Текст книги "Манифест Рыцаря (СИ)"

Автор книги: Гайя-А

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Всё, чего ему хотелось, – закрыть глаза и спать до следующей весны, до дня, когда всё вернётся в своё русло. «Хватит обманывать себя, – вынужден был сдаться Левр в очередной раз перед неизбежностью, – как раньше, не будет никогда. И мастер войны Туригутта ни при чём. Это со мной что-то происходит. Это я какой-то… не такой. Или всегда был… не таким».

Когда он плечом открывал дверь, она, поджав ноги, сидела на лавке, воровато озиралась, переливая медовуху в свою фляжку. Левр не мог не улыбнуться картине.

Когда он научился улыбаться в ситуации, в которой разумнее было бы рыдать? Какое, в самом деле, степное колдовство стало тому причиной?

***

…Не иначе, колдовство бросало тени на широкие плечи молодого рыцаря. Заставляло Тури вдыхать и жмуриться.

Она знала, что ей нужен мужчина. Могла перечислить сотни тысяч причин, почему неопытный ученик-идеалист, злосчастный пленитель – худший из всех возможных выборов. Но пока чувство относительной безопасности заставило успокоиться ток крови в венах, Тури не желала отвлекаться на размышления и сокрушения.

Она позволила себе наслаждаться моментом.

Попробовать мгновение на вкус. Убрать пряди волос с его шеи сзади, сдуть непослушный локон в сторону, усмехнуться дрожи, пробежавшей по спине…

Сама не поняла, как начала подпевать песне, доносящейся сквозь усиливающийся шум дождя. Здесь уже звучали знакомые мелодии. Изредка в них менялись слова, порядок припевов, но всё же звуки «Бесстыжей сестрёнки с плоскогорья» едва не заставили воительницу прослезиться.

Дом по-прежнему где-то существовал. Разве что она никак не могла туда добраться. Почти догоняла его, почти хватала за глотку удачу. Но та, проклятая сучья дочь, всегда выворачивалась. И опять манила. Возможно, для кого-то дом был не местом, точкой на карте, а бесконечной дорогой к нему, существующему лишь в мечтах.

С короткими привалами и добрыми спутниками. Или вот рыцарем Мотыльком, из-за ладной фигуры которого у неё перехватывало дыхание и отчаянно хотелось стать моложе, красивее и желаннее.

Но если помечтать? Если представить только, что она не уберёт руку, а он повернётся и в глазах не будет признательности, понимания, сочувствия или восхищения, а будет только пряный жар разделённого желания, если. Тури видела. Видела: свои смуглые, израненные, но всё-таки женские руки на его розовой, покрытой едва заметным загаром коже, на безупречном молодом теле. Видела огонь лесного пожара в искрящихся зелёных глазах.

Каков будет его рот на вкус? Будет ли её Мотылёк нетерпеливым, взволнованным, горячим? Будет ли его сердце биться вровень с её собственным?

– Госпожа?

Ах, – отметила про себя Туригутта, улыбаясь, – для него я всегда буду госпожой; кто-то, кто никогда не назовёт «лисой», «нечистью», никак иначе; кто-то, кто всегда будет переступать через границы осторожно и опасливо. Кто-то, для кого эти границы будут иметь значение.

Вокруг свечи заплясала попавшаяся на огонь моль, заставляя пламя плясать ещё сильнее. Заскрипели петли у ставен. Тури вздохнула почти сладко… но внезапный грохот рухнувшего таза и последующий плеск воды, хлынувшей, слава Богу, на пол, а не на матрас, вырвали её из не самых благочестивых грёз.

– Госпожа, вы на ногах не стоите! – раздался взволнованный голос над плечом, и те самые руки, которые только что в мечтах властно обнимали, легко оторвали её от пола.

В мечтах, правда, он не стонал при каждом движении от боли.

***

С утра, с лёгким привкусом похмелья во рту, Туригутта Чернобурка созерцала в окно Левра из Флейи, колющего дрова. Он встал ещё на рассвете. Сама женщина едва продирала глаза и планировала отлежаться ещё с денёк.

