Текст книги "Манифест Рыцаря (СИ)"

Автор книги: Гайя-А

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

========== Первое правило ==========

Быть пленником – сомнительное удовольствие. Быть пленницей – и того хуже.

В своей жизни Туригутте, известной как Чернобурка среди товарищей и как Степная Нечисть – среди врагов, доводилось попадать в передряги и покруче. И в казематы гораздо страшнее, чем белые подземелья Военного Совета. Пожалуй, она бы даже сочла их комфортными, если бы не решётки и отсутствие всяких намёков на спальное место. Похоже, пленников здесь держали нечасто в последние годы.

Правитель старался решать судьбы заключённых в течение одного дня, и редко кто из преступников задерживался в темницах Совета дольше этого срока. В Элдойре суд был скор и строг. Это, конечно, чаще распространялось на мелких воришек, зловредных колдунов и богохульников, тем более на убийц и беглых каторжан. Редко когда дело воинского сословия доходило до суда перед его величеством.

Женщина вздохнула, потёрла лицо руками, шмыгнула носом: кожа чесалась от грязи, а в задницу впивался выступ, на который она безнадёжно пыталась пристроиться, чтобы подремать. На полу спать было привычнее, но, несмотря на лето, это скорее окончилось бы воспалением лёгких. Она уже провела три бессонные ночи, пытаясь заснуть под непрерывный стук собственных зубов.

Заскрипели петли у лестницы. Воительница встала с места. Три другие камеры пустовали, сомневаться не приходилось: посетитель направлялся к ней.

О чём может думать приговорённая к смерти за то время, пока почти бесшумно ступает некто мягкими сапогами по дюжине ступенек, двигаясь вниз? Это должен был быть старый соратник, кто-то из выживших. Кто-то из тех, кто знал её до великого разделения. Возможно, кто-то из тех, что служили с ней вместе у полководца Лиоттиэля, будь он неладен, жалкий, трусливый…

Она успела трижды проклясть свою жизнь, начиная с рождения. И дважды помянуть недобрым словом своего военачальника.

– Тури! Сестрица! – негромко позвал её знакомый голос, и все мысли оставили воительницу; она вскочила, бросилась к решётке, ухватилась за прильнувшего к ней с противоположной стороны воина. Это был Ясень, присягнувший оруженосец Лиоттиэля. Прежде Чернобурка гораздо чаще получала от него тычки под рёбра, чем доброе слово.

Но перед близостью предстоящего испытания притворство меркло. Ясень взял её за руку осторожно, словно опасаясь причинить боль.

– Ты ужасно выглядишь, лиса, – мрачно заметил он, хватаясь другой рукой за её плечо, – я принёс перекусить кое-что.

– Это дело, – одобрила воительница, сглатывая мгновенно набежавшую слюну, – давай сюда, пока я тебе палец не откусила…

– Капитан передал, – вставил Ясень, глядя, как Тури уплетает хлеб, обеими руками запихивая его за впалые грязные щёки, – одежду я тоже принёс.

– Платье, – скривилась женщина, метнув короткий взгляд в сторону соратника. – Свят Бог и духи степей, что это за хрень?

– Вуаль…

– Брат Тило рассудком тронулся? Когда я это носила? Сношать твою душу, а это, никак, панталончики! Точно, тронулся.

Тури никогда не понимала жалоб изнеженных горожан на однообразие еды, но после долгой голодовки на восточных окраинах вовсе готова была признать за пир всё мало-мальски съедобное. Хлеба и воды, на её вкус, было более чем достаточно. Придя в доброе расположение духа от сытости, она не сразу обратила внимание на внезапно затихшего Ясеня.

Ей стоило лишь взглянуть на оруженосца – и рука её замерла у рта. Еда мгновенно загорчила, а затем потеряла свой вкус вовсе.

– Ты не знаешь, – извиняющимся тоном произнёс Ясень, – но капитан получил письмо с Пустошей. Он знал о вашем положении. Он оставался в Лучне не по поручению его величества.

Тури молчала, глядя мимо соратника, когда он закончил, и сквозь толстую пелену будто доносился его голос:

– У нашего командира и леди Сонаэнь родился второй сын.

