Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"

Автор книги: Э Мадес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

4

4

В Нью-Йорк я приехала, так сказать, налегке. Большая часть моих вещей так и осталась на двадцать четвёртом этаже, в квартире сто сорок два. Там, за запертой дверью, застыла в прыжке «этуаль», которой пророчили блестящее будущее. Там же я оставила и частичку своей души, вырванную с мясом.

– Мне нравится это платье! – Эмми с трудом выуживает из-под горы брендового тряпья нечто ослепительное. Ткань, густо расшитая стеклярусом, вспыхивает под диодными лампами гардеробной, рассыпая по стенам тысячи мелких искр. Дочь с восторгом прижимает к себе этот тяжёлый «серебряный слиток» и протягивает мне, мельком взглянув на Ли: – Что скажешь, Хайди?

– Кажется, это перебор, Тайра, – озорно хохочет Лиам, вальяжно подпирая плечом дверной косяк. – Хотя в таком платье мамочка вполне могла бы отправиться в театр. Ради того, чтобы все «светские львицы» подавились куском фуа-гра в антракте.

Малышку ужасно веселит, когда Ли ворчит на коллег Шона и их спутниц. Лиам искренне недолюбливает это сборище заносчивых и чересчур консервативных снобов, в компании которых мы проводим слишком много времени. Для него, человека свободного искусства и нравов, их мир – это герметичная банка с формалином.

И если пафосные мероприятия вроде сегодняшнего мордобоя Лиама совсем не интересуют и он старается держаться от подобного подальше, то к нашим с Шоном походам в театр он относится немного ревностно.

Театр – это наша общая среда, наш воздух. И как бы Ли ни уверял, что компания Эмми лучше любой оперы или громкой премьеры, я всё равно чувствую: ему не по душе оставаться в стороне, пока мы отправляемся в «свет». Даю себе тысячный раз обещание при первой же возможности выгулять этого парня, возможно, побыть в роли сводницы – не только же мне нужно жизнь устраивать.

– Театр подождёт, Тайра, – я осторожно забираю у дочери платье и вешаю его на место. – Сегодня у нас гладиаторские бои, а не «Жизель». Нужно что-то… менее ослепительное.

Словами не передать, как я благодарна судьбе за Лиама. Порой мне кажется, что, не будь он мужчиной, из него получилась бы мать куда лучше, чем из меня. В нём столько безусловного терпения, сколько я в себе не нахожу даже в самые спокойные дни. Пока он увлекает Эмми очередной игрой, я наконец заставляю себя сосредоточиться на своём радиационно-непроницаемом «купальнике».

Мой выбор падает на костюм цвета слоновой кости: провокационная мини-юбка и строгий пиджак. Под него нахожу лонгслив из тончайшего кремового мохера с едва заметным вплетением золотых нитей, образующих ромбовидный узор.

Белое кружевное бра под полупрозрачной тканью оставляет простор для фантазии, а облегающая округлость бёдер, ставших более женственными без изнурительных балетных тренировок, юбка создаёт утончённый образ с едва уловимой дерзостью – идеальный для варварского зрелища, на которое меня выкупил Шон.

– Ого! Тут что, был взрыв на фабрике блёсток? – Шо заглядывает в гардеробную, весело подмигивая встрепенувшейся Эмми. – Ми, ты шикарна, детка. Все мне обзавидуются, я и сам себе завидую…

Он выглядит довольным и невыносимо бодрым. В руках у него шуршит бумажный пакет из «Хамлис».

– Смотри, что я принёс! – он заманчиво потряхивает упаковкой, приманивая к себе нашу маленькую любительницу плюшевых медвежат.

Долгие уговоры ни к чему – Эмми с визгом бросается к нему, а я смотрю в зеркало и наношу последний штрих – холодный блеск на губы. Передо мной стоит женщина, готовая к бою, даже если этот бой пройдёт в VIP-ложе под прицелом чужих недобросовестных взглядов.

– Ура-а-а! – пищит Эмми, выхватывая из рук Шона сразу два бумажных пакета. – Спасибо, Шонни, – кокетливо копирует она шуточное обращение Лиама. – А это мамуле?

