Текст книги "Хоумлендер - Реинкарнация с системой (СИ)"

Автор книги: KWIL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

«Шесть часов. Хватит ли? Если что-то случится – если отец что-то сделает – хватит ли? Я не знаю. Но я не могу тратить. Не могу. Мне нужно копить. Копить. Копить.»

Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.

«Завтра. Завтра я узнаю больше. Что хочет отец. Что задумал. Что происходит. Я буду играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока. Пока не узнаю достаточно. Пока не пойму, что делать.»

Он повернулся на бок.

«А потом… потом я уйду. Снова. Но на этот раз – не как вор. Не ночью. Не тайком. Я уйду так, как уходят хозяева. С высоко поднятой головой. И они запомнят. Все запомнят. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Он закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Тёмный. Без сновидений.

Глава 15. Зов войны

Гонец пришёл на рассвете третьего дня.

Хоумлендер не спал – он редко спал в этом доме. Стены давили. Потолок нависал. Каждый скрип половиц отдавался в костях чем-то старым, знакомым, ненавистным. Он лежал в темноте, слушал, как за окном поднимается ветер, и считал.

Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.

Шесть часов. Хватит, чтобы сжечь этот дом дотла. Хватит, чтобы убить всех, кто в нём. Хватит, чтобы уйти и не оглянуться. Но не хватит, чтобы сделать то, что нужно. Пока не хватит.

Он услышал стук копыт раньше, чем крики стражи. Быстрый, отчаянный, грязный – так скачет человек, который гонит лошадь до смерти. Так скачет человек, у которого нет времени.

Он встал. Оделся. Медленно, без суеты. Подошёл к окну. Посмотрел вниз.

Ворота были открыты. Во двор въезжал всадник – весь в пыли, в грязи, лицо серое от усталости. Лошадь под ним шаталась, бока ходили ходуном, из пасти летела пена. Стражники бежали к нему. Кто-то кричал. Кто-то бежал к главному зданию.

Хоумлендер смотрел. Молча.

«Что-то случилось. Что-то большое. Так не приезжают с мелкими новостями. Так приезжают только с войной.»

Он вышел из комнаты.

* * *

Коридоры уже гудели. Слуги бежали – полуодетые, испуганные, с растерянными лицами. Кто-то плакал. Кто-то спрашивал. Кто-то молчал, вжавшись в стену. Дом, который всегда был холодным и тихим, вдруг ожил. И это оживление было страшнее тишины.

Хоумлендер шёл по коридору. Спокойно. Ровно. Не торопясь. Люди расступались перед ним – сами, не понимая, почему. Может, из-за того, как он держался. Может, из-за того, что в его лице было что-то, чего они не видели раньше. Может, из-за того, что они уже слышали о нём. О герое Даниэле. О спасителе Вейлгарда.

Он спустился в главный зал.

Там уже собрались. Отец – у стола, в тёмном камзоле, наспех накинутом поверх рубахи. Мать – в углу, бледная, сжимающая платок. Каэл – рядом с ней, с перевязанным плечом, с лицом, которое ничего не выражало. И гонец – в центре, весь в грязи, тяжело дышащий, с королевской печатью в руке.

Отец поднял глаза на сына. Посмотрел. Долго. Молча. Потом – снова на гонца.

– Говори, – сказал он.

Гонец сглотнул. Развернул свиток – тот самый, с печатью, – и начал читать. Голос дрожал. Не от страха. От усталости. От того, что он повторял это уже десятый раз за последние дни.

– Указом его величества короля Аэдрана Третьего, – начал он, – все земли Велленора объявляются в состоянии войны. Восточная граница прорвана. Демоны вышли из Разлома. Города Тарн, Вейл-Мор и Крестовая Падь пали. Гарнизоны уничтожены. Население истреблено. Настоящим указом все лорды, герцоги, бароны и прочие владетельные дворяне обязаны выставить войска в течение десяти дней. Место сбора – равнина у Тарнского моста. Его величество лично возглавит объединённую армию.

Он замолчал. Опустил свиток. Посмотрел на герцога. Ждал.

Тишина.

Мать всхлипнула. Тихо. Прижала платок к лицу. Каэл смотрел в пол. Не двигался. Отец смотрел на гонца. Долго. Очень долго.

А Хоумлендер – Хоумлендер стоял в дверях и чувствовал, как что-то внутри поднимается. Медленно. Тёплое. Приятное. Знакомое.

