Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Блядь.
Лезу в карман куртки – три пропущенных.
Перезваниваю.
Не берёт.
Шесть сообщений от Ингрид, не до неё сейчас точно.
– …и Ли сказал, что я могу полететь с ним, и он купит мне уши как у Микки Мауса, и мы покатаемся на всех горках.
– Куда Ли тебя позвал, повтори?
Цокнув, закатывает глаза – обижается, что слушаю вполуха. Маленькая, блин, женщина, два вершка, а уже важная до безобразия.
– У Лиама выставка в Париже, а у мамы много дел, у её девочек экз… экса… – никак не может выговорить, – помогаю.
– Экзамены?
– Да, и они много спорят, с кем мне лучше быть.
– А почему не с бабушками, дедушками или с отцом? У тебя он вообще есть?
– Да, где-то есть, он йети изучает, в горах, где снег, они там мороженое едят и в снежки играют. Мама говорит, что мы и без него команда.
– Слушай, мы уже очень долго ходим, ты знаешь, где ближайший полицейский участок?
Дёргается, отстраняясь.
– Ты же меня не бросишь? – доверчиво смотрит в глаза, и мой внутренний сторожевой пёс поджимает хвост, но при возникновении опасности готов разорвать. – Не бросай меня, Мо!
Собираюсь объяснить, что вариантов у нас немного и скоро темнеть начнёт, но замолкаю, отвлекаясь на входящий.
– Лёх, у меня форс-мажор, спасаю даму в беде, подлетай к нам, мы… – оглядываюсь по сторонам. – Недалеко от моста… эмм, Боу… – называю координаты не без помощи разбойницы.
Смотрю в огромные глаза и улыбаюсь – красивой вырастет, не одно сердце разобьёт.
– Матвей! – настораживаюсь серьёзному тону друга. – У меня тут тоже форс-мажор, с дамой в беде, – смеюсь, потому что ситуация кажется забавной. – У Миры беда, Матвей. Бросай свою подружку и пулей лети к фонтану.
Улыбка слетает в момент. Ну что за женщина, почему она постоянно в беде?
Сбрасываю вызов и обращаюсь к навигаторше:
– Эмми, малыш, у моей подруги что-то случилось, нужна помощь. Ты покажешь мне, как быстро найти площадь с фонтаном?
Опять. Щелчок предохранителя.
Стоило услышать – и всё, внутри сорвало к чертям. Ни планов, ни логики, ни пресловутого контроля. Осталось одно – быстрее.
– Твоя подруга красивая? – спрашивает по дороге Эмми и смешно при этом сводит брови.
Хмыкаю, сбиваясь с ритма.
– Очень.
– Красивее моей мамы?
Зависаю на долю секунды.
– Уверен, твоя мама очень красивая, но тут по-другому, – говорю честно.
– Это как?
– Это… – запинаюсь, не находя внятных слов для ребёнка. – Это когда смотришь – и всё. Остальное перестаёт существовать.
Сложно понять, что творится в голове у малявки. Вроде соображает. Или мастерски делает вид.
– Тогда надо быстрее, – серьёзно заявляет она. – Красивых спасают первыми.
Усмехаюсь.
– Золотые слова, разбойница.
Выходим на широкую аллею. Впереди уже слышен шум воды – фонтан. Ускорив шаг, перехожу на бег. Эмми возмущённо ойкает, крепче впиваясь пальцами в мою шею.
– Ты бежишь!
– И правда. Прости, – сбавляю темп, хотя внутри всё уже несётся на пределе.
К фонтану.
К ней.
К проблемам, которые, походу, никогда не закончатся.
Сука, к тому самому, от чего так и не смог уйти за четыре года.
– Мо…
– М?
– А ты потом не уйдёшь? – вопрос бьёт наотмашь. – У меня концерт, ты обещал!
Смотрю на неё ошарашенно. Маленькая, серьёзная… и запредельно хитрая.
Видимо, этот код прошит в них на генетическом уровне: коварные, расчётливые плутовки и ревнивые собственницы с самых пелёнок.
Едва научилась ходить, а уже виртуозно крутит, выставляя счета за обещания, которых я не давал. Манипуляция как родной язык – и попробуй не подчинись.
Ничего ей не обещал, но послушно киваю.