Молодость тем и прекрасна. С возрастом кости ломит, и никакие тренировки… Тури оборвала эти размышления, хлебнула горячего сбитня. Проклятое безделье, отсутствие доброй драки и собственное одиночество сделали её сентиментальной. Размякшей.

Она потёрла руки. Скованы, как и прежде. Мотылёк не один из её воинов и им не станет. Женщина отругала себя за откровенность: хитроумный маленький засранец и без того своими томными взглядами выведал слишком много её секретов, и чем всё закончилось?

Она по-прежнему в цепях.

========== Недостойно для рыцаря ==========

Подозрительно притихшая в течение всего последующего дня Туригутта Чернобурка раздражала Левра ничуть не меньше, чем её болтливая версия. Слишком часто юноша ловил на себе её цепкий внимательный взгляд, а это внимание, как он прекрасно усвоил, всегда что-то значило.

Проведя день на постоялом дворе у пасеки, Левр почти поддался желанию остаться ещё на один. Или на два. Скучающая Чернобурка его намерений не разделяла: её ужалили три пчелы, сидеть привязанной в комнате она отказывалась, выпивки днём богобоязненные бортники не подавали. К тому же лошадь покусала свою соседку в конюшне, и им пришлось вернуть деньги и забрать её.

Когда они выдвинулись в путь, Туригутта заговорила. На пять слов приличным было одно. Смысл её речи был всё тот же: она страстно желала снять с себя цепи и бежать. Левр стоически вытерпел уговоры, посулы и даже угрозы с её стороны. Когда дело дошло до оскорблений, терпеть стало сложнее.

– Если вы не замолчите, я вынужден буду завязать вам рот, – наконец, пригрозил Левр. Чернобурка оценивающе смерила его взглядом.

– А давай, – с вызовом ответила она, – попробуй. Клянусь, теперь, когда у меня свободны ноги, ты даже верхом меня не одолеешь. Что же не нападаешь, а?

– Лошадь вас боится, – отрезал юноша и сжал ноги; Туригутта заворчала, вынужденная шагать быстрее. Он не рисковал отвязывать её. Напротив, чем дальше они шли, тем чаще он останавливался, чтобы проверить узлы на веревке.

Как юный рыцарь успел убедиться, воевода была одарённой беглянкой. Стоило ей обнаружить слабое место в обороне своего конвоира, как она тут же наносила удар. Возможно, не случайно отнюдь заключённых никогда не сопровождали в одиночку.

– Мне скучно, – снова подала Туригутта голос, – споём? Я начну. Ты подпевай, и ничего, если ты тугоухий. Я спустился с горы, от постылой жены…

– Это я-то тугоухий?

– …у которой меж ляжек не тает ледник…

– Мастер, это ужасно! – Левр скривился, послал лошадь вперёд, но рывок не заставил Чернобурку заткнуться:

– …и в чащобе лесной в ясном свете луны… обнаружил волшебный родник…

– Если вас услышат? – пробормотал под нос юноша. Туригутта добралась до третьего куплета: дева родника раздвинула ноги для похотливого путешественника, а воевода пританцовывала, подмигивая юноше и всячески гримасничая.

Впереди показался низко стелющийся дымок, вокруг торчали пни вырубки. Очевидно, путники приближались к обитаемому жилищу. Левр дёрнул за верёвку, прибирая поводья.

– …застонала она, потекло между ног, словно таяли льды моих гор! – заорала дурниной Туригутта, недовольная отсутствием реакции. – Чего встал?

– Мне не нравится то, что я вижу, – ответил Левр.

К чести воеводы, она замолчала, всматриваясь в указанном направлении. Несмотря на идущий из нескольких труб строения дым, не видно было признаков жизни. Левр вообще прежде не представлял, что деревянная крепость может быть такой компактной. Из-за частокола выглядывали грубые бревенчатые строения. Никаких признаков окон, крохотные, едва заметные вытяжные проёмы, словно бойницы, и те были закрыты ставнями.

Изнутри. На частоколе в изобилии имелись коровьи и козьи черепа.

– Конских нет, – пробормотал Левр.

– Что ты там лепечешь?

– Конских черепов нет. Разбойники вешают конские.

– В книжке вычитал, – догадалась воевода, и юноша покраснел: её догадка была верна. – Ох ты, Мотылёк-книгочей, когда ж выбросишь эту дурь из головы. Ведь потреплет жизнь твои славные крылышки!