Шон широко улыбается, выпрямляясь рядом с Лиамом. Он опускает широкую пятерню на плечо друга и, притянув его чуть ближе, что-то быстро шепчет на ухо. Лиам коротко и открыто хохочет в ответ, устраивая перестрелку взглядов с ним. Ли подмигивает в немом обещании рассказать мне всё позже. Не покидает ощущение, что они поделили на двоих очень важный секрет, который напрямую касается меня.

Вот ведь заговорщики… Выяснять детали прямо сейчас некогда. Всё моё внимание переключает на себя материализовавшийся в руках крафтовый пакет с заветным логотипом.

Внутри – они. Безупречные лакированные лодочки на умопомрачительной шпильке. Когда я достаю их, свет ламп ложится на глянцевую кожу, а знаменитая яркая подошва вспыхивает предупреждающим сигналом «стоп». Это не просто обувь, это стрела, пущенная Кристианом в самое моё сердечко.

Для балерины в завязке шпилька – это тоже пуанты, только с более жестокими правилами игры.

Что ж, теперь осталось подобрать сумочку, пару побрякушек – и вуаля.

Весело напевая себе под нос, открываю зеркальную дверцу, за которой прячется целая гора саквояжного безумия. Сначала вытягиваю лаконичный клатч-футляр – идеально совпадающий по тону с алой подошвой. Кручу его так и эдак, пока взгляд против воли не цепляется за чёрный кисет, который я так ни разу и не вывела «в свет».

Привстав на носочки, тянусь к нему. Но, чуть пошатнувшись, промахиваюсь мимо цели; пальцы случайно задевают жёсткую глянцевую поверхность другого предмета – клатч-имитацию под старый выпуск журнала с кричащей, красной надписью «VOGUE» трудно перепутать с чем-то другим.

«Да твою мать!» – вопит моё сознание, пока я цепенею всем телом.

Мой старый друг срабатывает покруче омута памяти, молниеносно швыряя меня в день, когда я впервые побывала в стране кошмаров ММА. Машинально щёлкаю застёжкой и обнаруживаю на дне, среди пустоты и пыли прошлой жизни, розарий – мою личную «счастливую кроличью лапку», которую я до онемения пальцев сжимала на каждом бою, молясь всем богам октагона сразу. Лишь бы Матвей вышел из клетки без посторонней помощи.

Да ну нет… какого чёрта? Почему всё ощущается как вселенский подзатыльник? Типа: «Ну алло, Мирка! Мало тебе было внезапного ушата воспоминаний и приглоса на UFC? Получи ещё и это».

– Интересно смотрится, – отрезвляюще звучит голос Лиама, заставляя меня вздрогнуть. – Добавляет образу правильной дерзости. Почему ты никогда не носила его раньше?

В носу начинает щипать, а в голове взрывается граната. Чем ещё этот день меня порадует? Матвеем Аристовым собственной персоной в центре октагона? Ледяная догадка прошибает до самого копчика.

– Кто будет биться в клетке? – голос звучит хрипло и слишком громко.

Я резко разворачиваюсь к нахмурившемуся Шону и застывшему рядом Лиаму.

– Детка, я не совсем понимаю… – начинает мой жених, но я уже не слушаю. Волна истерического страха несёт меня на поиски опровержения.

– Чей бой мы идём смотреть?!

Воплю, бегом устремляясь в гостиную к стоящему на зарядке мобильнику. Чёрт, только не это… Почему я сразу не проверила список кардов до того, как согласиться? Как я могла быть такой идиоткой?

Афишу удаётся открыть с третьей попытки – руки трясутся, как у алкоголички со стажем. Быстро сканирую списки претендентов и замираю на знакомой фамилии. Секунда, две… шумно выдыхаю скопившееся напряжение.

– Господи, спасибо… Спасибо тебе!

Среди основного состава бойцов значится Уваров. Лёшка! На душе мгновенно становится теплее при мысли о скорой встрече. Времени утекло много – как же интересно, каким он стал… И как посмотрит на меня дедушка, когда увидит в толпе?