Если выпадет шанс… и «мама разрешит» – почему бы и нет.
19
19
Мира
Сорок минут.
Всего сорок, а ощущение, будто прошла вечность.
Я сбилась со счёта, сколько кругов нарезала по парку. Дорожки путаются под ногами, лица сливаются в одну серую массу.
– Эмми! – чужой, надтреснутый голос срывается на визг. – Эмс!
Ярко-розовой куртки нигде нет. Никто не оборачивается.
Или оборачиваются – но не она.
Сердце бьётся так часто, что кажется – ещё немного, и просто разорвётся. Грудь ходуном ходит, вдохи короткие, как у загнанного зверька. Озябшие пальцы ледяные, совсем не гнущиеся, несмотря на жару вокруг.
Я уже проверила всё.
Площадку. Качели. Горки. Ту чёртову аллею с фудтраками. Даже в туалеты заглядывала, игнорируя косые взгляды.
Её нет.
– Мы найдём её, – Лёша держится рядом, заряжает уверенностью, но я чувствую: он сам уже на взводе. – Мир, слышишь меня? Найдём.
– Боже, Леш, я сейчас с ума сойду. – Разворачиваюсь резко, почти врезаясь в него. Ужасающие мысли режут душу. – Неужели Савин каким-то образом узнал, что мы с Матвеем снова столкнулись?
Голос срывается, дыхание рвётся.
Я хватаюсь за голову, сжимая виски, будто так можно остановить бурю внутри.
– Я… – он заминается. Впервые вечно уверенный и весёлый Лёшка настолько сосредоточен. – Я должен тебе сказать. Думаю, сейчас самое время.
Поднимаю на него взгляд. И мне совсем не нравится, как он на меня смотрит.
– Я вообще-то… должен был встретиться тут с Мотей. Подумал, что, может, вам будет что обсудить на нейтральной территории. Ты не серчай, котён, я за вами наблюдал, мне показалось, это нужно вам обоим.
Он быстро высыпает свои оправдания, а до меня критически медленно доходит вся суть несущейся на меня катастрофы.
Тишина.
Глухая, как удар.
– Что? – выдыхаю.
– Я думал, что это правильно, – он нервно проводит рукой по затылку. – Ты, он… столько лет. Это же бред, Мир. Я решил… подтолкнуть.
Меня сотрясает, рыхлая почва под ногами приходит в движение.
– Леш, я на стрессе, кажется, плохо тебя поняла. Ты… что сделал?
– Я ему позвонил. Он уже был тут, сейчас придёт к нам и поможет…
Секунда.
Вторая.
– Ты… ему… позвонил…
Бесцельно повторяю его слова, а потом сгибаюсь пополам в истеричном, надрывном смехе. Лёша делает шаг ко мне, пытаясь поймать за плечи.
– Я хотел как лучше, Мир…
– Да пошёл ты со своим «как лучше»! – выпаливаю. – Только его здесь не хватало. Только, блин, Аристова!
Хватаю Лёшку за куртку, притягиваю к себе и смотрю в упор без намёка на улыбку.
– Ты ничего ему не скажешь. Слышишь? Ни слова про Эмми. Лиам, ты тоже! – Почти срываюсь на крик. Ещё не хватало объяснять Матвею, что я потеряла нашу дочь, о которой он знать не должен. Никогда, желательно.
– Мир…
– Ни слова, Леш! Мне плевать как, но ты уберёшь его отсюда. Немедленно!
Секунда.
И впервые за всё это время голос ломается не от паники – от злости.
Он тяжело выдыхает, смотрит с сожалением и грустью. Понимаю, что, наверное, была груба и обидела его. Позже извинюсь за это.
– Поздно, – произносит, глядя мне за спину, Ли.
И добавляет, чуть кивнув вдаль:
– Он её нашёл.
Я долго готовила себя к этому моменту, знала, что чуда не случится и рано или поздно он настанет. Лучше бы, конечно, поздно – после свадьбы и удочерения.
Было бы хорошо: моя семья прилетела бы на празднование, правда бы вскрылась, но к моменту, пока дошла бы до Аристова, дело было бы сделано.
План был хорош, Лёшка подкачал. Но, несмотря ни на что, я пребываю в абсолютно алертном состоянии.
