Текст книги "Хоумлендер - Реинкарнация с системой (СИ)"

Автор книги: KWIL

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Хоумлендер посмотрел на них. Молча. Долго.

«Вы хотите спасти своего командира. Вы хотите убить меня. Вы хотите… вы хотите то, чего не можете получить. Потому что я – не человек. Я – бог. И боги не умирают от рук демонов.»

Посмотрел вниз. На демонов. На их бегущие, летящие, вопящие тела. На их страх. На их ярость. На их отчаяние.

И – использовал силу.

Лазеры.

Красный свет. Яркий. Ослепительный. Смертельный. Два луча вырвались из его глаз и прошли сквозь воздух. Сквозь демонов. Сквозь всё. Они резали. Жгли. Уничтожали. Тысячи демонов – те, что бежали, те, что летели, – вспыхивали и рассыпались пеплом. Один за другим. Один за другим. Красный свет залил поле. Небо стало багровым. Демоны кричали. Умирали. Исчезали.

А Хоумлендер всё жёг. И жёг. И жёг.

Он не остановился, пока последний демон – тот, что пытался защитить архидемона, – не рассыпался пеплом. Пока поле не стало чистым. Пока не осталось ничего, кроме чёрной земли и запаха гари.

Он поднял глаза. Посмотрел на двух оставшихся архидемонов. На их лица. На их страх. На их понимание.

– Ну что, – сказал он. – Кто следующий?

Тишина.

А потом – архидемоны отступили.

Они не бежали. Не кричали. Просто – отступили. Медленно. С достоинством. Но отступили. Они подхватили своего раненого командира – того, что лежал на поле, – и поднялись в небо. Высоко. Выше, чем могли достать лучи. И – ушли. На восток. Туда, откуда пришли.

Демоны внизу – те, что остались – тоже отступили. Побежали. Полезли обратно в лес. Уходили. Быстро. Без оглядки. Как животные, которые увидели что-то, чего не понимают. Что-то, что их пугает.

Поле затихло.

* * *

Хоумлендер опустился на землю.

Медленно. Спокойно. Как бог, который сделал то, что должен был сделать. Люди – солдаты, командиры, все, кто был на поле, – смотрели на него. Молча. Широко раскрытыми глазами. Не веря. Не понимая. Но – веря. Понимая.

А потом – закричали.

– Даниэль! Даниэль! Даниэль!

Тысячи голосов. Десятки тысяч. Всё поле. Вся армия. Скандировала его имя. Его. Не короля. Не герцога. Его.

Хоумлендер стоял. Смотрел на них. Улыбался. Не для зрителей. Для себя.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Обожание. Вера. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. И это… это лучше, чем сила. Лучше, чем лазеры. Лучше, чем полёт. Это – то, что делает меня богом. Настоящим.»

Он поднял руку. Жест – спокойный, сдержанный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».

Толпа взорвалась снова.

* * *

Он нашёл Селину у моста.

Она стояла среди раненых. Перевязывала. Помогала. Как всегда. Как палладин. Она увидела его – и замерла. Посмотрела. Долго. Молча.

А потом – подошла. Быстро. Обняла. Крепко. Отчаянно. Как обнимают того, кого боялись потерять.

– Ты жив, – прошептала она. – Ты жив.

Он стоял. Не обнял в ответ. Просто стоял. Смотрел в сторону. Молча.

«Она боялась. Она действительно боялась. За меня. Она думала, что я умру. Что я не вернусь. Она… она волновалась. Обо мне. Она…»

Он не закончил мысль. Просто стоял. И что-то внутри – глубоко, там, где он не хотел смотреть, – сжалось. Больно.

– Я жив, – сказал он тихо. – Я же обещал.

Она отстранилась. Посмотрела на него. В её глазах – слёзы. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать. Восхищение. Страх. Любовь. Всё сразу.

– Ты… – начала она. – Ты был… ты был как бог. Ты…

Он улыбнулся. Мягко. Тепло.

– Я просто сделал то, что должен, – сказал он. – Ничего больше.

