Текст книги "Хоумлендер - Реинкарнация с системой (СИ)"

Автор книги: KWIL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3. Вкус превосходства

Ночь была холодной. Ветер бил в окно, гнал по двору сухие листья, и в этой холодной суете не было ничего, что могло бы успокоить. Хоумлендер лежал на кровати, не раздеваясь, глядя в потолок. Он не спал. Последнее время он почти не спал. Сон приходил короткими провалами, по часу, по два, и всегда – без сновидений, как будто эта жизнь не желала давать ему даже иллюзий.

Семнадцать минут двенадцать секунд.

Он снова и снова возвращался к этому числу. Три месяца. Восемьдесят с лишним дней. Сотни добрых дел. И всё, что у него было, – жалкие семнадцать минут. А сегодня он потратил тридцать секунд. Тридцать секунд, которые должны были лежать в банке, лежать и ждать. Он потратил их на бандитов, на семью, на женщину с детьми, и сделал это, потому что иначе было нельзя, потому что без этого – без этих сорванных секунд, без этой утекающей силы – он бы умер там. По-настоящему умер. Один раз он уже умирал, и в этот раз он не хотел повторять.

Но злость не уходила. Она сидела внутри, как заноза, и гноилась. Злость на себя. Злость на этот мир. Злость на эту слабую, дрожащую, хрупкую оболочку, которая теперь была его телом.

Он сел на кровати. Поставил локти на колени, сжал виски. Дышал медленно, считая вдохи и выдохи – один, два, три, четыре. Это всегда помогало. Всегда. В прежней жизни он сдерживал себя так, что иногда удивлялся, как его голова ещё не лопнула от напряжения. Здесь всё было иначе. Здесь не было камер, не было публики, не было рейтингов и советов директоров. Здесь был только он – и его собственная ненависть, которая копилась с каждым днём.

Он уже почти вернул дыхание в норму, когда дверь открылась без стука.

Каэл.

Хоумлендер не обернулся. Он просто замер, слушая, как брат входит в комнату. Шаги легкие, уверенные, такие, какими ходят люди, привыкшие, что им ничего не может угрожать. Он слышал, как Каэл остановился у кровати, как усмехнулся – тихо, почти незаметно, но в этой тишине этот звук был как удар хлыста.

– Не спишь, – сказал Каэл. Не вопрос. Утверждение.

Хоумлендер молчал.

– Я знал, что не спишь, – продолжил брат. Он подошёл к окну, заглянул в него. – Все знают. Слуги шепчутся, что ты по ночам глаз не смыкаешь. Сидишь, смотришь в потолок. Как будто ждёшь чего-то. Может, Аура сама прилетит? – Каэл хмыкнул. – Нет, не прилетит. Аура – это не дар богов, братец. Это кровь. Кровь, которая у тебя не та. Ты пустой. Ты всегда был пустым.

Хоумлендер смотрел в стену. Считал. Один. Два. Три.

– Зачем ты пришёл? – спросил он. Голос ровный. Спокойный.

Каэл обернулся. Улыбка на его лице стала шире.

– Поговорить, – сказал он. – Мы так редко разговариваем, а ведь мы братья. Единственные братья в этом доме. Это же что-то значит, верно?

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Встал прямо перед кроватью, нависнув над Хоумлендером.

– Я слышал, что ты опять играл в героя, – сказал он. – Спас каких-то крестьян на дороге. Все только об этом и говорят. «Молодой господин», «наш спаситель», «благородный наследник». – Он произносил это нараспев, издевательски, растягивая слова. – Знаешь, что странно? Ты – не наследник. Ты – никто. Отец уже сказал тебе это. Сказал, что Каэл – будущее этого дома. Это я. Я – будущее. А ты – прошлое. Ошибка. Слабость, которую нужно было вытравить ещё в младенчестве.

Хоумлендер молчал. Считал. Четыре. Пять. Шесть.

Но счёт не помогал.

– Знаешь, что самое смешное? – Каэл наклонился ближе. Теперь его лицо было совсем рядом. – Ты бегаешь по деревням, помогаешь крестьянам, спасаешь кошек, возвращаешь собак. Ты думаешь, что это что-то меняет. Ты думаешь, что если ты будешь хорошим, добрым, полезным, то отец посмотрит на тебя по-другому. Но он не посмотрит. Никогда. Потому что ты – пустой. Ты – не человек в его глазах. Ты – бракованная вещь, которую держат в доме только потому, что выбросить неудобно.