Мгновение – и в голове всплывает: «Позвонить маме, узнать, правда ли дедушка здесь?» – порыв сходит на нет: холодная стена реальности останавливает меня. Разница во времени – в семь часов, в Москве глубокая ночь, мама, скорее всего, спит и звонка моего не услышит. Да, она точно спит – мой звонок неуместен. Что ж, придётся оставить всё на волю случая.

Лёшка – это ведь его тень. Если Уваров здесь, значит, и дедушка сто процентов будет где-то рядом.

И всё же мысль о маме остаётся едва уловимой тенью, тихо напоминая, что поддержка могла бы быть рядом, если бы не часы, километры и прошлые обиды.

Порой кажется, что лёд между нами за эти четыре года превратился в арктический панцирь. Но, может, сегодня всё изменится? Может, эта случайная встреча – тот самый шанс растопить его обиду за мою глупо похеренную карьеру? Я так отчаянно надеюсь, что мой суровый и очень упёртый дед не будет злиться на меня до гробовой доски. Он уже далеко не молод – восьмой десяток разменял. Страшно не успеть. Очень страшно.

Откинув грустные мысли, счастливо взвизгнув, разворачиваюсь на пятках и, раскинув руки в стороны, плашмя падаю на постель.

– Мамочка, почему ты убежала? – растерянно звучит голосок влетевшей в комнату Эмми. Пара секунд – и вслед за ней появляются ещё два представителя моей «новой жизни».

– Ох, мармеладка… кажется, сегодня я встречусь с одним очень важным для меня человеком.

Без слов разворачиваю экран к растерянным, нависающим надо мной мужчинам, указывая на строчку в перечне, где среди кучи чужих фамилий ярко горит моя собственная:

Мечников Иван Константинович – главный тренер Уварова Алексея Сергеевича.

5

5

Чем ближе наше такси подползало к Мэдисон-сквер-гарден, тем отчётливее я ощущала, как внутри закручивается тугая спираль мандража. Огни Нью-Йорка сегодня кажутся слишком яркими, а толпа у входа – слишком плотной, словно весь город решил именно сегодня стать свидетелем моей личной казни.

Боссы Шона в последнее время заливались соловьями, распевая дифирамбы его талантам, прозрачно намекая: кресло повыше уже ждёт, осталось только сделать финальный рывок. Для Шона очень важно быть независимым от отца, с деньгами и возможностями которого он мог бы переехать куда-нибудь на Бали, например, где целыми днями рассекал бы волны и курил какой-нибудь забористый бамбук, лёжа в гамаке. Шутка. Я горжусь им и его рвением к самостоятельности. Приятно знать, что все знаки внимания, ухаживания и подарки – именно от него, а не от его отца. Всё, что имеет Шон, от и до – его.

Сегодняшний вечер – тот самый стратегический плацдарм.

Здесь соберутся все: соучредители, инвесторы, их холёные жёны, подружки-модели и акулы бизнеса, которые фальшиво улыбаются, снисходительно назначая цену каждому в этом зале.

По логике вещей, именно Шону полагается сейчас сидеть и обгладывать ногти от волнения, а мне – изображать из себя невозмутимый оплот спокойствия. Поддержку. Украшение. Безупречную спутницу, способную вежливо кивать, смеяться в нужных местах и не сказать лишнего.

Но на деле всё выходит с точностью до наоборот.

Предвкушение встречи с Лёшкой и – если повезёт – с дедушкой довело меня почти до икотного паралича. С той самой минуты, как в списках бойцов мною были откопаны родные имена и фамилии, сердце колотится в ритме бешеного чечёточника, выбивая дробь прямо в горле.

Чётко чувствую этот ритм – под рёбрами, в висках, в подушечках пальцев. Закольцевав момент будущей встречи, кручу его и кручу, как карусель.

Вдруг он не появится?