Было и было. Будь что будет.
Левая часть груди ноет при виде быстро приближающейся крупной фигуры с моей мармеладкой на руках.
Можно готовиться сколько угодно, ища подходящий момент, но сложится всё в конечном счёте волею судеб.
А как иначе назвать стечение обстоятельств, при которых среди тысяч прохожих именно он нашёл нашу дочь?
Внутри всё цепенеет.
Смотрю на них и задыхаюсь от горечи. Мой извечный спасатель. Тот, кто сотни раз вытаскивал меня из передряг в детстве, тот, в кого я тайком была влюблена, тот, кто исчез, когда был нужнее всего на свете.
Правый бок в память о прошлом неприятно вибрирует.
Холодный асфальт, на который я рухнула в обморок прямо посреди Пятой авеню и Бродвея, раздавленная одиночеством, страхом и обидой. Я звала его в бреду, шептала его имя, пока меня везли в больницу, очнулась в окружении пищащих аппаратов и бесконечных трубок.
Помню Лиама, застывшего тенью в углу палаты, и новость, которая оглушила, напугала и привела в восторг одномоментно: третий месяц.
Я так глубоко зарылась в свои страсти по Матвею, что даже не заметила, как во мне проросла новая жизнь. Как же я ругала себя за то, что едва не потеряла её тогда. Из-за него. Из-за того, что в самый страшный момент он выбрал не меня.
Матвей – тот ещё эгоист. Всегда своё «я» вперёд выпячивал.
И вот он идёт – прижимая к себе мой смысл жизни.
Моя маленькая Эмми на руках у профессионального блядуна, который не сумел сохранить нас.
Картинка настолько правильная и одновременно неуместная – глаза себе хочется выцарапать.
Он не имеет права её трогать. Не имеет права так на неё смотреть.
Она моя!
Я сотни раз прокручивала, как сообщу ему о мармеладке. Как бы ни хотелось, это бы случилось – не могло не случиться с учётом того, как эта скотина втёрлась в доверие моей семьи и заняла там самую нагретую подушку. Сотни остроумных фраз, копившихся из месяца в месяц, из года в год, исчезли – ничего. Весь богатый вокабуляр испарился, уступая место нестерпимой злости.
Она подговаривает сорваться и нестись отбивать свою драгоценность.
Он что-то говорит ей на ухо, и Эмс оборачивается. Она моя копия, только глаза его. Интересно, догадался уже или это только произойдёт?
Материнское сердце обволакивает любовью.
– Ты только не ругай Мо, он не незнакомец, он мой новый друг. – Выпучив глаза, торможу в паре метров. «Мо»…
Аристов, вросший в газон, тоже смотрит своим жгучим шоколадом. Значит, не догадался ещё – камень же.
– Мамуль, ты не плачь, я нашлась.
– Вижу, мармеладка.
Тепло улыбаюсь дочке, протягивая руки. Забрать хочу и спрятать. Матвей не разделяет моих желаний – отворачивает МОЮ дочь в сторону, пряча от меня же. Совсем охренел?
Смотрит поочерёдно на неё, на меня, думает что-то в башке своей каменной.
– Отдай! – требую, притопывая для верности ножкой. – Дочку мою отдай!
– Твою дочку?
– Э-э-э-э-э-э-эмс!! – грозно вопит спешащий к нам всклокоченный Лиам. – Я тебе шею сейчас намылю!
Следом за ним идёт Лёша, на лице которого сменяются все возможные виды удивления.
Анекдот, ей-богу.
Вся моя жизнь – чёртов анекдот.
– Отдай, говорю, – не говорю, а рычу, готовая кидаться. Он, может, и чемпион, но против разъярённой матери – ноль.
– Мамочка, не ругайся, я спряталась за дерево, хотела напугать Ли и потерялась, Мо нашёл меня, и мы искали Ли вместе, а потом побежали к его красивой подруге – она в беду попала. Давай поможем ему? А потом пойдём на концерт, Мо обещал.
Тишина закладывает уши.