Он выпрямился. Скрестил руки на груди. Улыбнулся.

– Люди называют тебя героем, – сказал он. – Но мы-то знаем правду. Герой – это я. Человек с Аурой. Человек с силой. Человек, который может защитить эти земли. А ты… ты просто играешь в героя. Потому что ничего другого не умеешь. Ты слабый. Жалкий. Бесполезный. И всегда таким будешь.

Что-то внутри Хоумлендера щёлкнуло.

Он не планировал этого. Не решал. Просто в какой-то момент счёт сбился, и волна – чёрная, холодная, абсолютная – поднялась из глубины и затопила его. Ярость. Не та, что он носил в себе годами, аккуратно складывал в список, сдерживал улыбкой и вежливыми словами. Другая. Древняя. Первобытная. Та, что была у него в лаборатории, когда он ещё не понимал, кто он, но уже знал, что весь мир ему враг.

Он встал.

Резко. Быстро. Тело, слабое тело, вдруг подчинилось ему с неожиданной легкостью. Он встал так, что Каэл отшатнулся на полшага – рефлекторно, сам не понимая почему.

– Что ты сказал? – спросил Хоумлендер. Голос тихий. Очень тихий. Опасный.

Каэл моргнул. Потом улыбнулся – но улыбка стала немного натянутой.

– Я сказал, что ты слабый, – повторил он. – И жалкий. И…

Хоумлендер ударил.

Не в брата. В стену. Кулак врезался в камень рядом с головой Каэла – и стена треснула. Не просто треснула. Камень раскололся, как сухая глина, и от удара во все стороны брызнули осколки. Пыль поднялась в воздух. Кусок стены – размером с кулак – вывалился наружу, в темноту ночи.

Каэл отшатнулся. Глаза расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Потому что глаза Хоумлендера вспыхнули.

Красный свет. Яркий, как раскалённое железо. Лазеры – не выстрелили, не прорвались наружу, но они были там, прямо за зрачками, готовые в любую секунду вырваться и испепелить всё перед собой. Хоумлендер чувствовал это. Чувствовал, как тепло поднимается из глубины, как глаза горят, как сила – его сила, его настоящая сила, – рвётся наружу, требуя выхода.

Он использовал секунды. Последние секунды. Всё, что у него было. На это. На это мгновение. На то, чтобы почувствовать себя собой.

Каэл смотрел на него. И в его глазах появилось то, чего Хоумлендер не видел там никогда. Страх. Настоящий, животный страх.

Рука Каэла рефлекторно метнулась к поясу. Меч – тот самый, с золочёной рукоятью, который брат не снимал даже за столом, – вылетел из ножен с коротким свистом. Это было не нападение. Просто рефлекс. Просто тело среагировало раньше, чем разум. Но Хоумлендер уже не контролировал себя.

Он даже не подумал. Лазеры вырвались из его глаз – два тонких, ярко-красных луча, – и прошли сквозь меч, как нож сквозь масло. Лезвие расплавилось, разлетелось на куски, зазвенело по полу. Рукоять упала из руки Каэла, обожжённая, дымящаяся.

Брат отшатнулся. Прижался спиной к двери. Руки дрожали. Лицо побелело.

– Что… что это… – прошептал он. – Что ты…

Хоумлендер сделал шаг вперёд.

Медленно. Спокойно. Глаза его всё ещё горели – красные, яркие, как два солнца. Лазеры были прямо за зрачками, сдерживаемые только его волей. Одно движение – одно желание – и от Каэла осталась бы горстка пепла.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Страх. Настоящий, животный страх. Я скучал по этому больше, чем по полёту.»

Он остановился в шаге от брата. Посмотрел на него сверху вниз. Так, как смотрел когда-то на тех, кто смел поднимать на него глаза. Как смотрел на Билли Бутчера за секунду до того, как тот ударил его ломом. Как смотрел на всех – на весь этот жалкий, ничтожный мир.

– Ты, – сказал он тихо. – Ты – жалкое насекомое. Ты бросил мне вызов. Ты, который не можешь даже меч удержать в руках, когда твой противник просто смотрит на тебя. Ты, который прячется за отцовской спиной, потому что знает – без него ты никто. Ты, который смеялся надо мной за спиной, думал, что я слабый, что я пустой, что я ошибка.