А вдруг появится – и посмотрит сквозь меня? Не захочет разговаривать, как в нашу последнюю встречу…

– Всё будет хорошо, детка, – Шон накрыл мою заледеневшую ладонь своей. Его голос спокоен, как будто мы едем не на арену, а на воскресный бранч. Шон, разумеется, в курсе моих натянутых отношений с семьёй: я рассказала ему об этом, когда он в очередной раз спросил, почему я не хочу познакомить его с родными. Первое время я отшучивалась, а после помолвки сказала как есть…

– В конце концов, он тебя любит, Ми. Тебя невозможно не любить.

Это он, конечно же, про моего деда говорит.

– Иногда родным людям просто нужно обняться и оставить прошлое там, где ему и место – в архивах.

Смотрю на его безупречный профиль, напоминая себе, что вообще-то у меня клёвый муж в перспективе. Вот умеет он подбирать слова так же легко, как галстуки к рубашкам. Жаль только, в этом случае они работают всего на пятьдесят процентов. Потому что наше прошлое с дедушкой – это не пыльная папка в архиве, а кровоточащая рана, которую мы оба старательно посыпали солью.

Четыре года звонков, оставшихся без ответа.

Четыре года коротких сообщений, в которых слова застревали между «прости» и «поговорим».

Четыре года, в которых шаги навстречу будто растворялись в воздухе.

– И давай проговорим ещё раз, – Шон чуть сильнее сжимает мои пальцы, возвращая в реальность. – Что ты ответишь, если он снова потребует объяснений? О том, почему ты тогда всё бросила?

«Всё бросила».

Эти слова режут слух.

Про Матвея и ситуацию с «гандоном хохлатым» Шон, конечно, не в курсе. Всю историю знает поверхностно и абстрактно, и, опять же, я ему благодарна за то, что не пытается лезть мне под кожу…

– Скажу, что сломалась под весом Большого. Что страх после той травмы примы – помнишь? – пророс во мне слишком глубоко, и я не смогла его вытравить, – чеканю каждое слово, следя за тем, как яркие огни Таймс-сквер прорезают стекло автомобиля. – Добавлю, что не выдержала их разочарованных лиц. Что тогда этот побег в Нью-Йорк казался спасением, а сейчас… сейчас я просто слишком их люблю, чтобы продолжать эту пантомиму, и очень хочу наладить мосты.

Правда – это детонатор. И я держу на нём палец.

Дед давно не в обойме, но он не музейный экспонат. В его жилах до сих пор течёт не кровь, а расплавленный свинец. Если он узнает, чьи именно пальцы сжимались на моём горле… если поймёт, кто превратил мою жизнь в пепелище, – Ивана Мечникова не остановит ни один казённый дом, реши он выйти на тропу войны. А я не хочу считать новые жертвы в этой бесконечной вендетте.

Ложь ложится на язык мягко, почти идеально.

Меня подташнивает от того, как сильно дед в своём упрямстве похож на Матвея. Опять он. Аристов – как фантомная боль: его нет в моей жизни, но шрамы продолжают ныть при каждой смене погоды. Выводит из себя диссонанс, нарастающий внутри меня: рука Шона на моём бедре и навязчивый образ другого в голове.

Шону тоже нельзя знать всё. Слишком грязно, слишком запутанно. Копаться в руинах того, что сотворил со мной Савин, – значит снова впускать ночные кошмары в реальность. А этого не хочется. Я ведь только научилась дышать без этого яда, жить, не оборачиваясь через плечо. И без Матвея тоже дышать смогла, хотя иной раз казалось – не смогу никогда.

– Вот и умница, – Шон чуть сильнее сжимает мою ладонь в знак поддержки. Замкнутое пространство салона больше не давит. – Хорошая речь. Всё чётко и по делу, без лишней воды. Без победителей и проигравших.

Он прерывается, явно сбивая градус напряжения, и в его глазах мелькает озорство.

– Кстати, значит ли это, что мы можем рассчитывать на крутые фотки и автографы от… Алеки’я Уваро’ва?

Прыскаю, не в силах сдержаться. То, как Шо коверкает имя и фамилию Лёшки, звучит слишком нелепо и смешно. Мандраж отступает, сменяясь чем-то больше похожим на предвкушение.

– Ничего не обещаю, но постараюсь договориться, – отвечать получается уже более жизнерадостно.