Она смотрела на него. Долго. А потом – кивнула. Медленно. Не поверила. Но приняла.

Он посмотрел на поле. На мёртвых. На раненых. На тех, кто выжил. На тех, кто смотрел на него с надеждой. С верой. С любовью.

«Они верят. Все. Они думают, что я – герой. Что я – спаситель. Что я – тот, кто пришёл их защитить. Они не знают. Не знают, кто я. Не знают, что я – не герой. Я – монстр. Монстр, который играет в героя. Но… почему-то… почему-то мне не хочется, чтобы они узнали. Не хочется, чтобы они боялись. Не хочется, чтобы они видели.»

Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.

«Неважно. Это неважно. Важно только одно – они верят. Они любят. Они дают мне силу. И этого достаточно. Пока – достаточно.»

Он открыл глаза. Посмотрел на экран.

Задание выполнено.

Архидемоны отступили. Прорыв предотвращён.

Награда: 3 часа за спасённого командира (граф Тарнский).

Награда: 3 часа за спасённого командира (герцог Оствейл).

Дополнительно: 2 часа за спасённых солдат.

Общий запас времени: 22 часа 38 минут 12 секунд.

Хоумлендер смотрел на цифру. Долго.

«Двадцать два часа. Двадцать два часа силы. За один бой. Я копил три недели – и получил больше, чем за всё время. Это… это джекпот. Настоящий джекпот.»

Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.

«Этот мир думает, что я – герой. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»

Он посмотрел на восток. На лес. На темноту. На то, что ждало впереди.

«Но сначала – ещё. Ещё бои. Ещё спасённые. Ещё часы. Я буду копить. Пока не стану настолько сильным, что никто – ни демоны, ни люди, ни боги – не сможет мне угрожать. И тогда… тогда я покажу им всем. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Он повернулся. Пошёл обратно в лагерь. К людям. К своей маске.

Глава 19. Три взгляда

Ночь после боя была тихой.

Не той тишиной, что перед бурей, – другой. Тишиной, которая приходит после. Когда крики стихли, когда раненых унесли, когда тела – свои и чужие – сложили в ряд у моста и накрыли тканью. Когда костры прогорели до углей, и люди – те, кто выжил, – сидели у огня и молчали. Не спали. Просто сидели. Смотрели в огонь. Держали в руках что-то – меч, флягу, чужую руку. И молчали.

Хоумлендер не сидел у костра.

Он стоял на холме – том самом, с которого утром смотрел на восток, – и смотрел вниз. На лагерь. На людей. На то, что осталось после боя.

Он думал.

Не о бое. Бой был хорош. Бой был лучшим, что случалось с ним за долгое время. Двадцать два часа силы. Двадцать два. За один день. Он не зарабатывал столько даже за месяц в Вейлгарде. Даже за два месяца.

Он думал о другом.

«Я мог убить их. Всех трёх. Я знал это ещё там, в воздухе. Когда ударил первого – я почувствовал, как он ломается. Как его сила трещит под моей. Он был архидемоном. Он был сильнейшим из сильнейших. А я – я отбросил его вниз, как мешок с дерьмом. Я мог добить его. Мог сжечь лазерами. Мог стереть в пепел. Но я не стал.»

Он смотрел на восток. На тёмную линию леса. На то место, где скрылись архидемоны.

«Потому что они нужны мне. Не как враги. Как угроза. Пока они живы – война не кончится. Пока война не кончится – будут бои. Пока будут бои – будут спасённые. Пока будут спасённые – будет время. Время, которое делает меня сильнее. Время, которое я коплю. Время, которое однажды станет достаточно большим, чтобы мне больше не нужно было никого спасать.»

Он усмехнулся. Тихо. Горько.

«Они думают, что я – герой. Они думают, что я их спас. Они думают, что я – тот, кто пришёл защитить их от тьмы. Они не знают. Не знают, что я оставил тьму живой. Специально. Чтобы было кого спасать. Чтобы было от кого защищать. Чтобы я мог играть в героя как можно дольше.»