Он наклонился ближе. Голос стал ещё тише. Ещё опаснее.

– Я держал в руках города. Я сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на меня глаза. Я был богом, а ты… ты – червь. Ты – ничто. Ты думал, что я слабый? Ты думал, что я жалкий? Ты думал, что можешь смеяться надо мной?

Он выпрямился. Глаза его всё ещё горели.

– Посмотри на себя. Ты дрожишь. Ты боишься. Ты – тот самый «сильный», «талантливый», «будущий наследник». И ты боишься меня. Пустого. Никчёмного. Ошибку.

Каэл хотел что-то сказать. Открыл рот – но не смог. Горло сжалось. Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами, и в них был такой ужас, что Хоумлендер почти почувствовал что-то похожее на удовольствие. Настоящее. Глубокое. То самое, которое он не испытывал уже три месяца.

Он протянул руку. Взял Каэла за плечо.

Пальцы сомкнулись. Медленно. Сначала легко. Потом сильнее. Ещё сильнее. Он чувствовал, как хрустят кости под его пальцами. Как плоть проминается, как сухожилия натягиваются, как что-то внутри плеча брата ломается с тихим, влажным звуком.

Каэл вскрикнул. Громко. Отчаянно.

Хоумлендер не отпустил. Наоборот – поднял его. Одной рукой. Легко. Как пушинку. Тело Каэла оторвалось от пола, повисло в воздухе, ноги дёрнулись, руки заметались, пытаясь схватиться за что-то, за что угодно.

– Слушай меня внимательно, – сказал Хоумлендер. – Ты – ничто. Ты всегда был ничем. Все эти годы ты считал себя лучше меня только потому, что у тебя есть Аура. Но Аура – это не сила. Это просто искра. А я – не искра. Я – пожар. Я – солнце. Я – то, что сжигает всё вокруг, когда перестаёт сдерживаться.

Он сжал пальцы ещё сильнее. Каэл закричал.

– И если ты ещё раз подойдёшь ко мне. Если ты ещё раз скажешь хоть слово. Если ты ещё раз посмотришь на меня как на мусор… – Хоумлендер наклонился к самому лицу брата. – Я не буду тратить на тебя время. Я просто испепелю тебя. Медленно. С наслаждением. И когда от тебя останется горстка пепла, я развею её по ветру. И никто. Никто. Не узнает, что здесь произошло.

Он посмотрел в глаза Каэла. Красные глаза Хоумлендера отражались в расширенных зрачках брата, как два умирающих солнца.

– Ты понимаешь меня?

Каэл не ответил. Он не мог ответить. Из его горла вырывались только всхлипы, сдавленные, жалкие. И – Хоумлендер почувствовал это – что-то тёплое потекло по его бедру. Моча. Брат обмочился от страха.

«Вот оно. Вот настоящая сила. Вот настоящий страх. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»

И в этот момент время кончилось. Использование одновременно множества способностей истошило запас времени.

Секунды иссякли. Все до одной. Он потратил их все – на этот миг, на это мгновение абсолютного превосходства. Сила, которая держала его тело, вдруг исчезла. Просто пропала. Как будто кто-то выключил свет.

Рука Хоумлендера ослабла.

Он не хотел отпускать Каэла. Но пальцы разжались сами. Мышцы, которые секунду назад держали взрослого человека одной рукой, снова стали слабыми. Дрожащими. Человеческими. Тело брата соскользнуло с его руки и упало на пол.

Хоумлендер стоял над ним. Смотрел вниз. Пусто. Отстранённо.

«Всё. Кончилось. Все секунды. Все до одной. Я потратил три месяца на то, чтобы почувствовать это мгновение. И вот оно прошло.»

Внутри что-то оборвалось. Не ярость. Не злость. Что-то другое. Более тихое. Более болезненное. Жалость к себе. Он снова стал слабым. Снова стал пустым. Снова стал тем, над кем смеются. И теперь – теперь он даже не мог притворяться, что всё под контролем. Он потратил всё. Всё, что накопил. На одно мгновение. На одну секунду превосходства.

И это было мало.

Он смотрел на Каэла сверху вниз. Не с яростью. Не с презрением. Просто смотрел. Как на что-то, что больше не имеет значения. Как на пыль под ногами.

А Каэл смотрел на него.