«Война. Настоящая война. Демоны. Прорыв. Три города пали. Тысячи мёртвых. И – возможность. Огромная возможность. Каждый спасённый солдат – час. Каждый вытащенный из боя – час. Каждая предотвращённая резня – часы. Десятки часов. Сотни. На войне – больше добрых дел, чем в мире. Потому что на войне – больше боли. Больше страха. Больше отчаяния. А отчаяние – это топливо. Топливо для меня.»

Он не улыбнулся. Не показал ничего. Просто стоял. Смотрел. Слушал.

Отец заговорил.

– Сколько? – спросил он. Голос ровный. Холодный. Так, как он всегда говорил.

– Три города, – сказал гонец. – Может, больше. Связь с востоком прервана. Мы знаем только то, что успели сообщить беженцы. Демоны идут вглубь. Они не останавливаются. Они не берут пленных. Они убивают всех.

– Сколько их?

– Не знаем. Много. Очень много. Говорят, Разлом открылся на несколько лиг. Они выходят оттуда. Постоянно. Как вода из пробитой плотины.

Отец кивнул. Медленно. Посмотрел на сына. Долго.

– Ты слышал, – сказал он.

– Слышал, – сказал Хоумлендер.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

Пауза.

Отец смотрел на него. Изучающе. Как всегда. Как купец, который оценивает товар. Но что-то в его взгляде было другое. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Может, вопрос. Может, ожидание. Может, что-то ещё.

– Я собираю армию, – сказал отец. – Десять тысяч. Все силы дома. Все гарнизоны. Всех, кто может держать оружие. Мы выступаем через пять дней.

Он помолчал.

– Ты пойдёшь со мной?

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Он спрашивает. Он действительно спрашивает. Не приказывает. Не требует. Спрашивает. Как будто я – равный. Как будто я – тот, чьё мнение имеет значение. Он изменился. Или – он что-то задумал. Что-то, чего я не знаю.»

Он не ответил сразу. Посмотрел на Селину. Она стояла в дверях – он не заметил, когда она пришла. В белом плаще. С мечом на поясе. С лицом, которое он знал. Тем самым. Палладинским. Тем, которое не оставляло выбора.

Она посмотрела на него. Прямо. Открыто.

– Я иду, – сказала она. Просто. Без вопроса. Без сомнения. – Орден присягал защищать мир от тьмы. Демоны – это тьма. Моё место – там.

Она помолчала. Посмотрела ему в глаза.

– Ты пойдёшь?

Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.

«Она идёт. Уходит. Без меня, если я не пойду. И я… я не хочу, чтобы она ушла. Не потому, что она мне нужна. А потому, что… потому что она – мой якорь. Мой щит. Та, перед кем я держу маску. Без неё я… я не знаю, что я. Я не знаю, кем я стану.»

И в этот момент экран вспыхнул.

Новое задание.

Цель: восточный фронт. Война с демонами.

Задача: присоединиться к войску. Спасать жизни. Защищать людей.

Награда: время использования сверхспособностей за каждое спасение.

Особое условие: на фронте доступ к заданиям увеличен. Масштаб возможностей – максимальный.

Причина: массовая гибель людей. Предотвращение геноцида.

Хоумлендер смотрел на текст. Долго.

«Вот оно. Вот подтверждение. Система хочет, чтобы я шёл. Система знает, что там – больше возможностей. Больше боли. Больше отчаяния. Больше спасённых. Больше часов. Сотни часов. Может, тысячи. На войне – всё по-другому. На войне – я могу стать по-настоящему сильным. По-настоящему.»

Он поднял глаза. Посмотрел на отца. Потом на Селину. Потом снова на отца.

– Да, – сказал он. – Я иду.

* * *

Дальше – сборы.

* * *

Отец не терял времени. Через час после указа гонцы уже скакали по всем деревням и гарнизонам дома Ортвинов. Через два – начали приходить первые отряды. Гвардейцы в тёмных доспехах. Ополченцы в кожаных куртках, с топорами и вилами. Наёмники – кто с мечом, кто с луком, кто с чем придётся. Люди шли со всех сторон. Молодые. Старые. Испуганные. Злые. Решительные. Разные.

Хоумлендер смотрел на них из окна. Молча. Считал.

«Десять тысяч. Десять тысяч человек. Каждый – чья-то жизнь. Чья-то семья. Чья-то история. Каждый – потенциальный час. Потенциальная секунда. Потенциальная сила. Я спасу их. Не всех – не смогу. Но многих. И каждый спасённый – это время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое делает меня сильнее.»