Подъехав ближе, они обнаружили с немалым удивлением вывеску, сообщающую, что перед ними – постоялый двор и корчма. Левр нашёл даже имена хозяев на нескольких языках, хоть и с грубыми ошибками. Правда, не было ни привратника, ни распахнутых ворот конюшен. Единственная дверь едва поддалась, даже когда юноша уперся обеими ногами в высокий окованный железом порог.

– Что за постоялый двор нуждается в таких дверях? – начал было удивлённый Левр, когда ему в грудь упёрся короткий меч. Он замер.

Из ниоткуда вокруг появились рослые северяне в одинаковых серых плащах. Скорость и слаженность их движений выдавала многолетнюю привычку. Юноша медленно поднял руки.

– Мест нет, вино ещё бродит, зато пиво свежее, – меланхолично пробормотал один из вышибал, быстро осматривая лошадь прибывших, – пускайте их, вроде всё в порядке. Давай бабу сюда. Ну, шевелись!

Вышибала быстро обшарил Туригутту одной рукой, другая не дрожала, сохраняя нажатие острия у её шеи равномерным. Левр только успел открыть рот, чтобы возмутиться, когда другой встречающий заволок обоих внутрь и без малейших признаков напряжения захлопнул за собой дверь.

– В наше время на Вольном Берегу не так безопасно, особенно после мятежей в Нэреине, – отрекомендовал здоровенный северянин в меховом жилете на голое тело. – Времена настали, парень. Повернись.

– Что значит, настали времена? – пробормотал Левр, пока его обыскивали с другой стороны. – Мятежи были подавлены в Нэреине…

– Правильно, и все недовольные разбежались кто куда. Самые голодные разбрелись по нашим краям. Не обессудь. Что за баба с тобой? Беглая?

– Она моя заключённая. – Юноша постарался сделать свой голос как можно твёрже. Но охранников заведения Туригутта заинтересовала куда меньше. Один из них пожал плечами:

– Если не ведьма и не детоубийца, то она твоя проблема.

Левр не рискнул спрашивать, что грозит воеводе в случае обвинения в колдовстве. Намотав верёвку покороче, он зашагал по залу, проклиная доспехи, что привлекали лишнее внимание.

Как и меч в ножнах. Отчего-то вернулось давно забытое чувство неловкости. А оно Левра не посещало очень, очень давно. С самого начала обучения в Школе. С того дня, как он покинул гостеприимный дом мастера Мархильта и окончательно обосновался среди таких же, как и он, сирот, в залах воинского придела в Сосновой Крепости.

Школа нуждалась в Наставниках, учёных, писарях, в конце концов. Но мастер-лорд Мархильт не был ни одним из них. Он воевал и не особо вникал в лепетание мальчика, который просился в библиотеку вместо тренировочных дворов. Хуже всего пришлось, когда всех их вместе отправили в большие залы, сделали учениками. В ученическом корпусе процветало воровство, ябедничество и постоянные мелкие ссоры с последующими драками. Левру лишь чудом удалось избежать участи стать объектом длительной травли.

Прошло десять лет, ему следовало забыть о том, что было в детстве, но всё же иногда Левр чувствовал себя почти так же, как тогда. Как будто его всё ещё могли бы дразнить или оскорблять – это не значило ничего тогда, это тем более ничего не может значить сейчас, – напомнил юноша себе. Вокруг собрался самый отъявленный сброд Вольного Берега, и единственное, что интересовало каждого из них, так это выпивка и закуска. Уж точно не молодой рыцарь с подозрительной женщиной на привязи.

– Напейся, дружок, – посоветовала наблюдавшая пристально воевода Чернобурка, – хоть понюхаю. И тебе полегчает…

– Если я что-нибудь выпью, я выйду из себя, – бесцветно сообщил Левр, доведённый до предела, – и задушу вас.

– Сделай милость, оборви мои муки.

– Это вы-то мучаетесь? – возмутился юноша, и вздрогнул, когда его пленница грохнула кружкой по столу. Тёмные глаза горели злым огнём, когда она наклонилась к нему ближе. Они сидели рядом, их колени соприкасались.