И в его глазах – глазах, всё ещё полных ужаса, – мелькнуло что-то ещё. Не страх. Не ненависть. Понимание. Ошибочное, но понимание.

«Он думает, что я не хочу его трогать. Он думает, что я смотрю на него как на мусор. Он думает, что я – господин, а он – червь, которого не стоит даже убивать.»

Хоумлендер молчал. Смотрел. Не двигался. Не мог.

Каэл поднялся. Медленно. Дрожа. Опираясь на стену. Он смотрел на брата так, как смотрят на что-то, чего не понимают, но боятся до смерти. Потом – всхлипнул. Один раз. Тихо. И убежал. Дверь захлопнулась. Шаги простучали по коридору и затихли в темноте.

Хоумлендер остался один.

Он стоял посреди комнаты. Смотрел на дверь. На трещину в стене. На расплавленный меч на полу. На лужу мочи у двери.

И ничего не чувствовал. Только пустоту. Только слабость. Только эту слабую, дрожащую, хрупкую оболочку, которая снова стала его тюрьмой.

«Я потратил всё. Всё, что было. Три месяца. Сотни добрых дел. И всё – на одно мгновение. На один миг. И теперь у меня ничего нет. Ничего.»

Он сел на кровать. Медленно. Опустил голову на руки. Дышал тяжело. Как загнанный зверь.

«Но это было хорошо. Это было правильно. Я почувствовал это снова. Я почувствовал себя собой. Хоть на секунду. Хоть на одно мгновение. И это… это стоило того.»

Он поднял голову. Посмотрел на экран.

Общий запас времени: 0 секунд.

Пусто. Ноль. Ничего.

Он смотрел на этот ноль долго. Очень долго. А потом что-то в нём решилось. Просто. Тихо. Как щелчок замка.

«Я не останусь здесь. Не останусь в этом доме. Не останусь в этой комнате, где каждый день меня унижают. Не останусь с этими людьми, которые смотрят на меня как на мусор. Я уйду. Я найду другое место. Другой мир. Другое поле для охоты.»

Он встал. Оделся. Быстро. Уверенно. Взял меч, который висел на стене – простой, без украшений, но острый. Взял ножны. Взял плащ. Собрал в сумку всё, что могло пригодиться: немного еды, немного денег – те, что ему выдавали на мелкие расходы, – флягу с водой.

Он не оглянулся. Не посмотрел на комнату. Просто вышел. Закрыл за собой дверь. Тихо.

Коридоры замка были пусты. Слуги спали. Стражники дремали на постах. Никто не заметил, как старший сын герцога прошёл мимо, никто не остановил его, никто не спросил, куда он идёт.

Он вышел во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Он вдохнул его глубоко. Полной грудью. Как будто впервые за три месяца.

Конюшня была рядом. Он вошёл. Лошади заволновались, почуяв чужого, но он быстро нашёл ту, что ему приглянулась – гнедую, крепкую, не слишком заметную. Оседлал её. Быстро. Уверенно. Он не умел этого раньше, но чужая память подсказала движения.

Он вывел коня за ворота. Никто не остановил его. Никто не спросил, куда он. Никто не заметил.

Он сел в седло. Посмотрел на замок – тёмный, огромный, молчаливый. На окна, за которыми спали те, кто презирал его. На стену, которую он пробил кулаком. На всё это.

«Я вернусь. Когда-нибудь. Когда стану достаточно сильным. И тогда вы все пожалеете. Все. Каждый из вас.»

Он развернул коня. И поехал. Прочь. В темноту. В ночь. Туда, где, как он слышал, был город – большой, шумный, полный авантюристов и искателей приключений. Город, где сила решала всё. Город, где он мог начать заново.

* * *

Дорога была долгой.

Четыре месяца. Сто двадцать с лишним дней. Он ехал по пыльным трактам, ночевал в придорожных трактирах, ел что придётся, спал где придётся. Он не жаловался. Не стонал. Не позволял себе ни одной минуты слабости. Он просто шёл – вперёд, день за днём, шаг за шагом.

И он копил.

Каждый день – новые добрые дела. В деревнях, через которые он проезжал, – спасённые кошки, возвращённые собаки, помощь старикам, помощь детям. На дорогах – защита от бандитов, помощь путникам, спасение заблудившихся. В городах – мелкие услуги, за которые платили улыбкой, а не монетой.