Он отошёл от окна. Посмотрел на Селину. Она собирала сумку. Медленно. Аккуратно. Проверяла каждый шов. Каждый ремень. Каждое лезвие. Палладинская привычка: оружие – это жизнь. Она не оставляла ничего на волю случая.

– Ты уверена? – спросил он.

Она подняла глаза. Посмотрела на него.

– В чём?

– В том, что хочешь идти. Это… это война. Настоящая. Не подземелье. Не разбойники. Демоны. Ты можешь… – он помолчал, – ты можешь не вернуться.

Она смотрела на него. Долго. Молча. А потом – улыбнулась. Слабо. Но искренне.

– Я – палладин, – сказала она. – Я знала, что могу не вернуться, когда принимала обет. Я знала это каждый день, когда выходила на бой. Я знала это в подземелье. И я знаю это сейчас.

Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него.

– Но я не боюсь. Потому что я не одна. Ты идёшь со мной.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча.

«Она думает, что я иду ради неё. Что я – её защита. Что я – тот, кто спасёт её. Она ошибается. Я иду ради часов. Ради силы. Ради возможности. Но… почему-то, когда она говорит это, что-то внутри сжимается. Что-то, что не хочет, чтобы она ошиблась. Что-то, что хочет быть тем, кем она меня считает.»

– Да, – сказал он. – Иду.

Она кивнула. Улыбнулась. Вернулась к сумке.

Он смотрел на неё. Долго. А потом – вышел.

* * *

Он нашёл Каэла в галерее.

Тот стоял у окна. Один. Смотрел во двор. На солдат. На отряды, которые прибывали один за другим. На людей, которые шли на войну. Без него.

Хоумлендер остановился в дверях. Посмотрел. Молча.

«Он остаётся. Отец оставил его. Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. И это – он. Идеальный сын. Сильный. Талантливый. Будущий. И он остаётся здесь. Смотреть. Ждать. Бояться.»

Он подошёл. Встал рядом. Посмотрел в окно. На то же, что и брат.

– Ты хотел пойти, – сказал он. Не вопрос.

Каэл вздрогнул. Посмотрел на него. В его глазах – страх. Тот самый. Привычный. Но под ним – что-то ещё. Что-то, чего Хоумлендер не ожидал. Обида. Горечь. Злость.

– Какая разница, – сказал Каэл. Голос ровный, но в нём дрожала что-то. – Отец решил. Я остаюсь.

– Ты не согласен с ним.

– А ты? – Каэл посмотрел на него. Прямо. Впервые за всё время – прямо. – Ты согласен? Ты думаешь, что я должен остаться? Сидеть здесь, пока ты идёшь на войну? Пока ты сражаешься? Пока ты становишься героем?

Он замолчал. Сжал кулаки.

– Я – не слабый, – сказал он тихо. – Я – не бездарь. У меня есть Аура. У меня есть меч. Я могу сражаться. Я могу убивать. Я могу быть там. Но отец… – он запнулся, – отец оставляет меня. Как ребёнка. Как того, кого нужно беречь. Потому что он думает, что я не справлюсь. Потому что он думает, что я – не ты.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Он боится. Но не только меня. Он боится, что его считают слабым. Что его считают недостаточно хорошим. Что его считают вторым. Он хочет быть первым. Он хочет быть мной. Или тем, кем он меня считает. Он не знает. Не знает, кто я. Не знает, что я – не тот, кем он хочет быть. Он не знает, что быть мной – это проклятие.»

– Ты остаёшься, потому что ты нужен здесь, – сказал он. – Кто-то должен держать дом. Кто-то должен вести дела. Кто-то должен быть наследником. Это – не наказание. Это – долг.

Каэл посмотрел на него. Долго. Молча. А потом – что-то в его лице сломалось. Он отвернулся. Посмотрел в окно.

– Ты не понимаешь, – сказал он тихо. – Ты никогда не понимал.

Хоумлендер смотрел на его спину. Молча.

«Он прав. Я не понимаю. Я не понимаю, каково это – быть вторым. Каково это – быть тем, кого берегут. Каково это – хотеть быть первым и знать, что никогда им не станешь. Я не понимаю, потому что я всегда был первым. Или – я всегда думал, что я первый. А он… он всегда был вторым. После меня. После того, кем он меня считал.»