Он сжал кулак. Медленно. Посмотрел на него. На свою руку. На ту самую руку, которая сегодня отбросила архидемона. На ту самую руку, которая сегодня держала меч. На ту самую руку, которая сегодня жгла лазерами.

«Это правильно. Это логично. Это то, что делает бог. Использовать всё. Даже врагов. Даже угрозу. Особенно – угрозу. Потому что угроза – это топливо. Топливо для веры. Для любви. Для времени. И чем дольше горит это топливо – тем сильнее я становлюсь.»

Он разжал кулак. Выдохнул. Медленно.

«Они не поймут. Никто не поймёт. Даже Селина. Даже она – если узнает – не поймёт. Она – палладин. Для неё добро – это добро. Зло – это зло. Она не понимает, что можно делать добро ради зла. Что можно спасать людей ради собственной силы. Что можно быть героем – и монстром одновременно. Она не поймёт. И поэтому… поэтому она никогда не должна узнать.»

Он услышал шаги. Обернулся.

Отец.

Герцог Ортвин поднимался по склону холма. Медленно. Тяжело. Он был не молод – годы давали о себе знать, – и сегодняшний бой забрал у него больше, чем он хотел показать. Он шёл без охраны. Один. В тёмном плаще, накинутом поверх камзола. Без меча. Без свиты. Просто человек. Старый человек.

Хоумлендер смотрел, как он подходит. Молча. Ждал.

Отец остановился в двух шагах. Посмотрел на него. Долго. Молча.

А потом – заговорил. Тихо. Так, как Хоумлендер никогда не слышал.

– Я видел, – сказал он.

Хоумлендер молчал.

– Я видел, как ты дрался. Как ты летал. Как ты жёг. Как ты отбросил архидемона. Как ты смеялся над ними. Как ты смотрел на них. – Он помолчал. – Я видел.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Ты видел. Ты всё видел. Ты видел, кто я. Что я. Ты видел мою силу. Настоящую. Не ту, что я показывал раньше. Ты видел, на что я способен. И теперь… теперь ты знаешь. Знаешь, что я – не тот, кем ты меня считал. Не пустой. Не ошибка. Не бездарь. Я – что-то другое. Что-то, чего ты не понимаешь. Что-то, чего ты боишься.»

– И что? – спросил он. Ровно. Без эмоций.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом – что-то в его лице изменилось. Что-то, чего Хоумлендер не видел раньше. Что-то, что было похоже на… смирение? Признание? Поражение?

– Я ошибался, – сказал он.

Хоумлендер молчал.

– Я ошибался в тебе, – продолжил отец. – Всю твою жизнь. Я считал тебя пустым. Слабым. Бесполезным. Я считал, что ты – ошибка. Что ты – не наследник. Что ты – никто. Я говорил тебе это. В лицо. Я говорил это другим. За твоей спиной. Я верил в это. Каждый день. Каждый год. Я верил, что ты – ничто.

Он помолчал. Посмотрел вниз. На лагерь. На людей. На то, что осталось после боя.

– А сегодня… сегодня я увидел. Увидел, как ты летаешь. Как ты жжёшь. Как ты убиваешь. Как ты спасаешь. Увидел, как люди смотрят на тебя. Как они кричат твоё имя. Как они верят. Как они любят. И я понял… – он замолчал. Сглотнул. – Я понял, что ошибался. Всё это время. Всю твою жизнь. Я ошибался.

Хоумлендер смотрел на него. Молча. Долго.

«Он признаёт. Он действительно признаёт. Он говорит, что ошибался. Что я – не пустой. Не слабый. Не ошибка. Он говорит это мне. Сейчас. Здесь. После всего. После того, как он говорил обратное. После того, как он унижал меня. После того, как он смотрел на меня как на мусор. Он говорит, что ошибался.»

Он не чувствовал радости. Не чувствовал торжества. Не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал… пустоту. Странную. Глухую. Как будто что-то, что должно было быть важным, оказалось ничем. Как будто победа, которую он ждал всю жизнь, не стоила ничего.

– И что теперь? – спросил он. Голос ровный. Холодный.

Отец посмотрел на него. Долго.