Он делал это тихо. Незаметно. Не привлекая к себе внимания. Улыбался. Кивал. Был вежливым. Идеальным. Святым.

«Каждая спасённая кошка – секунда. Каждый возвращённый ребёнок – минута. Каждая помощь – время. Время, которое я коплю. Время, которое я не трачу. Время, которое я храню, как скупец хранит золото.»

Он не использовал силы. Почти не использовал. Только микроскопические дозы – когда нужно было поднять что-то слишком тяжёлое, когда нужно было ускориться, чтобы успеть, когда нужно было удержать равновесие на краю. Никто не замечал. Никто не должен был замечать.

Он копил. Медленно. Тихо. Упорно.

И к концу четвёртого месяца, когда на горизонте наконец показались стены города – большого, шумного, полного людей, – он сел на обочине дороги, закрыл глаза и вызвал экран.

Общий запас времени: 1 час 3 минуты 17 секунд.

Час. Один час. Шестьдесят три минуты. Три тысячи восемьсот секунд.

Он смотрел на это число долго. Очень долго.

«Час. Я потратил четыре месяца. Четыре месяца добрых дел. Четыре месяца унижений. Четыре месяца притворства. И всё, что у меня есть, – один час силы. Один жалкий час.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя. Горько. Тяжело. Но с чем-то похожим на удовлетворение.

«Но это больше, чем было. Гораздо больше. И это только начало. Я буду копить дальше. В этом городе. В городе авантюристов. Здесь больше возможностей. Больше добрых дел. Больше шансов. Больше силы.»

Он встал. Отряхнул пыль с одежды. Посмотрел на город. На стены, на башни, на дым, поднимающийся к небу. На людей, которые шли по дороге – такие же усталые, такие же грязные, такие же живые.

«Город авантюристов. Гильдия. Место, где собираются те, кто ищет приключений. Место, где можно найти работу. Место, где можно стать кем-то.»

Он поправил меч на поясе. Взял коня за уздечку. И пошёл вперёд. К воротам. К городу. К новой жизни.

«Я – Хоумлендер. Я – бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он вошёл в город.

Глава 4. Тишина после бури

Утро в поместье герцога Ортвина началось не с петухов и не с привычного звона вёдер на кухне. Оно началось с крика.

Кричала Марта. Та самая служанка, что когда-то стучалась в дверь старшего сына с жалостью в глазах, а потом научилась стучаться с почтением. Она вошла в его комнату с кувшином воды – как делала каждое утро последние месяцы, – и замерла на пороге.

Комната была пуста.

Нет. Не просто пуста. Комната была разорена.

Стена – та самая стена, у которой стояла кровать, – зияла дырой. Камень выкрошился, обнажив грубую кладку и тёмную пустоту за ней. Осколки валялись по полу, крупные, как кулак, мелкие, как галька. На полу, у двери, темнело пятно. Марта не сразу поняла, что это, – а когда поняла, отшатнулась и выронила кувшин.

Вода разлилась по земляному полу, смешалась с пылью. Кувшин покатился и замер.

А в центре комнаты, на полу, лежал меч.

Точнее – то, что от него осталось. Лезвие расплавилось, скрутилось, обуглилось по краям. Рукоять, когда-то золочёная, почернела и потрескалась. Металл был ещё тёплым на ощупь – Марта не решилась проверить, но она видела, как от него поднимается тонкая струйка дыма.

Она стояла и смотрела. Долго. Потом развернулась и побежала.

* * *

Герцог Ортвин узнал обо всём через десять минут.

Он не кричал. Он никогда не кричал. Он просто сидел за столом в своём кабинете, слушал сбивчивый доклад Марты, смотрел на неё холодными серыми глазами – и молчал. Марта запиналась, путалась, повторяла одно и то же. Дыра в стене. Пятно на полу. Расплавленный меч. Пустая кровать. И – ни следа старшего сына.

– Позовите Каэла, – сказал герцог, когда она закончила.

Марта убежала.

Герцог остался сидеть. Смотрел в окно. Думал.

«Ушёл. Взял коня и ушёл. Ночью. Никто не заметил. Никто не остановил.»

Он не чувствовал злости. Злость была роскошью, которую он не позволял себе уже много лет. Но что-то в нём шевельнулось – холодное, тяжёлое, как камень, упавший в воду. Что-то, что он не мог назвать словом.