– Может быть, – сказал он. – Но я знаю одно. Война – это не слава. Это смерть. И если ты остаёшься – это не значит, что ты слабый. Это значит, что ты – тот, кому доверяют. Тот, на кого полагаются. Это… это тоже сила.

Каэл не ответил. Стоял. Смотрел в окно.

Хоумлендер постоял ещё немного. Потом – ушёл.

* * *

Вечером он вышел к солдатам.

Лагерь стоял за стенами поместья – на полях, которые обычно пустовали. Десять тысяч человек. Палатки. Костры. Лошади. Оружие. Дым. Гул. Страх.

Он вышел на помост – невысокий, сколоченный из досок, – и остановился. Рядом с отцом. Чуть позади. Как подобает сыну.

Отец говорил первым.

Он вышел вперёд. Высокий. Прямой. Холодный. Поднял руку – и гул стих. Десять тысяч человек замолчали. Смотрели на него. Ждали.

– Солдаты, – сказал он. Голос ровный. Громкий. Чёткий. – Вы знаете, зачем вы здесь. Демоны прорвали границу. Три города пали. Тысячи людей мертвы. Король призвал нас. Мы идём на восток.

Он помолчал. Обвёл их взглядом. Медленно. Каждого.

– Я не буду говорить вам, что это будет легко. Это будет тяжело. Многие из вас не вернутся. Но те, кто вернётся – вернутся с честью. С победой. С сознанием того, что они защитили свои дома. Свои семьи. Свои земли.

Он снова помолчал.

– Мы выступаем через пять дней. Готовьтесь. Отдыхайте. Молитесь, если хотите. Но помните: дисциплина – это жизнь. Тот, кто побежит – умрёт. Тот, кто ослушается – умрёт. Тот, кто предаст – умрёт. Это не угроза. Это факт.

Он опустил руку. Отступил. Толпа молчала. Потом – загудела. Тихо. Неуверенно. Страх не ушёл. Страх остался. Просто теперь он был спрятан глубже. Под дисциплиной. Под долгом. Под приказом.

Хоумлендер смотрел на них. Молча.

«Он сказал правильно. Всё правильно. Дисциплина. Долг. Честь. Но этого мало. Этого всегда мало. Люди не идут на смерть из-за долга. Они идут из-за страха. Или из-за любви. Или из-за веры. Он дал им страх. Я дам им веру.»

Он шагнул вперёд.

Отец посмотрел на него. Удивлённо. Но не остановил. Не мог – не перед солдатами. Не мог показать, что не контролирует сына.

Хоумлендер вышел на край помоста. Посмотрел на десять тысяч человек. На их лица. На их глаза. На их страх.

Он не поднял руку. Не стал ждать тишины. Он просто заговорил – тихо, так, что пришлось вслушаться.

– Я знаю, что вы чувствуете.

Тишина. Настоящая. Полная. Десять тысяч человек замерли.

– Вы боитесь. Это нормально. Я тоже боюсь. Я боюсь того, что ждёт нас на востоке. Боюсь боли. Боюсь смерти. Боюсь того, что не вернусь. Боюсь того, что вернусь – но не таким, как был.

Он помолчал. Посмотрел на них.

– Я не буду говорить вам, что страх – это слабость. Это ложь. Страх – это то, что делает нас людьми. Страх – это то, что заставляет нас бежать. Или – стоять. Выбор всегда за вами. Всегда. Даже когда кажется, что выбора нет – он есть. И этот выбор – самое важное, что у вас есть.

Он шагнул ближе к краю.

– Я не буду говорить вам о долге. О чести. О короле. Это слова. Красивые слова. Но они ничего не значат, когда ты стоишь один, в темноте, и слышишь, как к тебе идёт что-то, чего ты не можешь убить. В этот момент ты думаешь не о короле. Не о чести. Не о долге. Ты думаешь о доме. О жене. О детях. О матери. О том, что ты никогда не скажешь им, что любишь их. Потому что не успеешь.

Он замолчал. Долго. Очень долго.

– Я иду на войну не за короля. Не за герцога. Не за земли. Я иду за вас. За каждого из вас. За ваши дома. За ваши семьи. За ваши жизни. Потому что вы – не пушечное мясо. Вы – люди. Вы – чьи-то сыновья. Чьи-то мужья. Чьи-то отцы. И я не позволю, чтобы вас убили. Не позволю, чтобы ваши дети остались без отцов. Не позволю, чтобы ваши жёны стали вдовами.

Он посмотрел на них. Прямо. Открыто. Так, как смотрел на толпу в Вейлгарде. Так, как умел.