– Золотце, ты, конечно, долбаный рыцарь и всё такое, – резко, отрывисто говорит она, и глаза её горят, яростные и правдиво-злые, – но послушай меня. Сейчас я скажу тебе, и скажу один раз; не проси повторять, не задавай тупых вопросов, скажи «да, мастер, принято» – и мы не потратим лишнего времени. Мы с тобой на Вольном Берегу. На моих руках кандалы. Ты всё ещё упираешься, но дороги уже сейчас в таком состоянии, что быстро мы до Мелтагрота не доберёмся. Мы ближе к Тиакане. В пяти днях езды, если я не ошибаюсь, долина Исмей, и там до сих пор стоят мои войска. Сейчас это пять сотен ребят в гарнизоне. У нас будет сила, чтобы вместе отправиться в военный суд, а уж там вернёшь меня престолу, праведник; но делать крюк по южному берегу сейчас, вдвоём, – это безумие.

– Вернуть вас князю правильно…

– Хрена с два! – рыкнула она, поднимая руки к груди и наступая на него, нос к носу, сузив глаза, как разъярённая кошка. – Если ты хочешь быть рыцарем, то изволь знать, что, кроме твоего грёбаного кодекса, или свода, или героических песен, есть ещё такая штука, как присяга. И все мы присягаем закону, дружок; не королевской заднице на троне, даже не самому трону, а закону, который соблюдается вокруг трона. Он простой, как мой удар, если свести к одной фразе: не гадь своим. И всё. Это – то, за что ты получил по шее от Тьори Кнута. Тебя волнует, кого и за что я зарезала, когда ты ещё даже не родился? Да тебе чхать на это. Ты хочешь быть хорошим. Не хочешь гадить, не хочешь, чтобы гадили тебе.

Она перевела дыхание, подсунула правую кисть ему под нос.

– Вот. Смотри, я тоже была хорошей. Это, а ещё обгорелую задницу, поясок с биркой и долбаное звание, вот что я получила. Где оно сейчас? Звание, пояс, доброе имя? А это, – она встряхнула рукой, стиснула зубы, – со мной до конца. Так что не обманывайся, мальчик, меня ты точно не обманешь. Хочешь славы, доспехов и мокрых между ног девиц – купи. Хочешь служить закону до конца? Знай цену – и плати её.

– Это считается? – пробормотал Левр, внезапно обнаруживая свою кружку пустой. Он поманил подавальщика. Туригутта отпрянула назад.

– Что – считается?

Левр задумался, оглядываясь, сколько из присутствующих так же скрывались от преследователей, как и они. Были ли среди них те, кто, как он когда-то, обещал себе никогда не прикасаться к опьяняющим напиткам? Были ли такие, что, как и он в Школе, не пропускали ни одну из обязательных молитв? Носил ли кто-то за пазухой драгоценный тептар, а на поясе – дедов меч?

Или у кого-то из них за плечами была дорога, подобно той, что прошла Туригутта Чернобурка?

– Ваше нытьё, – слегка заплетающимся языком выговорил рыцарь, – это засчитывается как история? Вы ведь ещё должны мне историю. И не одну.

И – он сам удивился, что был так рад услышать её циничный, скрипучий, раздражающий хохот в ответ.

***

Тури скучала по своим парням. Конечно, не только по ним – она скучала по всему войску в целом. По шатрам и палаткам. По ругани. По унылому лицу войскового Наставника, роняющего из рукавов своего длинного одеяния чулки какой-нибудь шлюшки. По умелым рукам Русара, всегда знавшего, как починить и построить всё что угодно. По тёплому, хоть и храпевшему безбожно Бритту с его широкими плечами и улыбчивым шрамированным ртом…

Она выругалась. Как же славно было жить среди соратников, равной среди равных! Бедный Мотылёк ничего не умел, всё давалось ему с трудом, хоть он и не жаловался, лишь страдальчески вздыхал. Отчасти Тури винила Школу в этом, упиравшую на теоретические знания, тренировки личностных качеств, начисто упускавшую подготовку боевую.

А о полной неграмотности в области землеустройства, политики и других более важных наук Туригутта готова была вещать в самых нелестных выражениях.