Он вспомнил вчерашний разговор. Вспомнил свои слова – те самые, произнесённые ровным голосом, без эмоций. «Ты – не наследник. Ты – бесполезен. Я больше не буду тратить на тебя время». Он не сожалел о них. Они были правдой. Но теперь, глядя в окно, он впервые за много лет подумал о том, что бывает после правды. После того, как правда сказана и ничего не остаётся.

Дверь открылась. Вошёл лекарь – сутулый старик с седой бородой, вечно недовольным лицом и руками, которые всегда пахли травами.

– Господин, – сказал он. – Ваш сын…

– Знаю, – перебил герцог. – ранен?

Лекарь помолчал.

– Плечо сломано, – сказал он наконец. – Не трещина. Полный перелом. Ключица и сустав. Я вправил, что мог, но… – он покачал головой. – Кто-то схватил его. Очень сильно. Не просто схватил – сжал. Я видел такие повреждения раз в жизни. На войне. Когда человек попадает в пасть к твари.

Герцог не пошевелился.

– Сжал, – повторил он. – Одной рукой?

– Судя по следам – да, – сказал лекарь. – Одной. Правой.

Тишина. Герцог смотрел на лекаря. Лекарь смотрел в пол.

– Идите, – сказал герцог.

Лекарь ушёл.

* * *

Каэл сидел в своей комнате, в кресле у окна. Он не двигался. Не читал. Не смотрел в окно. Просто сидел, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и смотрел в одну точку на стене.

Плечо болело. Сильно. Лекарь дал ему настойку, но она почти не помогала. Боль пульсировала в такт сердцу, отдавала в шею, в спину, в зубы. Каждый вдох отзывался в ключице. Каждое движение – даже самое маленькое – заставляло его стискивать зубы.

Но боль в плече была ничем по сравнению с тем, что сидело внутри.

Страх.

Он не мог его выгнать. Не мог стряхнуть. Не мог забыть. Он закрывал глаза – и снова видел красный свет. Снова видел, как меч – его меч, его гордость, подарок отца на шестнадцатилетие, – расплавляется, скручивается, разлетается на куски от одного взгляда. Снова видел, как брат – слабый, жалкий, пустой брат – поднимает его одной рукой, как котёнка, и сжимает плечо так, что кости хрустят.

Снова слышал его голос. Тихий. Ровный. Спокойный.

«Ты – жалкое насекомое. Ты бросил мне вызов.»

Каэл вздрогнул. Прижал руку к плечу сильнее. Боль отозвалась резко, остро – но это было хорошо. Боль отвлекала. Боль не давала думать о том, о чём думать не хотелось.

Он не понимал.

Он не понимал, что произошло. Он не понимал, откуда у брата эта сила. Не понимал, как человек без Ауры – без единой искры, без единой вспышки, которого он сам проверял сотни раз, – вдруг становится… этим. Не понимал, как глаза могут светиться красным. Как меч может плавиться от одного взгляда. Как рука – тонкая, слабая, всегда дрожащая рука – может держать взрослого человека в воздухе, как тряпку.

Он не понимал. И от этого было ещё страшнее.

Потому что если он не понимал – значит, он не мог предсказать. Не мог подготовиться. Не мог защититься.

А если Хоумлендер вернётся…

Каэл закрыл глаза. Дыхание сбилось. Он снова почувствовал, как тёплое течёт по бедру. Тот самый стыд. Тот самый ужас. Он обмочился. Он, Каэл, будущий наследник герцога Ортвина, сильный, талантливый, гордость отца, – обмочился от страха, как ребёнок.

И брат смотрел на него. Молча. Сверху вниз. Как на мусор.

«Он не убил меня. Не испепелил. Просто смотрел. Как будто я не стою даже его времени. Как будто я – настолько ничтожество, что он не хочет марать об меня руки.»

Эта мысль жгла сильнее, чем боль в плече. Сильнее, чем страх. Сильнее, чем стыд.

И всё же – страх был сильнее всего.

Потому что Каэл знал: если он расскажет отцу. Если он хоть словом обмолвится о том, что произошло в той комнате. Если он скажет, что брат – не пустой, что у него есть сила, что он – что-то другое, что-то страшное, – то Хоумлендер узнает. Он всегда узнавал. Он всегда чувствовал. И тогда он вернётся.

И на этот раз не будет смотреть. На этот раз он сделает то, что обещал.