Особенно если учесть, что мой смех продолжает громыхать по всему салону, вызывая недоумение во взгляде шафера. Его реакция понятна. Едва ли он понимает хоть слово по-русски, но интонации, видимо, универсальны.

Такси сворачивает ближе к арене, где гул толпы просачивается даже сквозь закрытые окна. Огромные экраны Мэдисон-сквер-гарден, транслирующие анонсы предстоящих поединков, вспыхивают, заливая салон синим неоновым светом. Прямо перед нами появляется сосредоточенное лицо Лёшки.

Он изменился, стал жёстче…

Или мне так кажется?

Я машинально выпрямляюсь, будто он может увидеть меня сквозь стекло и расстояние прямо с экрана. Глупость. Но тело реагирует раньше разума.

Лёшка здесь…

Дед будет рядом. Продолжаю себя настраивать.

Он всегда рядом, когда дело касается его учеников.

Я пытаюсь представить эту встречу. Он стоит у клетки, сложив руки за спиной. Седина стала гуще. Тот же цепкий, безжалостный взгляд. Он меня замечает. Узнаёт. Повисает пауза.

И что дальше?

Отвернётся?

Или кивнёт?

Горячая ладонь медленно поднимается от колена к подолу юбки, вырывая меня из мыслей. Мягкие подушечки пальцев настойчиво сминают ткань, требуя внимания.

– Хочу тебя, Ми. Останешься? – шёпот Шона бьёт в самую шею, обжигает, заставляя задрожать. – Я дико соскучился.

Мы обручены, до алтаря – пара шагов, но общие ночи для нас пока непозволительная роскошь. Я не готова впускать его в наш с Эмми мир так резко. Дочь – как губка, она впитывает всё. И я не знаю, как объяснить пока ещё трёхлетке, почему «этот дядя» спит в маминой кровати.

Было бы проще выдохнуть: «Потому что папа и мама должны спать рядом». Но Шон ей не отец.

Врать – подло, а говорить правду – слишком рано. Миллер предложил удочерение в позапрошлый понедельник, готов забрать нас обеих под свою полную опеку. Предложение щедрое, наверное, мне стоит вести себя благодарнее и радоваться, однако внутри меня всё ещё натянуты нервы. Я не могу просто повернуть ключ в замке спальни, отгораживаясь от ребёнка.

Он ведёт рукой выше, заигрывая, и я едва сдерживаю желание согласиться, понимая, что голова мешает телу просто наслаждаться моментом.

– Ну всё. Приехали, – негромко произносит Шон, когда машина плавно замирает у 31-й улицы, в стороне от бурлящего потока Седьмой авеню.

Город за окном кажется громче, чем обычно. Камеры, вспышки, выкрики, чьи-то восторженные визги. Люди, которые не нуждаются в представлении: бизнесмены, банкиры, селебрити – прячут лица от объективов.

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как мохер лонгслива едва заметно щекочет кожу. Сердце всё в том же ритме отбивает чечётку, но теперь в ней меньше паники и больше решимости.

Пора.

Пора выйти не только из машины.

Пора выйти из затяжного молчания.

Я провожу ладонью по юбке, проверяя, на месте ли складки, по пиджаку, ощущая под пальцами плотную ткань – мой личный доспех. Двенадцатисантиметровые шпильки устойчиво упираются в коврик салона.

Для примы это всего лишь другая сцена.

Другой свет.

Другие зрители.

– Готова? – тихо спрашивает Шон.

Нет.

– Да, – отвечаю ему я.

Дверца открывается, и прохладный майский воздух мегаполиса касается щёк, приводя в чувства.

Вот она – моя дорожка из жёлтого кирпича, ведущая прямиком в зону радиации.

И на этот раз я не собираюсь бежать.

6

6

Как и всегда, блистая манерами английского лорда, Шон выходит первым, манерно поправив манжеты сорочки, торчащей из-под пиджака. Обходит машину и, распахнув дверь, протягивает ладонь, помогая мне выбраться. После чего следует едва заметное касание тыльной стороны моей ладони: его губы греют и успокаивают лучше чая с ромашкой и пустырником. Подобная демонстрация трепета – его негласный сигнал: «Я рядом».