***

Турнирное копьё, сломанное у самого основания, было последним; третье по счёту, оно не подлежало ремонту. Тренировочное, оно отличалось от настоящего разве что отсутствием краски и украшений, ведь его тяжесть и размеры должны были дать представление о том, как обращаться с настоящим.

Не то чтобы настоящее было бы способно на что-то большее, чем сшибить одну-единственную жертву – и это после скачки в тяжёлых доспехах и месяцев тренировок. Левр тяжело вздохнул.

– Ну, по крайней мере, прозвище «Ловкая Рука» исключено сразу, – вздохнул Ирбильд. Левр покосился на приятеля.

Ирбильд умудрялся быть и «Ловкой Рукой», и «Прекрасным Ликом» одновременно. Ирбильд гордо встряхивал роскошной копной светлых каштановых локонов, задирая волевой подбородок к небу. За всё время учёбы в Школе Воинов он ни разу не проигрывал в драке на задних тренировочных дворах. Ему ни разу не ломали нос. Он трижды выступал на ученических турнирах.

Иначе говоря, представлял собой тот идеальный тип юного воина, который был недостижимой грёзой для самого Левра. Уж Ирбильд точно не уронил бы копьё наземь, даже не успев пойти в первую атаку. Слабым утешением было то, что произошло это лишь на тренировке.

– Хоть тысячу лет я проведу в седле, а всё равно не смогу справиться с этим снаряжением, – уныло посетовал Левр, ожесточённо сдирая с рук латные перчатки, – тысячу тысяч лет – и те не помогут.

– Ты до хрена чувствительный, братец, – пробасил рослый приятель Ирбильда, Косса, ещё один эскорт-ученик, – но если ты приглянёшься какому-нибудь хорошему командиру, то можешь вполне надеяться на место в его отряде.

– Можешь не утешать, – отозвался Левр вполголоса, стараясь не показывать, как ужасно болит поясница от непривычно долгого пребывания в строевом седле, – чешуя, крылья и огненное дыхание принадлежат дракону, но драконом не сделают, отнятые у него…

– А? На турнире и драконы будут? – восхитился Косса.

Туго соображающие невежды просто обязаны были преуспеть в армии Элдойра. Левр закатил глаза, обмениваясь взглядами с Ирбильдом. Приятель развёл руками:

– Тренируйся, друг. Поможет только практика. Ещё два месяца у тебя есть.

Левру следовало ненавидеть друга, как он ненавидел и – признавая это перед собой – боялся других везучих эскорт-учеников. Конечно, самые тяжёлые годы младшего ученичества прошли. Больше никто не бил его палками по лопаткам, заставляя держать спину прямой. Другие дети не подбрасывали жаб ему в постель. Никто не контролировал, держит он или нет руки поверх одеяла, когда спит – нарушение этого правила каралось в те месяцы, когда борьбой с рукоблудием озадачивались особо рьяные проповедники в синих балахонах.

То время прошло, и все те, что задирали его в детстве и отрочестве, оставили издевательства, заменив их на холодное презрение, а много чаще ядовитые реплики. Как Ирбильд снизошёл до самого неуклюжего парня во всей Школе, Левру было неясно до сих пор. Особенно было непонятно, почему он продолжает тратить своё время на безнадёжную затею – вытащить Левра на турнирные поединки не в качестве чучела. Надо признать, эта роль Левра устраивала полностью, если означала долгожданную свободу сразу после тренировок. В библиотеке было тихо и спокойно, прохладно самым знойным летом, тепло зимой, а внимать рассказам книжников Левру нравилось куда больше, чем слушать бредовые байки мастеров меча.

Но грядущее прибытие Молодого Иссиэля, князя Загорья, со смотрами в Школу всё перевернуло с ног на голову. На библиотеку времени почти не оставалось. Левр понуро опустил голову, размышляя, за какие провинности своих предков наказан. Обломок турнирного копья упал наземь, лошадь пугливо дёрнулась в сторону, закусывая трензель. К тренировочным площадкам приближался уверенной рысцой всадник.

– Мастер-лорд Мархильт! – радостно возвестил один из эскорт-учеников, и Ирбильд, Левр и другие юноши разом подобрались, готовые поклониться.