«Я просто испепелю тебя. Медленно. С наслаждением. И когда от тебя останется горстка пепла, я развею её по ветру. И никто. Никто. Не узнает, что здесь произошло.»

Каэл всхлипнул. Тихо. Сдавленно. Он не хотел плакать. Не хотел. Но слёзы шли сами – горячие, злые, беспомощные. Он сидел в кресле, прижимал руку к сломанному плечу, и плакал. Как ребёнок. Как тот, кем он всегда боялся быть.

Дверь открылась.

Каэл вздрогнул. Резко, всем телом, – и застонал от боли, пронзившей плечо.

Вошёл отец.

Герцог Ортвин был спокоен. Как всегда. Лицо – каменное. Глаза – холодные. Он подошёл, остановился в двух шагах от кресла. Посмотрел на сына. Долго. Молча.

Каэл смотрел на него снизу вверх. Глаза красные от слёз. Дыхание сбитое. Рука прижата к плечу.

– Что случилось? – спросил герцог.

Голос ровный. Без эмоций. Как всегда.

Каэл открыл рот. Хотел сказать. Хотел рассказать всё – про красные глаза, про расплавленный меч, про руку, сжимающую плечо, про угрозы, про страх, про то, как он обмочился, как убежал, как дрожал всю ночь, не смыкая глаз.

Но слова застряли в горле.

«Если я скажу… если он узнает… он вернётся. Он вернётся, и тогда…»

Он закрыл рот. Сглотнул. Слёзы потекли снова – он не мог их остановить. Только всхлипнул. Тихо. Прижал руку к плечу. Боль отозвалась резко, но это было лучше, чем слова. Боль можно было терпеть. Слова – нельзя.

Герцог смотрел на него.

– Каэл, – сказал он. – Я задал вопрос.

Каэл молчал. Смотрел в пол. Плечо болело. Внутри – страх. Страх перед отцом. Страх перед братом. Страх, который был сильнее всего остального.

Он не мог сказать. Не мог.

– Я… – начал он. Голос сорвался. Он снова всхлипнул. – Я не…

Он замолчал. Прижал руку к плечу сильнее. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их.

Герцог ждал.

Минуту. Две. Пять.

Каэл не сказал ничего. Только скулил – тихо, жалко, сдавленно. Как раненый зверь. Как ребёнок, который не может объяснить, что его напугало, но боится, что если объяснит – будет хуже.

Герцог смотрел на него. Долго. Очень долго.

А потом что-то в его глазах изменилось. Что-то, чего Каэл не видел никогда. Разочарование? Гнев? Он не понял. Но это было холодное, тяжёлое, и оно прошло так же быстро, как появилось.

– Хорошо, – сказал герцог.

Он повернулся. Пошёл к двери. Остановился на пороге.

– Когда решишь сказать правду, – произнёс он, не оборачиваясь, – я буду в кабинете.

Он вышел. Дверь закрылась.

Каэл остался один.

Он сидел в кресле. Смотрел на закрытую дверь. Слёзы всё ещё текли. Плечо всё ещё болело.

«Он вернётся. Он обязательно вернётся. И если я скажу хоть слово… если отец узнает… он придёт за мной.»

Он сжался в кресле. Маленький. Сломанный. Напуганный.

Тот самый «сильный», «талантливый», «будущий наследник».

* * *

Герцог Ортвин сидел в кабинете. Перед ним лежали два предмета.

Первый – расплавленный меч. Точнее, то, что от него осталось: бесформенный кусок металла, обугленный, скрученный, с вкраплениями чего-то, что когда-то было золотом на рукояти. Герцог взял его в руки. Тяжёлый. Тёплый. Он повертел его, рассматривая. Края оплавлены. Металл не сломан – расплавлен. Как будто его держали в кузнечном горне. Или под взглядом… чего-то.

Он не знал, что может так плавить металл. Никакая Аура не могла. Никакая сила, известная ему, не могла сделать такое. Он видел, как Аура усиливает клинок, как она делает лезвие твёрже, острее, ярче. Но он никогда не видел, чтобы Аура плавила сталь.

Он отложил меч. Взял второй предмет.

Осколок стены. Тот самый, что вывалился из дыры в комнате старшего сына. Герцог поднял его, посмотрел на излом. Камень раскололся не от удара молотом. Не от давления. От чего-то другого. От чего-то, что вошло в стену, как нож в масло, и разорвало её изнутри.