– Я буду с вами. Не в тылу. Не за стенами. Впереди. Рядом. Всегда. Я не пошлю вас туда, куда не пойду сам. Я не оставлю вас. Я не брошу вас. Я буду драться за вас. До конца. До последнего вздоха. Потому что вы – мои. И я – ваш.

Он замолчал.

Тишина.

А потом – голос. Один. Где-то в задних рядах. Молодой. Дрожащий.

– Даниэль!

И ещё один. И ещё. И ещё.

– Даниэль! Даниэль! Даниэль!

Десять тысяч человек. Все сразу. Имя. Его имя. Не герцога. Не короля. Его.

Хоумлендер стоял на помосте. Смотрел на них. Улыбался. Не для зрителей. Для себя.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Вера. Настоящая. Они верят мне. Они идут за мной. Не за отцом. Не за королём. За мной. И это… это лучше, чем сила. Лучше, чем лазеры. Лучше, чем полёт. Это – то, что делает меня богом.»

Он обернулся. Посмотрел на отца.

Тот стоял. Смотрел. Молча. И в его глазах было что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Злость. Глухая, старая, отцовская. Потому что это – его армия. Его люди. Его слава. А они смотрят на мальчишку. На того, кого он считал ошибкой.

Но под злостью – что-то ещё. Что-то тихое. Что-то, что отец не хотел показывать. Гордость. Запретная. Горькая. Поздняя.

Хоумлендер увидел это. Он всегда видел.

«Ты злишься. Я знаю. Потому что я забрал твою славу. Потому что я – лучше тебя. Потому что я – тот, кем ты никогда не был. Но ты также… гордишься. Где-то глубоко. Потому что я – твоя кровь. Твой сын. Твоя плоть. И если я умею то, чего не умеешь ты – значит, что-то в тебе есть. Что-то, что ты проглядел. И это… это тебя бесит. И это тебя… радует. Одновременно.»

Он кивнул отцу. Коротко. Сдержанно.

Отец не ответил. Отвернулся. Ушёл с помоста.

Хоумлендер остался. Смотрел на солдат. На их лица. На их веру. На их страх – который теперь стал чем-то другим. Чем-то, что можно использовать.

«Пять дней. Через пять дней мы выступим. И я буду там. На фронте. Среди смерти. Среди боли. Среди отчаяния. И я буду копить. Спасать. Убивать. Строить. Я буду становиться сильнее. Гораздо сильнее. И когда всё кончится… когда демоны уйдут, а люди выживут… они будут знать. Все. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Он улыбнулся. Широко. Голливудски.

Толпа взорвалась снова.

* * *

Ночью он стоял на балконе.

Смотрел на лагерь. На костры. На людей. На тех, кто завтра умрёт. На тех, кто выживет.

Селина спала в его комнате. Или не спала – он не знал. Она не выходила. Не приходила. Просто была там. Рядом. Как всегда.

Он посмотрел на экран.

Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.

Шесть часов. Пока – шесть. Но это изменится. Скоро. Очень скоро.

«Война. Настоящая война. Демоны. Смерть. Кровь. Хаос. И – возможность. Огромная возможность. На войне – больше добрых дел, чем в мире. Потому что на войне – больше боли. Больше страха. Больше отчаяния. И чем больше отчаяния – тем больше спасённых. Тем больше часов. Тем больше силы.»

Он смотрел в темноту. Долго. Молча.

«Отец поведёт их. Он думает, что он – командир. Но они пойдут за мной. Не за ним. Потому что он говорит им о долге. А я – о них. Потому что он говорит им, что они – солдаты. А я – что они – люди. И это… это делает меня сильнее. Всегда.»

Он ушёл с балкона.

Завтра – сборы. Через пять дней – поход. А потом – война.

Глава 16. Тот, кто идёт по следу

Армия герцога Ортвина выступила на рассвете пятого дня.

Хоумлендер ехал впереди – не рядом с отцом, но и не в обозе. Он выбрал место сам: сразу за головным отрядом, там, где его видели все. Солдаты, шагавшие за ним, смотрели на его спину. Солдаты, шедшие навстречу, смотрели на его лицо. Он знал это. Он чувствовал их взгляды – тёплые, полные веры. Это была та самая вера, которую он вдохнул в них на помосте. Она держалась. Она работала.