– Теперь… – он помолчал. – Теперь я не знаю, что делать. Ты – мой сын. Ты – старший. Ты – сильнее меня. Ты – тот, кем я никогда не был. Ты – тот, кем я хотел быть. И я… – он снова замолчал. – Я не знаю, как быть твоим отцом. Я не знаю, как говорить с тобой. Я не знаю, что сказать. Потому что всё, что я говорил раньше – было ложью. Всё, что я делал – было ошибкой. И я… я не знаю, как это исправить.

Хоумлендер смотрел на него. Молча.

«Он не знает. Он действительно не знает. Он стоит здесь, передо мной, старый, сломанный, и говорит, что не знает, как быть моим отцом. Он признаёт свою слабость. Свою ошибку. Свою беспомощность. Он… он сдаётся. Передо мной. Перед сыном, которого он считал пустым.»

Он хотел почувствовать что-то. Ярость. Презрение. Удовлетворение. Хоть что-то. Но чувствовал только пустоту. Странную. Тяжёлую. Как будто всё, что он носил в себе годами – вся ненависть, вся обида, вся боль, – вдруг оказалось неважным. Как будто отец, который стоял перед ним, был не тем человеком, которого он ненавидел. Не тем, кто говорил ему, что он – ошибка. Не тем, кто смотрел на него как на мусор. А кем-то другим. Старым. Усталым. Сломанным.

– Не нужно, – сказал он.

Отец посмотрел на него. Не понял.

– Что?

– Не нужно исправлять, – сказал Хоумлендер. – Не нужно быть моим отцом. Не нужно говорить со мной. Не нужно ничего. – Он помолчал. – Ты ошибался. Я знаю. Ты признал это. Я принял. Этого достаточно. Дальше – не нужно.

Отец смотрел на него. Долго. Молча. А потом – что-то в его лице дрогнуло. Что-то, что было похоже на боль. Настоящую. Глубокую. Старую.

– Ты… – начал он. – Ты не хочешь…

– Я не хочу ничего, – сказал Хоумлендер. – Я хочу только одно. Чтобы ты не мешал. Чтобы ты не задавал вопросов. Чтобы ты не лез в мою жизнь. Чтобы ты просто… – он помолчал, – чтобы ты просто был. Как раньше. Только теперь – с уважением.

Отец смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом – кивнул. Медленно.

– Хорошо, – сказал он. – Как скажешь.

Он развернулся. Пошёл вниз. К лагерю. К людям. К своей армии. К своей жизни.

Хоумлендер смотрел ему вслед. Молча. Долго.

«Он ушёл. Он принял. Он сдался. Впервые за всю мою жизнь – он сдался. Передо мной. Перед сыном, которого он считал пустым. И я… я ничего не почувствовал. Ничего. Только пустоту. Странную. Тяжёлую. Как будто что-то, что должно было быть важным, оказалось ничем.»

Он повернулся. Посмотрел на восток. На лес. На темноту. На то, что ждало впереди.

«Неважно. Это неважно. Важно только одно – война. Время. Сила. Всё остальное – потом. Всё остальное – когда я стану достаточно сильным.»

Он пошёл вниз. К лагерю. К Селине. К своей маске.

* * *

Селина не спала.

Она сидела у палатки – на земле, на подстилке из соломы, – и смотрела в огонь. Маленький. Слабо горевший. Тот, что она развела сама, когда вернулась с поля. Рядом лежал её меч. Чистый. Отточенный. Готовый.

Она думала.

Не о бое. Не о демонах. Не о том, как он дрался. Она думала о нём. О Хоумлендере. О Даниэле. О человеке, которого она знала – или думала, что знала.

«Он не тот, кем притворяется. Я знаю это. Я знала это с самого начала. Что-то в нём – что-то, чего я не могу назвать, – было не так. С того дня, как мы вышли из подземелья. С того момента, как он убил лича. С того раза, как он сжёг тех демонов. Что-то в нём… фальшивое. Как маска. Как роль. Как будто он играет кого-то. Кого-то, кем не является.»

