сказал Хоумлендер. – Я понимаю. У меня нет Ауры. Возможно, никогда не будет. Но это не значит, что я бесполезен. Есть другие способы служить дому. Другие способы быть полезным.

Герцог смотрел на него долго. Очень долго.

– Какие? – спросил он наконец.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Я буду делать то, что делаю, – сказал он. – Помогать людям. Защищать их. Не мечом, так словом. Не силой, так умом. Я не могу быть воином. Но я могу быть кем-то другим.

Герцог молчал. Смотрел.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Делай что хочешь. Но не жди от меня помощи. Не жди наследства. Не жди ничего. Ты – старший сын, но ты не наследник. Наследник – Каэл. Это решено. Окончательно.

Хоумлендер кивнул.

– Я понимаю, – сказал он.

Герцог встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор.

– Можешь идти, – сказал он.

Хоумлендер встал. Пошёл к двери. Остановился на пороге.

– Отец, – сказал он.

Герцог не обернулся.

– Что?

Хоумлендер смотрел на его спину. Долго. Молча.

«Ты только что сказал мне, что я – ничто. Ты только что сказал мне, что я не наследник. Ты только что сказал мне, что я бесполезен. Ты не знаешь, что ты только что сделал. Ты не знаешь, что ты только что подписал.»

– Ничего, – сказал он. – Просто хотел сказать, что уважаю твоё решение.

Он вышел. Закрыл за собой дверь.

* * *

Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.

Семнадцать минут. Три месяца. Сотни добрых дел. И всё это – ради семнадцати минут силы.

«Семнадцать минут. Я, бог, который одним взглядом мог испепелить город, теперь коплю секунды, спасая кошек. И даже это не помогает. Они всё равно смотрят на меня как на пустое место.»

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. По-настоящему больно.

«Но это только начало. Это только первые семнадцать минут. Дальше будет больше. Гораздо больше. Я буду копить. Медленно. Тихо. Пока банк не станет достаточно большим.»

Он разжал кулаки. Выдохнул. Медленно. Считая до десяти.

«Терпение. Я умею ждать.»

Он посмотрел на экран. Тот всё ещё висел перед глазами. Мягко светился голубым.

Общий запас времени: 17 минут 42 секунды.

«Семнадцать минут. Это мало. Слишком мало. Но это больше, чем ничего. Я буду копить. Каждую секунду. Каждую минуту. Пока не накоплю достаточно.»

Он закрыл глаза.

«А потом… потом я покажу им всем. Покажу отцу, что значит смотреть на меня сверху вниз. Покажу брату, что значит улыбаться мне в лицо. Покажу слугам, что значит шептаться за моей спиной. Покажу всем.»

Он улыбнулся в темноте.

«Я – Хоумлендер. Я – бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он повернулся на бок. Закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.

* * *

Утро началось с крика.

Хоумлендер проснулся мгновенно. Тело напряглось. Рука потянулась к мечу. Он прислушался.

Крик повторился. Мужской. Отчаянный. Где-то во дворе.

Он встал. Быстро. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.

Двор был полон людей. Слуги. Стражники. Все смотрели в одну сторону. На ворота.

Там стоял мужчина. Молодой. В разорванной одежде. Вся в крови. Он кричал. Что-то бессвязное. Что-то о бандитах. О дороге. О караване.

Хоумлендер подошёл ближе. Посмотрел на него. Спокойно. Внимательно.

– Что случилось? – спросил он.

Мужчина посмотрел на него. Глаза безумные. Полные ужаса.

– Бандиты… на дороге… они напали на караван… мою семью… мою жену…

Он заплакал. Упал на колени. Зарыдал.

Хоумлендер смотрел на него. Долго. Молча.

«Бандиты. На дороге. Караван. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»

Он посмотрел на экран.

Спасение семьи от бандитов – 200–600 секунд (в зависимости от сложности).

«Двести секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»

Он посмотрел на мужчину. Улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Я найду их, – сказал он. – Обещаю.

Мужчина посмотрел на него. В его глазах – что-то новое. Надежда. Слабая. Хрупкая. Но надежда.

Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на дорогу. Уходящую вдаль. Тёмную. Опасную.

«Бандиты. На дороге. Караван. Это шанс. Большой шанс. Много секунд. Много.»

Он сделал шаг вперёд.