Мы вчетвером застыли в этом дурацком стоп-кадре, переваривая детский лепет. До меня не сразу доходит смысл слов о «красивой подруге», поэтому сначала кровь бросается в лицо. «Потащил ребёнка спасать очередную одноразку?» Лиам бледнеет на глазах, Лёшка издаёт короткий нервный смешок – кажется, он единственный, кто оценил масштаб сюрреализма. А мой почти сорвавшийся с языка вопрос так и остаётся немым. Меня вдруг догоняет реальность – речь шла обо мне…
– Да неужели?! – цежу сквозь зубы.
– Поговорим? – дёргает подбородком в сторону и отдаёт Эмми. Не мне. Просто игнорирует мои протянутые руки и передаёт ребёнка Лиаму.
Злюсь – сил нет.
Аристов тоже кипит.
Решаю сменить тактику: расплываясь в приторно-дурацкой улыбке и кокетливо склонив голову, мурчу:
– О чём же нам говорить? – Голос – чистый сироп, только пальчик указательный прикусить для полноты образа паиньки.
– Не выводи меня, Мирослава! – припечатывает «Мо». Эмми вздрагивает от его тона. – Не бойся, малыш, мы с твоей мамой просто обсудим детали. Я только попрошу разрешения прийти на твой концерт, – он делает паузу, сужая глаза до опасных щелей, – и на день рождения тоже.
Вот же мармеладина… Всю подноготную выдала…
– Хорошо, но всё по дороге, мы опаздываем. – Перевожу взгляд на Эмми, внимательно разглядывающую нас. – Лиам, в рюкзаке сэндвич и сок. Идите вперёд, мы за вами.
– О чём ты хотел поговорить? – интересуюсь невинно, поправляя макияж через фронталку. Глаза красные, тушь посыпалась – видок тот ещё.
– А не о чем, блядь? – взрывается Матвей. – Разбойница, то есть… Эмми сказала, что ей скоро четыре. Если я правильно складываю два плюс два, она моя. – Охренеть математик. Филдсовскую премию парню, срочно!
– Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.
Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.
«С какого момента?» Он это серьёзно?
Понять не могу, вернее, поверить:он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?
Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского ( моаи – монументальные каменные статуи на острове Пасхи ). Какой смысл воду в ступе толочь?
– Она моя? Только не ври мне, – на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. – Я ведь и проверить могу.
– Она – моя! – отрезаю, возобновляя шаг. – От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.
– Пиздец, блядь.
И тишина в эфире.
В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.
– Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, – не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. – Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.
– Помолчи. Дай в себя прийти. – Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: – У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?
Игнорируя вопрос, ответ на который —«никогда!» , продолжаю гнуть свою линию.
– Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…
– Этого не будет! – Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.
– Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? – иду в контратаку, а внутри всё дрожит. – Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?
Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.
Хватит.
Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.
– Влюбилась… Поздравляю, блядь! – желваки на скулах перекатываются – красиво и страшно. – Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?
Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.
– Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.
Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд – пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.
– Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.
Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.
– А теперь замолчи, – от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. – Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.
– Но… – Мой протест глохнет на взлёте.
Наткнувшись на хищный прищур Матвея, невольно сжимаюсь. Последний раз он смотрел на меня так же угрожающе много лет назад – когда я, захлёбываясь слезами, признавалась этой скотине в чувствах. Тот же холод, та же беспощадность.
– Мо, мама разрешила? Ты идёшь смотреть на меня? – Эмми подлетает к нам, сияющая от восторга.
Лицо Матвея мгновенно меняется, при виде дочери он снова кажется мягким и пушистым. Так и тянет погладить. Он подхватывает её, и я замираю.
Господи, я просто надеюсь, что он действительно вдохновился идеей отцовства, а не использует ребёнка как инструмент для мести.
От этих мыслей по коже продирает морозец.
Погружённая в себя, не сразу замечаю, что мы поравнялись с ребятами. Фразы долетают глухими обрывками: Лёшка с Лиамом уже вовсю планируют поход в «Баскет Романс» после выступления, Эмми что-то восторженно доказывает Матвею.
Это случилось .
Новости о внучке, племяннице, правнучке – моя семья обрадуется, я в этом не сомневаюсь. Аристов в курсе, и ладушки. Самая большая проблема, способная сотрясти всё вокруг, – реакция Шона.