Но даже эта нежная забота не спасает от неприятно сгущающегося официоза. У VIP South Entrance (южного входа) нет места случайным прохожим или фанатам в помятых футболках. Под строгим навесом – только чёрные седаны и люди, чей статус считывается по безупречному крою пальто.

Разница между моими воспоминаниями о «Лужниках» и МСГ – колоссальная. Никаких парней с пивом в пластике, норовящих заехать тебе локтем в бок. Здесь царит совершенно иная, рафинированная агрессия.

Пройдя через автоматические двери, суета Манхэттена мгновенно отсекается. Вместо гула толпы – приглушённые голоса охраны и мягкий свет холла. Шон уверенно ведёт меня к лифтам Event Level (самый престижный уровень стадиона), в обход прохода к общим трибунам.

– Мистер Миллер, мисс Меченикова, добро пожаловать, – учтиво произносит хостес, коверкая мою фамилию на американский лад.

В уши бьёт звук лазерного луча, поглощающего данные наших приглашений. А я улыбаюсь: через каких-то три месяца и моя фамилия будет Миллер. Прикрываю глаза, стараясь придать лицу серьёзный вид, но, прокрутив внушительный камень на кольце, улыбка снова расплывается – её не скрыть.

Писк лазерного считывателя перестаёт неприятно резать уши.

– Ты чего? – Шон тоже улыбается игриво, постреливая глазами.

– Фамилию твою примерила.

– И как? – тёплые губы снова касаются тыльной стороны ладони.

– Нравится… И ты нравишься.

Мы входим в кабину просторного лифта, где уже расположились те, ради кого Шон сегодня готов прыгнуть выше головы. В замкнутом пространстве, пахнущем дорогим табаком и селективным парфюмом, концентрация власти зашкаливает. Как и моя мигрень, собственно – каждый раз одно и то же: от резких запахов выносит виски и затылок.

Дейв Ли Нельсон вальяжно подпирает зеркальную стенку, едва заметно кивая Шону – жест достаточно покровительственный. Меня же он удостаивает почти ленивым снисхождением и сальным взглядом, задерживаясь на ступнях, коленях и груди. Хочется прикрыться, но я выдерживаю.

Рядом с ним стоит чета Коэнов и ещё несколько коллег. Все до одной женщины – настоящие хищницы Пятой авеню, затянутые в кашемир стоимостью в небольшую квартиру. Их взгляды тоже приятными не являются – мгновенно впиваются в меня и мой образ, вызывая жжение.

Вместо простого приветствия у нас тут игры в гляделки, рентген в режиме онлайн. Они оглядывают мой костюм так же прицельно, как парой минут ранее были отсканированы наши с Шо QR-коды – от новых лабутенов, красиво сидящих на моих длинных стройных ногах (спасибо профессии), до того, как просвечивается тонкая вязка лонгслива.

В их глазах я – всего лишь дорогой трофей на руке амбициозного Миллера, красивая картинка, у которой нет права на ошибку. Расстроена ли я этим фактом? Не-а, ни чуть.

Двери лифта бесшумно смыкаются, унося нас в самый фундамент арены – в святая святых МСГ. В зеркальном отражении я вижу Шона: он уверенно поправляет запонки, купленные мной в той же лавке С.Т. Дюпон, в которой я когда-то покупала подобные своему отцу. Шон заявил, что это лучший подарок в его жизни. Сомневаюсь, конечно, что это так – и меня сложно за это винить: родители подарили ему По’рше.

Я скучаю по своим…

Так, тормози, Мирка. Нельзя сейчас вспоминать. На тебе не водостойкая тушь.

Напоминаю себе в сотый раз за этот ностальгический день. Мой нервный вздох не остаётся без внимания чуткого Шо – маска успеха на его лице выглядит как никогда триумфально, а едва наши глаза встречаются, он начинает мне улыбаться. Тепло-тепло. Даже моя ледяная рука, зажатая в его, медленно, но верно начинает оттаивать.