«Но осторожно. Очень осторожно. Я ещё не готов раскрывать силу. Пока не готов. Буду использовать микродозы. Только микродозы. Незаметно. Тихо.»

Он пошёл к воротам.

«Семнадцать минут. У меня есть семнадцать минут. Я использую их. Но только если будет нужно. Только в крайнем случае. Я не могу тратить их все. Мне нужно копить. Копить. Копить.»

Он вышел за ворота.

* * *

Дорога была пустой.

Хоумлендер шёл быстро. Насколько позволяло тело. Медленно. Слишком медленно. Он чувствовал, как устают ноги, как ноют мышцы, как лёгкие требуют воздуха. Это тело было слабым. Хрупким. Человеческим.

«Я, который мог летать, теперь едва иду. Я, который мог пересечь страну за минуты, теперь тащусь по грязной дороге.»

Он стиснул зубы. Продолжил идти.

Он нашёл их через час. Караван – три телеги, разбитые, перевёрнутые. Тела – четыре. Мужчины. Стражники. Мёртвые. Бандиты – шестеро. Живые. Пьяные. Смеющиеся. Рядом – женщина. Молодая. В разорванной одежде. Плачущая. И двое детей. Маленьких. Напуганных.

Хоумлендер смотрел на них из-за деревьев. Долго. Молча.

«Шестеро. Пьяные. Не ждут нападения. Это хорошо. Это очень хорошо.»

Он посмотрел на экран.

Спасение семьи от бандитов – 200–600 секунд (в зависимости от сложности).

«Двести секунд. Минимум. Это уже что-то. Это уже много.»

Он сделал шаг вперёд.

* * *

Всё произошло быстро.

Он использовал секунды. Микродозы. Только микродозы. Ускорился. Уклонился. Ударил. Меч вошёл в бок первого бандита. Глубоко. Тот упал. Второй обернулся. Слишком поздно. Хоумлендер ударил снова. Третий попытался встать. Не успел.

Четвёртый, пятый, шестой – они умирали быстро. Слишком быстро для пьяных, слишком медленно для него. Он чувствовал, как секунды уходят. Как банк тает. Как сила утекает сквозь пальцы.

«Ещё. Ещё. Ещё секунду. Только одну.»

Последний бандит упал. Хоумлендер стоял над ним. Тяжело дыша. Меч в руках. Кровь на клинке. Кровь на руках. Кровь на лице.

Он посмотрел на женщину. Она смотрела на него. Широко раскрытыми глазами. Полными ужаса. И чего-то ещё. Чего-то, что он не мог назвать. Восхищение. Благодарность. Надежда.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.

– Идёмте, – сказал он. – Я отведу вас домой.

Женщина встала. Медленно. Неуверенно. Пошла за ним. Дети – следом.

Хоумлендер вышел на дорогу. Посмотрел на экран.

Спасение семьи от бандитов – 420 секунд.

«Четыреста двадцать. Это уже что-то. Это уже много.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.

Но потом он посмотрел на общий запас.

Общий запас времени: 17 минут 12 секунд.

«Я потратил тридцать секунд. Тридцать жалких секунд. И всё равно у меня осталось меньше, чем было. Я копил три месяца. Три месяца. И всё равно – меньше, чем было.»

Он стиснул зубы. Продолжил идти.

«Терпение. Терпение. Я умею ждать.»

* * *

Он вернулся в замок к вечеру.

Женщина – с ним. Дети – с ней. Живые. Невредимые. Муж – тот самый, что пришёл утром, – бросился к ним. Обнял. Заплакал. Посмотрел на Хоумлендера. В его глазах – что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Благодарность. Настоящая. Глубокая. Искренняя.

Хоумлендер смотрел на него. Улыбался. Мягко. Вежливо.

«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»

Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно.

Он улыбался шире.

* * *

Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.

Он думал о бандитах. О том, как использовал секунды. Как уклонялся. Как бил. Как убивал. Он думал о женщине. О её глазах. О ужасе. О восхищении. О надежде.

Он думал о семье. Об отце. О матери. О брате. О слугах. Обо всех, кто смотрел на него сверху вниз. Кто жалел его. Кто презирал его. Кто смеялся за его спиной.

Он думал о секундах. О кошках. О добрых поступках. О том, как это унизительно. О том, как это необходимо.

Он думал о будущем.

«Этот мир думает, что я – бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»

Он улыбнулся в темноте.

«Я – Хоумлендер. Я – бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.