Но гораздо чаще, глядя на него, она вспоминала, какой сама была в первые дни в рядах войска Ниротиля. До того, как стала одной из его воинов, пусть и без звания. После того, как он спас её, он и его ребята.

Она словно закрыла глаза в родной степи, на стоянке отца – а открыла в новом, другом мире. Более жестоком. Кровавом. Полном свободы. В нём говорили на других языках, ели другую еду. Иначе подковывали и запрягали лошадей. Другими жестами сопровождали слова. Не верили в знакомые с детства приметы.

И был Тило, снисходительный без высокомерия, отвечавший на сотни вопросов, терпеливо сносящий выходки, причиной которым было её раненое самолюбие. Тило, чьей тенью она стала. Тило, у чьих ног спала спокойным сном.

Она плохо помнила свои первые дни в рядах воинов Элдойра. И вспоминать было сладко и больно, потому что это не могло повториться. Никогда не могло. Удивление, когда она обнаруживала целую новую жизнь, неизвестную ей в далёких степях Руги, недоступную даже на переправах. Как прозревшая, она смотрела на мир и видела его без прикрас – во всей его красоте и уродстве. Слышала ругань, богохульственные вопли, крики шлюх – и слышала слова, которыми друзья прощались перед боем. Видела кровь и смерть – и, стесняясь самой себя, наблюдала истории чужой любви, о которой никто даже не пытался сложить песен.

Не обходилось без недоразумений. Тило помирал от хохота, когда она, пылая желанием принести пользу новой семье, угнала в одиночку стадо овец у одной из союзных стоянок, и их пришлось гнать обратно. Овцы блеяли и отказывались идти.

Ну, которые остались после ночного пиршества дружины.

Той, прежней дружины, до победы, оставившей только треть из них.

И не хотелось Тури плакать по ним, но она не могла не вспоминать их, себя и всё, что ушло навсегда, подумать только, навсегда! – высохло в земле, как говаривали в Руге. Она не хотела верить, что в сухую землю суждено превратиться ей самой. Ещё было слишком рано. Она не всем ещё и не всё доказала. Она не успела насладиться жизнью и свободой.

Наверное, это успеть невозможно, сколько ни проживи.

…Юноша слушал её сбивчивые, чересчур эмоциональные речи внимательно, в конце икнул и тут же принялся извиняться. Глаза у него подозрительно блестели и покраснели.

– Это не целая история, мастер, – тем не менее, высказался он, – ни одной битвы.

– Йе, мальчик, ты наглеешь! – одобрительно присвистнула Тури, поднимая руки. – Вторую половину истории получишь, когда я получу ещё выпить – и твоё обещание: сегодня ночью я сплю у стенки, а ты на краю.

– Я могу лечь на полу, – пробормотал Мотылёк. Не очень, впрочем, уверенно.

– Ты замёрзнешь, я замерзну, наши лица обглодают крысы. Или здешние домашние жучки-сверчки.

– Это загорные лесные тараканы. И они не плотоядные.

Тури вздохнула. Всё в нём хорошо, пока не доходит до его этой книжонки-тептара, стишков о героях древности и совершенно невыносимого занудства о морали и нравственности. Ну и о ползучих членистоногих, к которым по необъяснимой причине юноша питал слабость и интерес.

До своего угла они добрались без приключений – буйства в трактире не наблюдалось, даже самые отчаянные пьяницы старательно делали вид, что ослепли, стоило их осоловелым глазам случайно пасть на Левра. Тури вынуждена была признать, что он являл собой пример образцового рыцаря. Разве что доспехи были с чужого плеча. Но об этом зрителям было знать не обязательно. Меч, хоть Мотылек и поднимал его с трудом, тоже впечатлял: не чета саблям кочевников, он словно упал в руки бедному юнцу из той самой эпохи героев, которой он бредил днём и ночью.

Что и говорить о манерах – не всякий благородный умел быть таким галантным господином, тогда как в Мотыльке галантность казалась свойством врождённым. Возможно, так оно и было.