Насколько смог за годы разобраться в своих ощущениях Левр, от низа его живота и до затылка была протянута струна, напряжённая и звенящая, и одно появление особ вроде мастера Мархильта вызывало непрерывные вибрации этой струны. Мархильт был типичным представителем новых лордов Запада: как и многие другие, он получил дворянство и земли за проявленную в войне отвагу. И, как и большинство мастер-лордов, он был абсолютно, кристально, непроходимо ограниченным. С годами они обретали хитрость и увертливость, но сохраняли сентиментальную привязанность к молодым рыцарям – вроде Ирбильда. А Ирбильд, по неизвестным Левру причинам, питал ответную щенячью привязанность к Мархильту.

К Левру Мархильт, также являющийся его Наставником, скорее являл снисходительное покровительство. Юноша не обманывался: если бы не Ирбильд, мастер-лорд вряд ли взял бы его под опеку, тем более он считался сиротой, влиятельных родственников не имел.

И всё же Мархильт, увидев своего эскорт-ученика в турнирном облачении, расплылся в улыбке, не особо интересуясь его успехами.

– Я всегда говорил, что ты найдёшь в себе силы победить застенчивость, – одобрительно произнёс он, жестикулируя в сторону возвышавшегося на флегматичной ломовой кобыле Левра. – Правда, Ирби?

Ирбильд стоически перенёс хлопок по спине, лишь чуть поморщившись. Мастер Мархильт обладал поставленным ударом и силу никогда не смирял. Оба: и ученик, и учитель – обменялись широкими ухмылками. Левру они всегда казались знаком принадлежности к клану бравых вояк-идиотов.

Если бы только у проклятого Ирбильда не было также одного из самых успешных личных сочинений о воинском мастерстве – раз в год эскорт-ученики обязательно предоставляли стихи, баллады или хотя бы прозаические заметки своим Наставникам. Ирбильд преуспевал.

Каждый год.

– Так что же, мы сможем лицезреть тебя на турнире, дорогой Левр, – Мархильт всё ещё сиял, – ты уже выбрал себе герб?

– Это всего лишь игры, – пробормотал юноша. Его учитель поднял палец:

– Мы все начинали с игр, разве нет? Подумай, возможно, однажды ты расскажешь своим сыновьям о том, что приобрёл имя в этом турнире! Подумайте о гербе и костюме все, мои младшие братья, – повысил голос Мархильт, – я только что получил важные новости. Мы задумывали представление задолго до того, как её величество благополучно произвела на свет наследника престола в новой династии. Теперь князь увеличил расходы на проведение игр. Гостей будет больше!

Ученики загалдели по мере того, как мастер перечислял новые и новые имена и области. Левр уныло смотрел под ноги. Ему предстояло позориться перед доброй половиной Поднебесья, не иначе.

С уходом мастера тренировочные дворы медленно пустели. Левр ещё медленнее, чем обычно, развязал шнурки на кожаном жилете подкольчужного панциря. Конечно, следовало облегчать вес лат, даже тренировочных, насколько это только было возможно, но он всё ещё не мог привыкнуть к тяжёлым тупым ударам. От синяков на теле и без того не оставалось живого места. Но и с дополнительной защитой проще не становилось.

Левр, даже днём и ночью занимаясь с клинком, подтягиваясь и бегая, никогда не набрал бы достаточной массы, чтобы таскать достаточно долго на себе весь вес лат и оставаться таким же отвратительно безупречным, стремительным и грациозным, как Ирбильд, мастер-лорды и все подряд Наставники и ученики проклятой Школы.

Полный отчаяния и внутреннего негодования, Левр поплёлся к аркам внешних ворот. На его счастье, его не ждал Ирбильд или компания – засмотревшись на порхающих бабочек с махровыми крыльями, Левр споткнулся несколько раз.

Тренировкам он предпочитал всегда, когда только мог, изучение старинных трактатов в библиотеке, наблюдение за природой и одинокие прогулки. И мечты.