Селина ехала рядом. Молча. Иногда – оглядывалась на растянувшуюся колонну: десять тысяч человек, четыре сотни телег, кони, повозки, знамёна. Всё это ползло по размокшим дорогам на восток, как огромный зверь, которого ведут на убой.

«Десять тысяч. Десять тысяч жизней. И каждая – час. Каждая – возможность. Я буду спасать их. Многих. Не всех – но многих. И каждый спасённый – это время. Время, которое сделает меня сильнее.»

Он смотрел вперёд. На восток. Туда, где горели города. Туда, где шла война.

* * *

А далеко позади, на дороге, ведущей из Вейлгарда, шёл человек.

Он не ехал. У него не было коня. Он просто шёл – по грязи, по камням, по размокшим полям. Одет в рваньё, снятое с трупа. В руке – кусок железа. Не меч. Не топор. Просто длинный, тяжёлый, погнутый прут арматуры. Обмотанный тряпкой на одном конце, чтобы не скользил в ладони.

Он шёл уже много дней. Не спал почти. Ел что попало – коренья, ягоды, куски хлеба, отобранные у тех, кто не успел убежать. Пил из луж. Не жаловался. Он никогда не жаловался.

Звали его Билли бутчер.

Пов-Вот я снова здесь, под этим ёбаным небом, которое ни хрена не отличается от того, под которым я подох.

Я помню, как умер. Помню каждую секунду. Башня. Пожарная система. Вирус в трубах. Этот маленький ублюдок Хьюи с пистолетом. Я тогда увидел Ленни. Моего брата. Мёртвого. В его лице. И на секунду – всего на секунду – я замер. А Хьюи выстрелил.

Я умер у него на руках. Сказал ему, что он всё сделал правильно. Что у него не было выбора. И это была правда. Единственная правда, которую я сказал за долгое время. Хьюи остался собой. Несмотря на всё, что я с ним делал. Несмотря на то, что я пытался из него слепить. Он остался собой. Маленький, напуганный, добрый кусок дерьма. И это… это было хорошо. Впервые за долгое время что-то было хорошо.

А потом – темнота.

Я не ждал рая. Не ждал ада. Я вообще ни хрена не ждал. Думал – всё. Конец. Наконец-то. Пятнадцать лет я гонялся за одним человеком. Пятнадцать лет я жил только ради того, чтобы увидеть, как он сдохнет. И я это сделал. Я ударил его ломом в череп. Я видел, как свет ушёл из его глаз. Я видел, как он сдох. И тогда… тогда я остался пустым.

Не было смысла. Не было цели. Бекка мертва. Ленни мёртв. Хоумлендер мёртв. Хьюи… Хьюи был жив, но он был не мой. Он никогда не был мой. Он был свой. И он остался собой. А я – я был никем. Кусок дерьма, который сделал своё дело и больше никому не нужен.

Так что да. Я умер. И был рад этому.

Только вот хуй там.

Я очнулся.

Не в раю. Не в аду. В какой-то ёбаной канаве, на краю дороги, в теле какого-то бродяги. Грязного, вшивого, с разбитым лицом и переломанными рёбрами. Я не знал, кто он. Не знал, как он здесь оказался. Не знал, почему я в нём. Я просто лежал, смотрел в серое небо и думал: какого хрена?

Первые дни я не понимал ни черта. Где я? Что это за место? Почему тут всё как в ёбаном средневековье – каменные дома, лошади, люди с мечами? Я думал, что сошёл с ума. Или что это ад такой. Или что это сон. Кошмар. Что-то.

Я брёл. Куда – не знал. Просто шёл. Без цели. Без смысла. Как животное. Как кусок дерьма, который не знает, зачем он существует. Я даже не хотел жрать. Не хотел пить. Я хотел просто… закончиться. Раствориться. Исчезнуть.

А потом я услышал это.

В трактире. Каком-то захудалом, на краю деревни, где я украл кусок хлеба. Там сидели люди. Крестьяне. Пили. Говорили. И один из них – старик, пьяный в стельку, – сказал:

– А я вам говорю, видал сам! Парень летал! Прямо над городом! И глаза у него горели красным! Как два солнца! И он жёг этих тварей! Прямо взглядом! Из глаз!

Я замер.

Я стоял в дверях, с куском хлеба в руке, и не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог думать.

Летал. Глаза горели красным. Жёг взглядом.

Нет. Нет, этого не может быть. Он мёртв. Я убил его. Я видел, как он умер. Я пробил ему череп ломом. Он не мог… он не мог быть здесь. Не в этом мире. Не в этом ёбаном средневековье. Не после всего.