Тури поморщилась, думая о том, что однажды он обязательно спросит её об ожогах, стоивших пальцев на правой руке и шрамов на лице и шее. Спросит – и получит правдивый ответ, который ему вряд ли понравится. Потому что он не нравился и самой Чернобурке. Подумать только, этот мальчик – сын коварного Лияри, чей заговор едва не стоил ей жизни! «Допустим, мальчик пошёл в мать», – трусливо договорилась с собой Туригутта.

А всё ж таки галантен он был, как отец, и обольстителен не меньше. Даже на тесной койке умудрился расположиться так, чтобы почти не соприкасаться с ней телами.

– У меня руки слегка заняты цепью, если ты не заметил, – не выдержала Тури, когда юноша заворочался в очередной раз. – Даже если бы я попыталась до тебя домогаться, это мне не удалось бы.

– Я всё думал, как вам удалось выбраться из той ямы, – ответил тихо Мотылек, – покажете?

– Это правильно ты задумал, учиться полезно, – одобрила Тури и зевнула, нарочно устраивая голову ему на плечо – крепкое, мускулистое и упоительно тёплое, – но сейчас маленькие детки должны спать. А теперь слушай колыбельную.

И запела «Волшебный родник», радуясь его возмущённому сопению у уха.

***

Левр поймал себя на том, что начинает привыкать.

Привыкать к отсутствию удобств, к постоянной лёгкой настороженности наяву и во сне, к тому, что им руководит его же пленница. Он был нужен ей так же, как и она ему: Туригутта не знала ни слова на суламитской хине, весь её вид вызывал закономерные вопросы и немедленные подозрения у любого, кто её встретил бы, а скованные руки ограничивали бы возможность защититься.

Тем более когда им пришлось снова сделать крюк. На следующем же постоялом дворе Левр наткнулся на парней из берегового Дозора. Шестеро дозорных окинули рыцаря нехорошими взглядами. Туригутта, привязанная в конюшне к столбу, наверняка пыталась сбежать – юноша намеревался только прихватить что-нибудь перекусить и вернуться к ней. Вырученные за продажу металла деньги стремительно таяли. Юноша задержался: один из дозорных повествовал о том, что переправы через Велду закрыты.

– …шпионы Элдар повсюду, грядёт конец времён – так сказал Наставник в храме, и что вы думаете, на другой день помирал – сказали, холера, а по мне, отравили его.

– Отравили, – со знанием дела раздался гомон голосов со всех сторон, – всех потравят, кто не молчит.

– Одно ворьё на обоих берегах. Ловим их, ловим… слыхали? Степная Нечисть бежала тоже.

– Эта, которая резню в Лучне учиняла?

– Она самая. Да не одна. Собрала новую шайку и режет беспременно всех, кого на дороге встретит.

– Страшная, говорят, как увидишь, заикаться будешь! Так что, завтра на Мосты? Хоть у нас служба спокойная…

Туригутта не впечатлилась услышанным.

– Значит, свернём, – отрезала она, жадно давясь хлебом. – Можно подумать, дорога одна. Как же гадко жить в лесу! Гаже только в горах. То ли дело в степи…

– Вы не понимаете? Оттьяр не стал отсылать сообщение о вашей смерти. Вас по-прежнему ищут. Может, и награду объявили.

– Я не глухая, мальчик, – спокойно ответствовала женщина, осушая кружку с пивом, – может быть, тебя тоже ищут. Почти наверняка. Не передумал искать Дозор? Тебя спрашивать не будут. Повесят – и забудут.

Вступать с ней в очередную дискуссию он не решился. Очевидно, ей нравилось спорить. Нравилось комментировать увиденное, услышанное – всё. Её ворчание превратилось в фон каждого дня. Как раньше – бормотание Наставников в сиротском приделе Школы Воинов. Если бы она отоспалась, с ней можно было бы как-то сосуществовать. Но она совершенно не желала лежать тихо на одном месте даже ночью. Вставала. Убегала в уборную. Возвращалась. Нудно чесалась, ругаясь. Пила воду. Снова шла к ведру, нарочно громыхая цепью и спотыкаясь о верёвку.

Утро очередного дня началось для юноши с её запачканной окровавленной ладони, воздетой в воздух со скорбным возгласом на ильти. Левр успел предположить с дюжину версий того, как и когда она была ранена, пока проклятая воевода не встала во весь рост и не продемонстрировала кровавое пятно между ног.