В мечтах, однако, он был именно рыцарем. Настоящим, ловким, никогда не падавшим с лошади, умеющим попадать в цель с трёх сотен шагов, покорявшим сердца дам одним взглядом. И друзья, и соратники его были настоящие рыцари, никогда не ошибавшиеся, никогда не ругающиеся, никогда не…

Чего ещё не делали бы настоящие рыцари? Левр подобрал длинные ученические рукава, прижал кожаные обложки ученического тептара к груди. Тёплый мелкий дождь начинался, и слышался весёлый визг девушек, укрывавшихся под деревьями от него. Внезапное движение заставило юношу встрепенуться: гигантский эребский рогач, редчайшая бабочка в западном Загорье, порхал по галерее у фонтана.

– Смотрите, смотри, улетит, давайте поймаем её! – послышались высокие девчачьи голоса, и молодой ученик стиснул зубы.

Бедный мотылек был обречён. Даже одно прикосновение к его гигантским махровым крыльям могло стоить жизни насекомому: эребские рогачи не переносили прикосновений теплокровных. Левр вскочил на ноги, решительно двинулся за бабочкой.

Внутренний дворик здания Школы примыкал к высоким стенам гарнизона. Юноша тревожно посмотрел наверх. При всём желании он вряд ли мог взобраться на неё, если бабочка сядет выше его роста. При мысли о подъёме на высоту его ощутимо замутило. Страшнее высоты не мог быть даже ученический турнир.

Но эребский рогач преспокойно спустился обратно и продолжил свой полёт, двигаясь величественно и неторопливо в сторону садовых ворот. Воодушевлённый, Левр двинулся за ней, сконцентрировавшись на своей предполагаемой добыче и не сводя с неё глаз. На льющий ливень ему было плевать. Всё, чего он хотел, – просто полюбоваться на гигантского мотылька. И, возможно, похвастаться перед библиотекарем Халасом, разделявшим его интерес к членистоногим.

Эскорт-ученики воинов его страсти точно не оценили бы…

В следующую секунду он врезался в двигавшихся навстречу девушек, да так удачно, что, пытаясь избежать более близкого столкновения с одной, почти уронил на землю другую.

В нос Левру попала какая-то сладко пахнущая штука, он сразу захотел чихнуть – и не мог, а затем он отпрянул назад, неловко кланяясь в пространство, не поднимая глаз:

– Госпожа, прошу извинить, госпожа, я спешил, мне нет извинения…

– Вы за ней гнались? – Чарующий юный голосок прозвенел над ним, и Левр поднял голову – чтобы внезапно увидеть самое прекрасное создание из всех, когда-либо ступавших по земле.

На тонком розовом пальчике, окрашенном хной, что выглядывал из-под длинной розовой вуали, сидел, складывая крылья и скручивая хоботок, эребский рогач. Левр только открыл рот, когда девушка подняла другую руку:

– Не беспокойтесь! Ему ничто не грозит: он сел на моё кольцо.

Рот у него открылся ещё шире. Она знала!

– Как отрадно встретить кого-то, кто заботится о прекрасных беззащитных созданиях, – продолжала девушка; из-под розовой вуали показались кончики двух толстых золотых кос, когда она слегка поклонилась, – вы настоящий рыцарь, брат-воин.

– Я эскорт-ученик, – пробормотал Левр, не сводя с неё глаз, – Левр из Флейи…

Девица усмехнулась.

– Я Снежана, дочь Элдар и Заснеженья. Я гостья турнира. Желаю вашему милосердию не сломить вашу смелость, брат Левр. Брат?

– Да? – слабо подал он голос, не сводя глаз с её руки.

– Вы стоите на подоле моего платья…

Усевшись в надёжном укрытии в открытой галерее, Левр открыл тептар на последней странице, всё ещё чувствуя жаркий румянец на своём лице.

Что ж, он будет последователен и кропотлив. Из позора – очередного – следовало вынести хоть какой-то урок и пользу. Вынув чернила и перо – его следовало подточить получше, но он не желал тратить время, – Левр старательно вывел посреди листа слова «Рыцарский манифест». Подумав, тут же, не давая себе времени одуматься, подписал чуть ниже:

«Никогда не прикасаться к игрушечному оружию».

Точно испугавшись, он резко отдёрнул руку назад – осталась клякса.