Он сжал осколок в руке. Посмотрел на дверь.

«Он не сказал. Каэл не сказал. Он боится.»

Герцог Ортвин не был глупцом. Он прожил пятьдесят три года. Он управлял землями, воевал, судил, казнил, миловал. Он знал людей. Знал своих сыновей.

Каэл боялся. Не его. Не отца. Он боялся брата. Того самого брата, которого всю жизнь считал пустым.

«Что ты сделал, мальчик? Что ты такое?»

Герцог положил осколок на стол. Рядом с мечом. Посмотрел на них. Долго.

Он не знал ответа. И это было хуже всего.

* * *

К вечеру новость разошлась по поместью.

Слуги шептались в коридорах. Стражники переговаривались у ворот. Кухарки обсуждали на кухне. Повара, конюхи, прачки – все говорили об одном.

Старший сын ушёл.

Тот самый старший сын. Тот, что три месяца назад был пустым, жалким, никому не нужным. Тот, что потом начал помогать людям. Тот, что спасал кошек, возвращал собак, находил детей, защищал крестьян от бандитов. Тот, что улыбался. Кивал. Был вежливым. Был добрым.

Тот, кого люди начали любить.

И теперь он ушёл.

Никто не знал, куда. Никто не знал, зачем. Никто не знал, почему. Но слуги – те, что знали больше, чем говорили, – шептались о том, что ночью в комнате старшего сына что-то произошло. Что-то страшное. Что-то, о чём младший сын боится говорить даже отцу.

И люди при поместье – крестьяне, что приходили к воротам, слуги, что работали во дворе, стражники, что стояли на стенах, – все они чувствовали одно и то же.

Печаль.

Потому что ушёл тот, кто безвозмездно помогал им. Тот, кто не требовал ничего взамен. Тот, кто просто делал добро – тихо, без пафоса, без славы. Тот, кто был для них не просто наследником герцога, а кем-то другим. Кем-то, кого они ждали. Кем-то, кого они любили.

* * *

Илва, та самая женщина, чьих детей Хоумлендер вытащил из логова твари, стояла у ворот поместья. Она пришла утром – как приходила каждую неделю, – чтобы поблагодарить молодого господина за спасение сыновей. Принесла корзину яиц, кусок сыра, вязанку сушёных трав. Всё, что могла. Всё, что у неё было.

Но у ворот её встретила тишина.

Стражники смотрели в сторону. Слуги не поднимали глаз. Кто-то из женщин плакал у стены.

Илва остановилась. Посмотрела на них. Потом на пустой двор. Потом снова на них.

– Что случилось? – спросила она.

Никто не ответил. Но она поняла. По лицам. По глазам. По тишине.

Она опустила корзину на землю. Медленно. Села рядом. И заплакала.

Не громко. Тихо. Как плачут те, кто потерял что-то важное. Что-то, что нельзя вернуть.

Рядом с ней сел старик, которому Хоумлендер когда-то помог донести воду. Потом – мальчишка-подмастерье, которому он вернул ведро. Потом – пастух, чьего ягнёнка он нашёл в поле. Потом – ещё один. Ещё. Ещё.

К вечеру у ворот поместья собралась толпа. Молчаливая. Печальная.

Они не кричали. Не требовали. Не спрашивали. Они просто стояли. Смотрели на пустые окна. И молчали.

Потому что ушёл тот, кто был для них светом в этом тёмном, жестоком мире. Тот, кто не требовал ничего. Тот, кто просто помогал.

И они не знали, вернётся ли он когда-нибудь.

* * *

Внутри поместья герцог Ортвин сидел в кабинете. Смотрел на расплавленный меч и осколок стены. Думал.

А Каэл сидел в своей комнате. Прижимал руку к сломанному плечу. Плакал. И боялся.

Боялся, что брат вернётся.

И боялся, что не вернётся.

Потому что если вернётся – он сделает то, что обещал. А если не вернётся – то Каэл останется один. С этим страхом. С этим стыдом. С этим знанием, что он, «сильный», «талантливый», «будущий наследник», – на самом деле ничего не стоит. Ничего.

Он сжался в кресле. Маленький. Сломанный. Напуганный.

Тот самый «сильный».

* * *

А далеко-далеко, за много миль от поместья, по пыльной дороге ехал всадник на гнедом коне. Он не оглядывался. Не сожалел. Не думал о том, что оставил позади.