Она смотрела в огонь. Долго. Молча.

«Сегодня я увидела его настоящего. Не того, кем он притворяется. Не того, кто улыбается и говорит правильные слова. А того, кто дрался с архидемонами. Того, кто летал. Того, кто жёг. Того, кто смеялся над ними. Того, кто смотрел на них как на… как на ничто. Как на мусор. Как на то, что можно использовать.»

Она закрыла глаза. Выдохнула. Медленно.

«Он мог убить их. Всех трёх. Я видела это. В его глазах. В его лице. В его позе. Он мог. Но не стал. Он оставил их живыми. Специально. Зачем? Зачем оставлять врага живым? Зачем оставлять угрозу? Если ты – герой, ты должен уничтожить зло. Ты должен защитить людей. Ты должен… ты должен убить их. Но он не стал.»

Она открыла глаза. Посмотрела в огонь.

«Почему? Почему он не убил их? Может, не мог? Может, не хотел? Может… может, ему нужно, чтобы они были живы? Может, ему нужна угроза? Может… может, он использует их? Как использует всех? Как использует меня?»

Она вздрогнула. От собственной мысли. От того, что она только что подумала.

«Нет. Нет, это неправильно. Он спас меня. Он спас город. Он спас тысячи людей. Он – герой. Настоящий. Он… он хороший. Я знаю это. Я видела это. Я чувствовала это. Он… он не может быть…»

Она замолчала. Внутри себя.

Но что-то в ней – что-то, что она не хотела слушать, – говорило другое. Что-то, что она видела в его глазах. Что-то, что она слышала в его голосе. Что-то, что она чувствовала в его присутствии. Что-то, что было не так. Что-то, что было фальшивым.

«Я не знаю. Я не знаю, кто он. Я не знаю, что он. Я знаю только одно – он спас меня. Он был рядом. Он не оставил меня. И этого… этого достаточно. Пока – достаточно.»

Она услышала шаги. Обернулась.

Он шёл к ней. Медленно. Спокойно. Тот самый. Даниэль. Герой. Спаситель. Человек, которого она знала. Или думала, что знала.

Он подошёл. Сел рядом. У огня. Молча. Посмотрел на неё. Долго.

– Ты не спишь, – сказал он.

– Не могу, – сказала она.

Он кивнул. Медленно. Посмотрел в огонь. Молча.

– Я говорил с отцом, – сказал он.

Она посмотрела на него.

– И как?

– Он признал, что ошибался. Во мне. Всю мою жизнь. Он сказал, что я – не пустой. Что я – не ошибка. Что я – тот, кем он хотел быть.

Она смотрела на него. Долго.

– И что ты почувствовал?

Он помолчал. Посмотрел в огонь. Долго.

– Ничего, – сказал он. – Пустоту.

Она смотрела на него. Молча. Долго. А потом – что-то в её лице дрогнуло. Она протянула руку. Взяла его за руку. Крепко.

– Ты не пустой, – сказала она. – Ты – не пустой. Ты – тот, кто спас меня. Ты – тот, кто спас город. Ты – тот, кто спас армию. Ты – герой. Настоящий. И что бы ни было в прошлом – это неважно. Важно то, кто ты сейчас.

Он посмотрел на неё. Долго. Молча.

«Она верит. Она действительно верит. Она думает, что я – хороший. Что я – тот, кем я притворяюсь. Она не знает. Она никогда не узнает. Но… почему-то… почему-то мне не хочется, чтобы она узнала. Не хочется, чтобы она видела. Не хочется, чтобы она боялась. Как отец. Как Каэл. Как все, кто видел меня настоящего.»

– Спасибо, – сказал он тихо. – Я… я не знаю, что бы я делал без тебя.

Она улыбнулась. Слабо. Искренне.

– Не благодари, – сказала она. – Это то, что делают те, кто рядом.

Он смотрел на неё. Долго. А потом – отвёл взгляд. Посмотрел в огонь. Молча.

Они сидели рядом. Долго. Молча. У огня. Двое. Один – сломанный. Другой – только снаружи.