Что, если кто-то прочитает? Что, если Учитель Мархильт узнает? Но это было бы так глупо; вряд ли Мархильт когда-либо интересовался, что в своих тептарах записывают его ученики. Большинство оставляли их наполненными похабными рисуночками или вовсе обходились без подобного занятия.

Левр расправил плечи. Что ж, в конце концов, это его право – писать всё, что ему взбредёт в голову, разве нет?

Настоящие рыцари никогда не отступали из страха. Левр поднял перо вновь. «Рыцарский манифест», хорошо. Не давая себе времени задуматься, он подписал под кляксой:

«Ничего не бояться».

Комментарий к Первое правило

Любимые, вновь я с вами!

========== Беззащитные ==========

«В конце концов, суд надо мной запомнится», – в сотый раз напомнила себе Туригутта полтора месяца спустя, трясясь в повозке для заключённых.

Она была уверена, что первые рисунки с её суда уже обошли рынки Элдойра. Приговора Туригутте Чернобурке ждали даже больше, чем понижения цен на соль или серебро. Мало кто сомневался, что её казнят – что интересовало всех, так это способ казни. Четвертуют её или просто повесят? Почтут отсечением головы или сожгут?

Такими же вопросами задавалась воительница, когда её ввели в зал Совета. За прошедшие годы он преобразился – стены сияли белизной, кое-где под сводами появились витражи в окнах. На ступенях не оставалось пустых мест: мастеров войны вновь стало немало в Элдойре.

Правитель в сопровождении супруги уже ждал подсудимую. Оба, и Гельвин, и леди Мила, были в белых воинских церемониальных костюмах. Их сложно было бы отличить от других воинов, если бы не серебряный обруч на голове Гельвина и такой же пояс и ножны у обоих.

Пока перечисляли обвинения, большую часть из которых женщина и так уже знала, она развлекалась изучением свит старших полководцев. В сторону Ниротиля Тури не смотрела принципиально: она всё ещё была слишком зла на бывшего командира. «Надеюсь, твоя леди ещё сто раз тебе изменит, скотина», – мстительно про себя пробормотала Тури.

– …На вашем месте, мастер войны, я бы улыбался меньше, – почти над её ухом послышался раздражённый голос зачитывающего список воителя, – если только совесть ваша не осталась с вашей честью в Пустошах или разграбленной Лучне.

– Я не отрицаю те из обвинений, что имеют смысл, – возразила женщина, – я воин Элдойра и знаю, где и когда нарушила его законы. Я признала бы другие свои ошибки и грехи, но не то, что накормила своих солдат, когда вы оставили их голодными!

– Заставив голодать невинных детей?

– Спросите сестру Правительницу… – Тури пожала плечами, взглядывая мельком на леди Милу. – …предпочла бы она видеть сытыми крестьянских детей или королевскую армию.

Советник только развёл руками. Воевода нарушала весь порядок судебного разбирательства.

– Вы забываетесь, мастер войны, – холодно ответил Правитель, – леди Мила носит воинское звание.

– Я знаю, что сестра-госпожа – воин, хоть и не водит войска. Как и брат-господин. Мы прошли почти три тысячи верст за эти годы. Снабжение восточнее Лерне Гай закончилось, я потеряла двести своих воинов в песчаных бурях. Я не роптала. Но когда та же херь повторяется на западных отрогах Кундаллы?

– Следите за языком, сестра: мы потратили немало на продовольственные обозы.

– Следите за вашей казной и казначеями! – выкрикнула яростно Туригутта, опуская перед собой связанные руки. – Что бы вы ни отправили с обозом, до нас он не дошёл! Ни много, ни мало – мы ничего не получили, мы весь месяц жили, питаясь улитками и болотными ондатрами в счастливые дни, как вам это?!

Её слова повисли в воздухе, Гельвин тихо что-то произнёс, обращаясь к одному из своих Советников, тот коротко кивнул и исчез. Беспокойные взгляды со стороны асуров, любопытные глаза лордов, эхо под высокими сводами зала – всё это для Тури слилось в одно дурное предчувствие – ощущаемое, глубокое и всеобъемлющее. Правитель готов был бы принять упрёки от любого из своих воинов, только не от неё. Не теперь, когда резня в Пустошах, обросшая небылицами и кровавыми подробностями, остаётся главной страшной историей для любого путешественника, будь то на западе или на востоке.