Думаю об этом всё проплывающее мимо меня выступление. Я стою в кулисах, смотрю на сцену, но не могу поймать фокус. Ученицы, связки, ошибки – всё превратилось в смазанное пятно. В голове набатом бьёт только одно: как выйти из этого с наименьшей кровью? Шон спит и видит, как «русские медведи» улетают в свой морозный край навсегда. Как объяснить ему, что, беря меня в жёны, он получает Аристова в… родственнички? Что вместо роли отца ему светит роль отчима на вторых ролях?
Растираю ноющие виски. Кажется, череп сейчас треснет от давления на две части.
– Шон… – беззвучно шепчу, глядя в пустоту кулис. – Нам нужно поговорить. О чём-то серьёзном, да. О том, что удочерения не будет. По крайней мере, не так, как мы планировали. Я люблю тебя, – люблю же? – Шон, нам надо…
Выбираю в уме самые нейтральные слова, стараясь унять дрожь в руках, как вдруг…
– Я тоже тебя люблю, Ми.
Горячий шёпот обжигает ухо. Следом – собственнический поцелуй в шею, от которого я едва не улетаю в предынфарктное состояние.
– Нам нужно что?
Его не должно быть здесь! Он же прислал сообщение, что застрял на совещании и не приедет. Я к этому не готова. Совсем.
Вдох… Выдох…
Медленно оборачиваюсь, натягивая на лицо подобие улыбки.
– Ты… приехал? – Голос подводит, предательски дрогнув на последнем слове.
– Сюрприз. – Шон выглядит безупречно, в дорогом костюме, с этим своим мягким, нежным взглядом. – Решил, что никакие отчёты не стоят слёз мармеладки. Не мог оставить её без обещанного букета.
Ну какой же он замечательный. Бросил всё, потому что дал слово Эмми.
Замечаю в его руках туберозы. Нежно-розовые бутоны, завёрнутые в крафт с медведями. Шон всегда всё продумывает до мелочей. Он такой правильный, такой надёжный… он не заслуживает быть частью треугольника, который только что замкнулся у него за спиной.
Я смотрю на цветы в упор, пока не замечаю, как пальцы Шона, сжимающие стебли, начинают белеть. Его взгляд резко меняется, прошивая пространство за моим плечом.
– What the fuck? – голос Шона падает до опасного баритона. – Что он здесь делает, Мира?
20
20
На следующий день Аристов не появился и никак не дал о себе знать, а сегодня утром Леша написал кучу теплых слов прощания с прикрепленным селфи, где Матвей попал в кадр. Они стоят на паспортном контроле. Лешка, как всегда, улыбается, а Матвей… Да пошел он. Пусть катится калачиком.
Облегчение и гнев.
Такую браваду напустил, воду взбаламутил. Я из-за него с Шоном крупно поссорилась. Ну, точнее, с Шо я поссорилась из-за себя. Нужно было раньше закрыть этот вопрос, и тогда не было бы проблем.
Не получилось малой кровью.
Стоило открыть рот и произнести, что мы с Аристовым бывшие, Эмс – наш общий ребенок…
Ну, в общем, подрыв случился.
Шон не стал кричать. Он просто замолчал, и это молчание было хуже любого скандала. Лицо превратилось в застывшую маску, глаза за стеклами корректирующих очков, которые он, видимо, в спешке забыл снять, стали колючими и чужими.
Дипломатичный Шо не бросился на Матвея с агрессией, нет. Он методично, медленно положил букет на край стейшена, словно это была улика в деле о мошенничестве.
– Полтора года, Ми? – его голос звучал так ровно, что у меня по спине поползли мурашки. – Ты позволила мне полюбить её, планировать наше будущее, зная, кто её настоящий отец? Ты вроде говорила, это был разовый незащищенный секс по глупости. Зачем врала?
Будь рядом Аристов, сто процентов воткнул бы свой четвертак. На тему моей лживой натуры.
Оправдаться Шон мне не дал. Просто развернулся и ушел, оставив меня задыхаться в душном пространстве. Весь вечер он не брал трубки, а утром прибыл курьер и вручил мне папку с документами на удочерение. На первой странице жирным красным маркером было перечеркнуто его имя.
Может, глупо и по-детски со стороны Миллера, но я его не виню.
Все можно было сделать иначе, планомерно и без неприятных новостей: «Матвей запретил даже думать в сторону удочерения».
Запретить запретил, а самого ветром сдуло.