Но слухи не прекращались.

Я слушал. Каждый трактир. Каждую деревню. Каждый ёбаный угол. И везде – одно и то же. Человек, который летает. Человек, который жжёт взглядом. Человек, который убивает монстров. Человек, которого зовут Даниэль.

Даниэль.

Я не знал такого имени. Но я знал другое. Я знал, кто это. Я знал, что это он.

Хоумлендер.

Этот ублюдок снова выжил. Снова сбежал. Снова оказался в другом мире – как тогда, в башне, когда тело исчезло, когда свет поглотил его, когда я остался стоять над пустым местом, где только что был труп. Я думал тогда, что это конец. Что он ушёл навсегда. Что я больше никогда его не увижу.

Хуй там.

Он здесь. Он жив. Он снова играет в героя. Снова спасает людей. Снова строит свою ёбаную легенду. И я…

Я стоял в том трактире, с куском хлеба в руке, и чувствовал, как что-то возвращается. Что-то, чего я не чувствовал с момента смерти. Что-то, что заставляет кровь бежать быстрее. Что-то, что заставляет сердце биться. Что-то, что делает меня живым.

Ярость.

Чистая. Холодная. Знакомая.

Значит, вот как, да? Значит, ты снова здесь, ты, кусок дерьма? Значит, ты снова живёшь, снова дышишь, снова спасаешь мир? А я? А я, который умер, чтобы убить тебя? Я, который отдал всё – Бекку, Ленни, Хьюи, себя, – чтобы увидеть, как ты сдохнешь? Я, который умер у Хьюи на руках, думая, что всё кончено?

Я снова здесь. И ты снова здесь. И, похоже, судьба – эта ёбаная шлюха – решила, что мы ещё не закончили.

Что ж. Я не против.

Я снова живой. У меня есть цель. У меня есть ты.

И на этот раз – на этот раз я не остановлюсь. Не замерю. Не увижу Ленни в чьём-то лице. Я закончу это. По-настоящему. Навсегда.

Ладно. Погнали.

* * *

Первое время я просто шёл. Слушал. Искал.

Я не знал, где он. Не знал, куда идти. Но я знал одно: он где-то там. Он играет в героя. И он оставляет следы. Слухи. Истории. Люди говорят о нём. Люди помнят его. Значит, я найду его.

По дороге я развлекался.

Не специально. Просто… так выходило. Бандиты. Разбойники. Люди, которые хотели отобрать у меня то, чего у меня не было. Они подходили. Угрожали. Смеялись. А потом я брал свой лом – этот ёбаный кусок арматуры, который я нашёл на обочине, – и… ну, вы поняли.

Я не торопился. Это было важно. Не торопиться. Потому что спешка – это ошибка. А ошибки я не могу себе позволить. Я не молод. Я не силён так, как раньше. Это тело – тело бродяги – не моё. Оно слабое. Медленное. Больное. Но я всё ещё я. И я всё ещё умею.

Я бил по рукам. По ногам. По рёбрам. По челюстям. Я не убивал сразу – я ломал. Потому что убить – это просто. Убить может каждый. А вот ломать – это искусство. И я в этом искусстве – мастер.

И всё время я спрашивал. Одни и те же вопросы. Снова и снова.

– Где он? Где человек, который светится красным? Где Хоумлендер?

Они не знали. Конечно, не знали. Эти ёбаные крестьяне, разбойники, бандиты – они не знали ни хрена. Они слышали слухи. Видели что-то. Но не знали. Не понимали.

Но я всё равно спрашивал. Потому что это было важно. Потому что каждый, кто слышал это имя, передавал его дальше. Потому что слух – это оружие. Слух – это сеть. И чем больше людей знают, что кто-то ищет Хоумлендера, тем быстрее он узнает. Тем быстрее он начнёт бояться.

Он всегда боялся меня. Даже когда был богом. Даже когда мог испепелить меня взглядом. Он боялся. Потому что я – единственный, кто не отступал. Единственный, кто шёл до конца. Единственный, кто смотрел на него и видел не бога. А монстра.

И он знал это. И это его бесило. И это его пугало.

Хорошо.

Однажды – в какой-то деревне, название которой я даже не запомнил – я наткнулся на людей, которые знали больше. Они были не крестьяне. Не разбойники. Они были авантюристы. Те, кто ходит в подземелья. Те, кто сражается с монстрами. Те, кто знает, что происходит в мире.