Селина держала его руку. И думала. Думала о том, что он – не тот, кем притворяется. О том, что что-то в нём – фальшивое. О том, что она видела что-то сегодня – что-то, что её напугало. Но она молчала. Не говорила. Не спрашивала. Потому что боялась. Боялась, что если спросит – он уйдёт. Если узнает – он отвернётся. Если поймёт – он оставит её.

И она держала свои подозрения в тайне. Глубоко. Там, где он не мог их увидеть.

* * *

А далеко на западе, на холме, откуда открывался вид на поле боя, стоял человек.

Он стоял там уже час. Может, два. Не двигался. Не уходил. Просто стоял и смотрел. Смотрел, как люди убирают тела. Как чинят палатки. Как тушат последние костры. Как расходятся по своим местам. Как живут. Как дышат.

Он видел бой. Весь. От начала до конца. Он видел демонов. Видел архидемонов. Видел, как два человека – граф и герцог – взлетели в небо и проиграли. Видел, как третий – тот, кого он искал, – поднялся в воздух. Как он ударил. Как он жёг. Как он смеялся.

Он видел всё.

И на его лице – на лице человека в рванье, с куском арматуры в руке, – появилась улыбка.

Не злая. Не жестокая. Другая. Та самая. Предвкушающая. Та, которую он носил, когда чувствовал, что охота началась. Когда знал, что добыча близко. Когда понимал, что всё – не зря.

– Ну здорово, – сказал он тихо. – Ну здорово, ты, кусок дерьма.

Он смотрел на далёкий лагерь. На огни. На людей. На него. На Хоумлендера. На того, кого он искал. На того, кого он нашёл.

– Вот ты где, – сказал он. – Вот ты где, ты, ублюдок.

Он сжал лом в руке. Крепко. Так, как сжимают оружие перед боем. Так, как сжимают руку друга. Так, как сжимают то, что помогает жить.

– Я искал тебя, – сказал он. – Долго. Очень долго. Я шёл через весь этот ёбаный мир. Я ломал людей. Я задавал вопросы. Я не спал. Я не ел. Я просто шёл. Потому что знал – ты здесь. Знал, что ты жив. Знал, что ты снова играешь в героя. И я хотел увидеть. Хотел посмотреть. Хотел убедиться.

Он улыбнулся шире.

– И вот я увидел. Увидел, как ты летаешь. Как ты жжёшь. Как ты убиваешь. Как ты смеёшься над архидемонами. Как ты смотришь на них. Как на мусор. Как на ничто. Как на то, что можно использовать.

Он помолчал. Посмотрел вдаль. На лагерь. На огни. На него.

– Ты не изменился, – сказал он. – Совсем не изменился. Ты всё тот же. Тот же ублюдок. Тот же монстр. Тот же бог, который думает, что он – выше всех. Ты носишь маску. Ты улыбаешься. Ты говоришь правильные слова. Но внутри – ты тот же. Ты – Хоумлендер. И ты никогда не изменишься.

Он сжал лом сильнее.

– А я… я тоже не изменился. Я всё тот же. Тот же Билли Бутчер. Тот же мясник. Тот же человек, который поклялся убить тебя. И я убью. На этот раз – убью. По-настоящему. Навсегда.

Он посмотрел на небо. На звёзды. На темноту.

– Я не знаю, как я здесь оказался. Не знаю, зачем. Не знаю, что это за мир. Но я знаю одно – я здесь. И ты здесь. И это… это не случайно. Это судьба. Эта ёбаная шлюха снова свела нас вместе. И на этот раз – на этот раз я не остановлюсь. Не замерю. Не увижу Ленни в чьём-то лице. Я просто ударю. И ударю сильнее, чем в прошлый раз.

Он улыбнулся. Широко. Хищно.

– Ну что, Хоумлендер. Готовься. Я иду.

Он повернулся. Пошёл вниз. К лагерю. К людям. К своей охоте.

Он не торопился. У него было время. Вся ночь. Весь день. Вся жизнь. Он найдёт. Он всегда находил. И теперь – теперь он был ближе, чем когда-либо.