Белые своды, лаконичные украшения, каменная резьба под потолками – всё это было лишь обрамлением для картины её неизбежного падения. Туригутта Чернобурка отдавала себе отчёт в том, насколько невыгодно её положение.

В Элдойре казнили за меньшее, чем то, что её присягнувшие войска были отправлены мародёрствовать на землях, прилегающих к королевским угодьям. Снисхождения она добиться не могла при всём желании, и всё, что оставалось, – стоять на своём со всем упрямством и наглостью, на которые она была способна. Правда, до неё это мало кому помогало.

Наконец Правитель получил ответ от своего Советника. Тури хмуро встретила его слегка печальный взгляд.

– Мастер войны, вы могли отступить назад или распустить отряды. Мне сообщили, что между последним вашим отчётом и первыми набегами прошло два месяца.

– Полторы тысячи наёмников распустить голодными, ну да, – прошипела женщина.

– Мои земли разграблены, – высказался кто-то из лордов Загорья, – казните её, ваше величество!

– Казните, это справедливо, – зазвучали тут же другие голоса, – она учинила резню на наших землях!

– Помилования! – Это вскочил на свой четверти Ниротиль, за ним поднимались и его мастер-лорды и сотники. – Повелитель, помилуйте её!

Остальные полководцы остались недвижимы, но на Правителя смотрели все.

Гельвин опустил глаза. Тури усилием воли не смотрела на Ниротиля. «Держись, держись, глупая лисица… что, брат Тило, заела тебя совесть? Где-то она пропадала, когда ты бросил меня, а сам сделал ноги к своей жёнушке-шлюшке». Воительница почти чувствовала взгляд бывшего военачальника на себе.

– Я понимаю вашу привязанность к сестре Туригутте, старший полководец. Но преступление слишком серьёзно. Мы не можем игнорировать его. Не теперь, когда отношения с северными соседями обострены. Что скажут полководцы?

Ревиар Смелый прищурился, не сводя взгляда с женщины. Он тоже был кочевником, кельхитом, он знал, что такое кочевые войска и песчаные бури. И он поднял руки ладонями к себе, покачал головой.

– Мы не наказывали за большее во время войны, – один из его воевод произнёс уверенно, – мы не станем требовать от сестры больше, чем требовали бы от брата. Но и защищать её не будем.

– Мы поддержим любое решение Правителя, – послышалось со стороны горцев, где князь Гвенедор равнодушно созерцал воительницу. Все взоры обратились к четвёртому из полководцев. Регельдан не был осуждён за резню во время войны и славился своими налётами без предупреждения. Он покачал головой, поднимая ладонь от себя.

Туригутта сглотнула. Она уже готова была услышать свой смертный приговор, когда белая вуаль с Правителем рядом приподнялась.

– Государь и муж мой, я прошу за сестру.

Нежный, деликатный голос леди Милы перевесил всё, что было сказано до того. Смягчившееся лицо Гельвина выдало его почти сразу же.

– Пусть сестру судит Молодой Иссиэль, – снова вступил полководец Ниротиль.

Тури хмыкнула, вынуждая себя коротко скользнуть по полководцу взглядом. Хитрый шаг. В землях Мелтагрота смертные казни применялись реже, чем где-либо. И воевода Иссиэль отсутствовал на заседании Совета, а до его земель ещё нужно было добраться, на что могли уйти месяцы.

Она сама не уловила, когда облегчение начало охватывать всё тело, омывая её, накатывая волнами. Тури улыбалась, словно умалишённая, пока её не вывели под руки из здания Военного Совета. Ударивший в глаза свет ослепил её на мгновение. Вместе с возвращением обычного зрения вернулись и звуки. Возгласы. Отдельные слова.

– Убийца!

– Степная нечисть!

– Сестра-мастер, держись, мы с тобой! – А это были её десятники и оруженосцы, она слышала знакомые голоса. – Они ведь не решились тебя казнить…

Присягнувшие воины полководца Лиоттиэля держались поодаль, многие кивали ей. Ясень один встал рядом, когда без особого замешательства стражи принялись стаскивать с пояса воеводы ремень с ножнами.