Ох уж этот «лапшичник Мо» с его «горячими сезонными предложениями».
Хорошо – свалил до того, как я с Эмми поделилась «радостью». Наверное, прикинул, что дети – это про ответственность.
Сказать ребенку, что на день рождения не придет «просто друг Мо», – это одно. А сообщить, что на нее забил только что найденный отец, – совсем другой уровень боли. Куда более хреновый.
Друг Мо.
Уму непостижимо – предложить так называть себя незнакомой маленькой девочке. Он же изначально не знал…
Больной извращенец.
Ненавижу.
Чтоб он проиграл свой долбаный последний бой и ушел из большого спорта с позором!
– Мамуль, у тебя там горит!
Черт !
Уже не помню, когда в последний раз у меня омлет подгорал. За время материнства я вошла во вкус, да я, блин, почти Гордон Рамзи!
Опять все полыхает в моей жизни из-за мыслей об аппетитных удонах.
С психом отделяю прилипший к сковородке койлер и завожу новые яйца с молоком и специями.
– Мамуль, а Шон и Мо поссорились, да? – вздыхает малышка, подпирая надутыми щечками ладошки. – Теперь Шонни не придет на день рождения, потому что там будет Мо?
Чтоб тебя, Аристов. Наобещал и свалил, а мне теперь разгребать. Дочка-то в меня пошла, лапшу в твоем исполнении за здрасьте лопает.
– Эмми, мармеладка… – стараюсь как-то смягчить удар. – Матвей, он…
Лежащий вниз экраном телефон разрывается пронзительным визгом оповещения о входящем СМС.
Мимолетное спасение от неудобных детских вопросов.
Не сдержавшись, закатываю глаза после просмотра спама.
«Неизвестный номер» .
–Через два с половиной часа в «Monro».
Следом:
–Я бы хотел после увидеть дочь.
А счастье было так близко. Летел бы себе, кушал бизнес-ланч в аэробусе. Есть определенный шарм в самолетной пище. Зря лишил себя этого удовольствия.
Спустя два с половиной часа, отправив Эмми с Лиамом по его галеристским делам, захожу в ресторан с тридцатиминутным опозданием и счастливо играющей улыбкой по этому поводу. На Матвея натыкаюсь сразу.
Выбранный им ресторан относится к классу люкс, окружение здесь соответствующее. Аристова в кепке с натянутым капюшоном сложно не заметить. Он сидит в самом дальнем углу за небольшим столиком, кажется таким несуразным в этой пафосности Верхнего Вест-Сайда. А самое главное – ведет себя так, будто не он тут лишний.
Я, в отличие от некоторых, давала себе полный отчет в том, куда направляюсь. Оглядываю себя в огромном зеркале у входа. Погода вполне теплая. На мне легкий тренч из черной органзы, больше для массовости, чем для функционала. Под ним – нежное струящееся платье цвета крем-брюле. И аккуратные босоножки с тонкими ремешками, в которых видны напедикюренные пальчики с черным покрытием.
На лице маска уверенности: аккуратные стрелки, легкий румянец на скулах и яркий пигмент от тинта на губах. Волосы зачесаны в гладкий низкий пучок.
Своим образом я довольна. Выгляжу как уверенная в себе взрослая женщина, у которой вся жизнь движется по планеру.
Как, однако, легко спрятать за всем этим лоском разваливающееся по кускам нутро.
Цокот каблуков разносится по залу в такт ритму сердца. Я на территории прайда, и сейчас меня оценивают, прикидывая, кто пожаловал на водопой: одна из них или добыча. Чувствую на себе по меньшей мере два женских взгляда и четыре мужских, один из которых действует гипнотически.
Продвигаюсь в конец зала, не сводя глаз с горького шоколада.
– Привет, – произношу с вежливой улыбкой. Стул для меня, конечно, никто двигать не намерен. – Я…
– Ты опоздала на тридцать минут.
Закатив глаза, с трудом отодвигаю для себя кресло, устраиваясь напротив.
Между нами повисает короткая пауза.
Удобно развалившись, он смотрит на мои потуги с оценкой, раздражением и чем-то еще, от чего становится не по себе.
Будто я снова зашла на чужую территорию.
Или никогда ее не покидала.
Грудь и плечи жжет пристальное внимание.