Они сидели в трактире. Пили. Говорили. И один из них – молодой, с жетоном на шее – сказал:

– Даниэль? Да, я его видел. Один раз. В Вейлгарде. Он уничтожил подземелье. Один. Он летал. Жёг взглядом. Спас город. Настоящий герой.

Я подошёл. Сел рядом. Улыбнулся – той самой улыбкой, которая всегда работает. Сначала обаяние. Потом – нож.

– Приятель, – сказал я. – Расскажи мне об этом… Даниэле. Всё, что знаешь.

Он посмотрел на меня. На моё рваньё. На мой лом. Нахмурился.

– А тебе зачем?

– Просто интересно, – сказал я. – Я… коллекционер. Собираю истории о героях.

Он усмехнулся. Поверил. Дурак.

– Ну, слушай. Он появился в Вейлгарде несколько месяцев назад. Записался в гильдию. Ф-ранг. Никто не думал, что он что-то может. Обычный парень. Богатенький сынок, как все решили. А потом – бах. Убил Минотавра. Один. Потом – лича в подземелье. Потом – прорыв. Монстры полезли из лабиринта, он их всех… – он щёлкнул пальцами. – Испепелил. И подземелье уничтожил. Сровнял с землёй. Говорят, он сын какого-то герцога. Из-под Ортвина. Старший сын. Но он… он не такой, как они. Он… – авантюрист помолчал, подбирая слово. – Он хороший. Настоящий. Он помогает людям. Бескорыстно. Он…

Я слушал. Молча. Улыбался.

Внутри всё горело.

Бескорыстно. Помогает людям. Хороший. Настоящий. Герой.

Это он. Это точно он. Хоумлендер. Этот ёбаный ублюдок, который убил тысячи людей. Который сжёг города. Который смеялся, когда люди умирали. Который насиловал, убивал, лгал. Который был монстром. Настоящим. Худшим из всех. И теперь он – герой? Теперь он – хороший? Теперь он – спаситель?

Дьявольщина. Просто ёбано дерьмо

Он снова это делает. Снова играет. Снова носит маску. Снова заставляет людей верить, что он – хороший. И они верят. Конечно, верят. Они всегда верят. Потому что он умеет. Потому что он всегда умел. Потому что это его главная сила – не лазеры, не полёт, не суперсила. А ложь. Умение заставить людей полюбить монстра.

Я сидел в том трактире, слушал, как авантюрист рассказывает о «герое Даниэле», и чувствовал, как что-то во мне – что-то старое, что-то из прошлой жизни – возвращается. Что-то, что я думал, что потерял. Смысл.

Я снова охотился. Снова шёл по следу. Снова был собой.

И это было… хорошо. Правда хорошо.

Я поблагодарил авантюриста. Хлопнул по плечу. Улыбнулся. Сказал, что он мне очень помог. А потом – когда он отвернулся – я ударил его ломом по затылку. Не сильно. Чтобы вырубить. Не убить. Мне не нужны были лишние трупы. Мне нужна была информация. А информацию я уже получил.

Он упал. Я вышел. Пошёл дальше.

Теперь я знал, куда идти.

Ортвин.

* * *

Поместье я нашёл через три дня.

Оно было большим. Каменным. С высокими стенами и тяжёлыми воротами. Над воротами – герб. Серебряный волк на чёрном поле. Красиво. Богато. Прямо как он любит.

Я стоял на холме, смотрел на него и думал. Как войти? Как найти? Как вытащить его?

А потом я увидел, что армия ушла.

Из ворот выезжали телеги. Шли люди. Солдаты. Много. Очень много. Они уходили на восток. Туда, где, по слухам, была война. Где были демоны. Где был он.

Он ушёл. Хоумлендер ушёл. С армией. С отцом. На войну.

Я смотрел, как они уходят. Молча. Считал. Тысячи. Десятки тысяч. Целая ёбаная армия.

И среди них – он. На коне. Впереди. С женщиной рядом. С улыбкой на лице.

Я видел его. Впервые за… сколько? Месяцы? Годы? Я видел его. Живого. На коне. Улыбающегося. Героя.

И внутри меня что-то сжалось. Что-то, что я не мог назвать. Ярость? Да. Но не только. Что-то ещё. Что-то, что я не хотел признавать.

Он снова жил. Снова дышал. Снова смеялся. Снова спасал. А я… я был здесь. В теле бродяги. С ломом в руке. Один. Без Бекки. Без Ленни. Без Хьюи. Без ничего.