– Имейте стыд, она мастер войны, – остановил он их, – она ваша сестра, в конце концов! Не делайте этого при всех хотя бы.

Туригутта расчувствовалась до того, что готова была взять поганца за руку:

– Оставь их, брат-воин. Мой клинок забрал себе Правитель, на что мне ножны?

Ножнами дело не ограничилось. Она выдержала всё. Пережила, стиснув зубы, стрижку – это была дань городским традициям. Если бы не оцепление у площади, Тури прилично бы досталось от горожан. Бездельничающая чернь всегда была рада возможности выплеснуть злость. Ей было не привыкать. Она получила достаточно ударов и немало комьев грязи в лицо, пока её везли из Лучны. Это не могло быть унижением, пока не приходило от равных ей – от воинов.

По крайней мере, ещё было время до того, как она окажется на каторге, а что будет там, она прекрасно знала: кровавая работа до потери сознания, насилие – ежедневное, еженощное, и попробуй сопротивляться – и весьма сомнительные перспективы помилования. И потому Тури выдохнула, вновь оказавшись в спасительной тишине подземелий. Ключ не скрежетал в замке за её спиной, и она не сразу повернулась, когда вновь услышала шаги.

– Здравствуй, Тило.

– Ты меня по хромоте узнала? – усмехнулся полководец Ниротиль.

Воительница набрала воздух в грудь, изыскивая смелость взглянуть ему в лицо. И вовремя: он почти дотронулся до неё, так близко подошёл.

– Я не мог не увидеть тебя, Тури.

– Ну так любуйся, кто мешает-то, капитан. Хороша я стала? – женщина и хотела бы сказать что-то не столь глупое, но не сдержалась. Вспыльчивость всегда была их с Лиоттиэлем общей чертой. Но полководец только грустно улыбнулся. Следы прежнего воинственного огня в его глазах померкли.

Он был спокоен. Он, поднявший свой голос против короля в её защиту, снова был спокоен. Это Туригутту бесило куда больше, чем мысль о том, что однажды полководец её бросил на верную гибель.

Конечно, по здравому размышлению, это нельзя было назвать изменой или бегством. Это было слишком… личным? Надуманным? Между ними?

– Зачем ты отправил меня на восток? – вырвалось у неё, и Тури ненавидела, как жалобно это прозвучало. – Почему меня, а не Линтиля, не Бритта?

– Я не сразу так решил. Я советовался.

– С кем? С ней?

– Не начинай, лиса. Кто лучше тебя знает восток? – Он прислонился спиной к решётке, с гримасой вытянул ногу вперёд. – Я отослал тебя, потому что ты никогда прежде не ослушалась меня. Но ты не отступила, когда я приказал. Ты не отвечала на мои письма.

– Я не умею читать.

– Тури.

– И писать.

– Тури, ты дважды не явилась, когда я позвал тебя.

– Сидеть у юбки твоей госпожи?

Печальная истина была в том, что никто не расценил бы его отступление как предательство. Ниротиль был великим полководцем Элдойра, одним из Четверых. Для всех, кроме небольшого числа его соратников, он поступил по совести. Туригутта простила бы и большее, если бы только за пять лет с момента их расставания полководец не стал счастливым отцом двоих сыновей с женщиной, чьё предательство клялся никогда не прощать.

Тури её предательство едва не стоило жизни, а раны, полученные во Флейе, нельзя было исцелить. Она хмуро посмотрела на перчатку на правой кисти. Ниротиль поймал её взгляд и протянул руки ладонями вверх.

– Многое осознаёшь в разлуке. Я скучал по тебе.

– То есть ты бросил меня в самом Поясе Бурь, чтобы успеть соскучиться? – Это вырвалось у воительницы из груди с лающим кашлем. Духи степные его б побрали! Ниротиль чуть виновато глянул на неё сквозь упавшую на лоб чёлку.

– Прости меня, лиса. Кто мог подумать, что твой талант прославит тебя как воеводу по всему Черноземью. Тебя чертовски сложно было бы догнать, если бы я попытался.