Что бы ни говорили правила рыцарства, об этом Левр нигде не слышал ни слова. Ни единого слова не прочёл. О дамах во всех книгах и песнях пелось не иначе, как о бестелесных духах красоты, чистоты и скромности. Видимо, мастер-лорд Оттьяр тоже когда-то слишком близко соседствовал с какой-нибудь воительницей вроде Туригутты, после чего проникся отвращением ко всему женскому полу.

Хотя за собой Левр заметил, что уже перестаёт видеть в Туригутте Чернобурке женщину. Вовсе перестаёт.

– Я ничего не говорю, когда ты с утра тычешь своим твёрдым рухх уль мне в спину, – отрезала воевода, когда Левр потребовал от неё хоть какой-то скромности, – никто из нас над своей природой не властен.

– Господи, за что ты меня так наказал?!

– Да это я наказана, – скривилась Туригутта, – не думай, что такая уж радость с тобой шляться по Вольному Берегу. Долго ещё до Мостов, хотелось бы мне знать!

– День. Или два. Ориентир – чешуйчатые скалы…

– …мы зовём такие «драконьими яйцами». Хотя настоящих я не припомню. Я имею в виду не те, что в скорлупе…

– Вы хотите быть хуже всех остальных, – взорвался Левр, дёргая резче обычного за верёвку, – или ведёте себя так. Словно хотите собрать все ужасные привычки самых отвратительных мужчин, которых встречали. Но это не сделает вас одним из них всё равно. Достойные из нас презирают тех, которым вы подражаете.

– А ты считаешь себя достойным.

– Я хочу им быть, да.

Несколько десятков шагов они прошли в тишине. Покосившись на воеводу и уже даже не раскаиваясь в своих словах, Левр сжал губы крепче, когда обнаружил, что она тоже смотрит на него.

– Но они на самом деле похожи на драконьи яйца, – наконец, негромко произнесла Туригутта, и юноша мог поклясться, что улавливает что-то вроде оттенка извинения в её голосе. Он вздохнул. И промолчал вновь.

Постепенно чувство вины отступило перед другим, ещё менее приятным. Страхом перед неизвестностью. Левр как никогда ясно начинал осознавать собственное положение. Конечно, если всё закончится хорошо, его будут прославлять – несгибаемый характер и верность идеалам Школы заслуживали прославлений. Однако до тех пор следовало дожить. А с этими перспективами дело обстояло плохо.

Чем дальше они уходили от границ Лукавых Земель, тем чаще им встречались вооружённые всадники и даже вооружённые земледельцы. Погода менялась день ото дня, становилось всё холоднее, и, хотя днём это было не столь заметно, ночи Левр предпочёл бы проводить в постели под крышей или хотя бы у костра.

Костры они разводить избегали. Вольный Берег не баловал путников безопасными дорогами. Дважды или трижды им встретились бездомные бродяги, оказавшиеся на самом деле наёмниками, и только грозный вид рыцаря в доспехах, восседавшего верхом на лошади, остановил их от нападения.

Но лошадь пришлось продать. Сбыв её за гроши какому-то бессовестному проходимцу при придорожной деревеньке, Левр готов был приветствовать отряд Дозора с распростёртыми объятиями. Очередная ночёвка в сарае – на сей раз в дровнике – заставляла с теплотой вспомнить о наказаниях в Школе.

Там, по крайней мере, не приходилось заботиться о еде.

– Как думаешь, это можно есть? – очевидно, разделяя его мысли, пробормотала Чернобурка, переворачивая миску дном вверх. Каша осталась внутри.

– Собака не стала, – чистосердечно признался юноша, – но есть хлеб.

– Я его уже съела. От яблок уже блевать тянет… ох, простите, ваша милость, «блевать» – плохое слово, да? Недостойное.

Это был её новый способ его довести, Левр точно был уверен. Но он не намерен был сдаваться.

– Тошнота – естественное состояние. Результат отравления. Недостойно будет… э…

– …наблевать на тебя?

– Говорить об этом.