Сволочь похотливая, ненавижу.
Пододвигаюсь, заказываю бокал безалкогольного вина и салат. Делаю это все под изумленный взгляд Аристова.
– Безалкогольное? – вскидывает брови.
– Мне казалось, мы здесь, чтобы обсудить твое участие в жизни дочери, а не мой рацион.
– Как скажешь, Ми-и-ра, – протягивает недовольно, отпивая свой американо. – Расскажи-ка тогда, как так получилось, что об Эмми никто ни слухом ни духом?
– Матвей, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня и мои решения, но, так и быть, отвечу. Я планировала сообщить родным накануне свадьбы, чтоб не было того, что происходит сейчас. Мне бы очень, конечно, хотелось, чтобы ты не влезал в нашу жизнь и вообще узнал как можно позже. Такой ответ тебя устроит?
Челюсть Матвея плотно сжата, рука сдавливает чашку так крепко, кажется, еще чуть-чуть – и она разлетится.
– Понял тебя. По-хорошему не хочешь.
– Матвей, я не хочу пускать тебя ближе, чем требуется. Я здесь, обсуждаю с тобой дальнейшую жизнь. То, что мы связаны до гробовой доски, осознаю и принимаю. Давай по существу. Чего конкретно ты хочешь?
Повисает пауза, мне приносят заказ.
– Насколько я понимаю, тебе необходимо находиться в России, заниматься клубом. Мы же останемся жить здесь. Понимаю, что своим поведением я задела твое эго, но ты уверен, что хочешь такой жизни для нашей дочери? Хочешь, чтобы она, как перекати-поле, носилась между странами, разрываясь на две разные культуры? Ты подумал о том, как новость о том, что именно ты ее отец, на ней отразится? Эмс уже маленькая личность, и папа ей нужен не на каникулы, а на постоянной основе. Шон… он…
– Моя дочь не будет называть отцом левого типа. У моей дочери есть огромная семья в России, и с чего ты вдруг решила, что при этих слагаемых именно мне отведена роль отца на каникулах?
Сердце в пятки падает от смысла сказанного им.
На секунду в голове вспыхивает картинка – слишком яркая, слишком настоящая.
Пустая комната.
Кровать с разбросанными игрушками, к которым никто не возвращается.
Тишина.
Ни смеха, ни топота маленьких ног, ни бесконечного «мамуль».
Я одна.
Моргаю резко, отбрасывая эту чушь.
Нет.
Этого не будет.
Он так не поступит.
– Мо, – смягчаюсь, потому что страшно до чертиков, – ты хочешь забрать у меня дочь?
– Матвей! И нет. Но я хочу получить то, чего ты меня лишила. Поэтому в следующий раз, когда ты решишь напомнить мне тысячный раз про свое ебаное замужество, подумай хорошенько. Не выводи меня, Мирослава!
Весь следующий час сквозь стиснутые зубы пересказываю ему в кратком содержании почти четыре года из жизни мармеладки, показываю фотографии и видео на телефоне, при виде которых лицо Аристова смягчается. На нем снова видна нежность, от которой я думала и следа не осталось.
Матвей подписался на предложение Дейва. Итог: он зависнет здесь минимум на пару месяцев. Расклад так себе.
Шон будет в восторге!!!
Ближе к полудню направляемся в парк.
На мне каблук в десять сантиметров, а я едва дохожу Матвею до подбородка.
Он изменился, стал крупнее, шире в плечах. Я всегда чувствовала себя маленькой рядом с ним, но сейчас это ощущается особенно остро. Переходя проспект на догорающий зеленый, ускоряем шаг. В этот момент мне до колик хочется взять его за руку – мимолетный, тупорылый порыв, который я быстро рублю на корню.
– Ты позволишь нам с Эмс поговорить наедине, прежде чем я тебя представлю как «папу»? – раскатываю эти четыре буквы на языке, пробуя на вкус.
Получив лаконичное «ок», оставляю его чуть в стороне и направляюсь к кишащему детьми пиратскому кораблю с подвесными мостиками и горками, путь к которому ощущается мной как прогулка по рее.
Шаг, другой – и падение в пучину морскую обеспечено.
– Мамуль! – машет дочка. – Ли, смотри, там мамуля.