– Но ты не пытался. – Она подавила дрожь в голосе, заставила себя злиться на него снова. – Ты даже не пытался.

Короткий обмен злыми взглядами договорил остальное – оба слишком часто вели друг с другом воображаемый диалог за прошедшие годы. Она слонялась по восточным окраинам Поднебесья, он служил Правителю, усмиряя непокорный Юг и даже весьма в этом преуспевая. Она зашла слишком далеко, он же научился быть осторожным. Слишком правильным. Тури могла простить и большее. Они пережили многое, очень многое, пережили больше, чем могли бы другие за сотню жизней; верные друзья, весёлые соратники, пылкие любовники – надо признать, нечасто, зато всегда вовремя, и что же? Что встало между ними, в конце концов? Враги, нарушенные присяги, добыча, будь она неладна?

Или, как бы она ни пыталась отрицать очевидное, то была женская ревность. И много воинской обиды.

И всё же после всего он вновь стоял перед ней, деловитый, собранный, самоуверенный. Даже не допускающий мысли об отказе, об отступлении. Годы размеренной жизни и сытости изменили его, сделали спокойнее. Голодный злобный блеск в глазах уступил место рассудительности и самоконтролю.

– Что у нас с севером? Я много пропустила? – хрипло спросила Тури, надеясь отвлечься от неприятных мыслей.

– Не слишком. Верен под каблуком Латалены Элдар, а она всё ещё надеется однажды получить трон для своего сына. Если бы династия осталась бесплодной…

– Мне до ваших раздоров высокородных дел нет. Войска где?

– Пока что она не смогла перекупить только одного из их вожаков, Вольфсона, а без него их не стоит опасаться. По крайней мере, так доносят разведчики. – Ниротиль развёл руками. – Любви между нами и горцами это, как понимаешь, не прибавляет.

Тури кивнула. Опустила глаза. Какова бы ни была надобность в хороших воинах в мятежные времена, было кое-что, что ценилось ещё больше. Покорность. Она никогда не была в ладах с этой чертой.

Ниротиль поднялся, опираясь о свою трость. С годами его движения стали много легче, и Тури подозревала, даже трость он использует больше по новой привычке, как своего рода маскировку. Как бы страшны ни были его раны когда-то, они оставили о себе почти выцветшие шрамы и едва различимую хромоту.

Она подобным везением похвастаться не могла.

– Надо было тебе не упрямиться, Чернобурка, – сказал мужчина, подходя вновь ближе и обхватывая её лицо обеими ладонями, – возвращаться сразу, как я предложил. Будет стоить долбанного состояния вытащить тебя с запада.

Набалдашник трости мягко ударился о потёртый коврик на полу. Туригутта вывернулась из его рук. Исподлобья глянула на своего не-совсем-ещё-бывшего-друга.

– Пошёл ты на хрен, капитан, – выдавила она, щурясь. – Ты меня слишком часто спасал. Ты теперь высоко, такой, как я, не доплюнуть. Меня судили справедливо. Здесь и разойдёмся.

…Полтора месяца дороги Тури провела, мрачно размышляя о перспективах. У неё было время подумать о том, какие возможности она упустила в жизни и какие ещё упустит, медленно погибая в ссылке на краю известных земель. Не то что она чувствовала себя обречённой; нет, Туригутта готова была поспорить с любыми обстоятельствами. В конце концов, она была женщиной действия.

В очередной раз выругавшись и пообещав себе, что бросит думать о том, как с ней обошлась судьба, Чернобурка вздохнула, потёрла запястье под верёвкой, задумчиво уставившись на свою трубку. Сама она раскурить её не смогла бы.

Например, попросить помощи у мрачного дикаря, который скорчился в противоположном углу её клетки. В первые же сутки путешествия Туригутта подралась с осуждёнными на каторгу проститутками, и погонщики здраво рассудили, что портить девчонкам лица им было не с руки. Так воительница стала соседкой такого же изгоя – насколько она могла определить под слоями грязи, он принадлежал к дальним восточным племенам далеко за Черноземьем. Сложно было представить, что она самолично почти завоевала Пустоши и восток всего-то полтора года назад.