– Тогда подскажи, о чём ещё достойные воины могут вести застольную беседу. – Туригутта повертела в руках яблоко, уронила себе под ноги в кучу щепы и древесной трухи. – О, у меня есть несколько предметов, которые неплохо бы обсудить. Как насчёт…

– Нет, я не отпущу тебя, мастер, не отведу к твоим войскам и не сниму с тебя кандалы. Как бы я это сделал?

– Отведи меня к кузнецу.

– Отведу. – Она споткнулась, но Левр быстро добавил: – И закажу намордник. Чтобы можно было дышать. Но не говорить.

– Ты такой скучный, – проворчала женщина.

От каторжанки – к восхитительному военачальнику. От восхитительного военачальника – к надоедливой спутнице, которую он не выбирал. Левр опять путался в обращениях к ней. И в собственном отношении. Это было грубо, это было в самом деле неправильно – отвечать на её подначки, шутить с ней, вслушиваться в её неприличные намёки, в её песни, это было нельзя – и он раз за разом забывал, что обещал себе больше никогда не поддаваться на её провокации. А поддаваться оказалось неожиданно весело и забавно.

Хотя настоящий рыцарь так ни за что бы не поступил.

Воздух сделался ощутимо прохладнее: они приближались к Варне, крупнейшему притоку Велды. Варна бежала с горных ледников, глубокая и чистая, и вдоль её крутых берегов росли ели, сосны и кое-где даже тиаканские пихты. Суровые песчаные почвы не рождали больших урожаев, и гораздо чаще можно было встретить торговцев пушниной, мёдом или рудой, чем крестьян-хлебопашцев.

У долгожданных Драконьих Яиц – как ни сопротивлялся Левр, оказалось, что и сами местные жители так их называли – они остановились. Несколько минут молча стояли, глядя перед собой. Рокот Варны они услышали издалека. Ничего общего с ровным гулом Велды. Ледяная река силой потока сотрясала землю вокруг, и только десяток скал, в самом деле как будто покрытых крупной голубоватой чешуей, вздымались невозмутимо точно посередине русла.

Велду в её устье, при всей её ширине, пересекали на паромах, но через эту реку вплавь не мог бы переправиться никто. К воде нельзя было бы даже спуститься, такими крутыми и скалистыми были берега.

По обе стороны реки Левр мог видеть дороги, а на них – следующих в разных направлениях путников, пеших и конных. Прямо перед ними какой-то весёлый старик в соломенной шляпе гнал пять коров, пёстрых и криворогих. Но не было слышно даже их недовольного мычания. Даже чтобы поговорить друг с другом, идущим рядом пришлось бы кричать. Воеводу это не остановило.

– Здесь красиво, – высказалась Туригутта, – не могу сказать, что Загорье мне по душе. Но это – впечатляет.

– Река? Из всего, что мы видели?

– Реки дают жизнь. Воду. Мы любили нашу реку, раньше, ну, когда я ещё жила в Руге. Гремша, наша река, она совсем на Варну не похожа. Ни одна река не похожа на другую. Они все разные. И все они… ну… я думаю, все они хороши. Жаждущий не выбирает, из какой лужи напиться, так говорят у нас.

– Варна лучше лужи. Чище.

– Лучше. Гораздо. Она прекрасна. Мотылёк. – Она помедлила, затем обеими ладонями обняла его запястье, проникновенно заглянула ему в лицо. – Подумай хорошенько, прежде чем направиться к Мостам. Говорю тебе. Не упрямься.

– Я вас не отпущу, вы же знаете, мастер, – выдохнул он, на мгновение почти жалея о том, что вынужден это произносить. Женщина пожала плечами.

– Я знаю. Я не о себе… ладно, что говорить! Но прежде, чем отправишься к Мостам и Дозору, давай ещё погуляем здесь.

Её тёмные глаза в ярком свете осеннего полуденного солнца оказались слегка подсвечены жёлтыми капельками, пляшущими по кругу, она упоённо вдыхала речную свежесть, морща нос. На мгновение вновь уязвимая, открытая, восторженно наблюдающая за торопливым бегом реки под ними. В другое время Левр присоединился бы к созерцанию природы. Туригутта успела ему опротиветь до крайности. Не было в ней ничего от прекрасных дам, и тем более от полагающихся истинному рыцарю верных друзей и услужливых попутчиков…