Пока лифт несёт нас вниз, я кожей чувствую «коллегиальное» оценивание. Липкие взгляды, скользящие по моим открытым ногам по десятому разу. В их мире одежда – это ценник, говорящий о статусе, а молчание – способ показать зубы.

На уровне, где мы выходим, дышать легче не становится… хотя нет, вру. Тут вонь коктейля из дорогого селектива разбавляет спасительный аромат свежесваренного эспрессо.

Проходя через премиальный лаунж с матовыми стенами и официантами, чьи движения отточены до автоматизма, женская половина нашей делегации уже вовсю делится свежими сплетнями с Пятой авеню, попутно принимая коллективное решение заказать по бокалу премиального игристого.

– Mi-ira, my dear, you're looking quite daring today (Ми-и-ра, моя дорогая, ты выглядишь довольно рискованно сегодня ),– произносит подошедшая уже с напитками для себя и мужа миссис Нельсон, одаривая меня «доброжелательной» улыбкой, в которой тепла не больше, чем в кубике льда, который бармен совсем недавно со звяканьем опустил в бурбон её супруга. – I can see Sean has a real eye for high-return investments. And looking at you tonight, I’m sure Dave will find his arguments... very persuasive (Я вижу, у Шона настоящий глаз на инвестиции с высокой доходностью. И глядя на тебя сегодня, я уверена, Дейв сочтет его аргументы... очень убедительными ).

Я вежливо улыбаюсь в ответ, пропуская мимо ушей её колкость. Внутри всё кипит, конечно.

Пару лет назад Миллер ухаживал за дочкой Нельсонов – не знаю, что там у них случилось: Шон не рассказывал, а вникать желания не было.

Двусмысленное приветствие Пенелопы никак не укладывается в голове. Если бы я не была уверена, что весь присутствующий здесь «прайд» консервативен до мозга костей, я бы прямо сейчас засомневалась: не являются ли члены «благочестивого» семейства Нельсонов фанатами закрытых свингер-пати? Уж больно фраза миссис Н смахивает на недвусмысленный намёк. Словно она лично даёт добро своему муженьку на дегустацию моего «благородного мясца».

Брр… Бред же. Шон никогда этого не допустит – это всё игра моих расшатанных нервов.

Пальцы крепче сжимают «VOGUE». Мне безумно хочется треснуть им по лицу эту самодурку. Прямо здесь, под прицелом камер и оценивающих взглядов местных сливок общества.

Эти женщины даже не догадываются, что под моим «рискованным» нарядом спрятано нечто поважнее кружевного белья. Которое, видимо, и стало соринкой, влетевшей в глаз миссис Н и остальных. Я не страдаю избытком самомнения – я просто умею считать, и в этом зале сочетание стати, лица и острого ума делает мой вес критическим. Конкуренции нет.

Есть почтенные дамы с плывущими силуэтами и лицами, натянутыми до предела умелыми руками косметологов. Есть звонкие «модельки», чей интеллектуальный максимум – выбор заправки к салату. Единственная, кто мог бы составить мне партию, – двадцатилетняя Ингрид Нельсон, но она, на мой взгляд, ещё слишком «зелёная». В её глазах – капризный блеск избалованного ребёнка, а не мудрость женщины, знающей цену каждому своему шагу. Может, поэтому у них с моим Шо не вышло: ему женщина нужна рядом, а не девочка.

Пока хищницы сканируют глубину разреза на моём бедре, я уже просчитала их на три хода вперёд. И это – оружие поопаснее разреза на юбке.

Они видят лишь обёртку, которую хотят разодрать, не предполагая, как на самом деле мне плевать на их мнение. Так что удачи, Пенелопа, не сломай только свои наманикюренные коготки.

Шон не даёт мне задерживаться у бара – и слава богу. Свой красивый резной «рокс» синего Джона Уокера я успеваю урвать. А участвовать в сомнительных разговорах со светскими хищницами желания нет. В первую очередь я здесь ради Миллера. А его цель – наша ложа, где уже размещается мишень моей амбициозной пары.

Шо ведёт меня туда с решимостью слона, идущего к водопою, прикрытой лоском безупречного кроя и аурой человека, который привык брать от этой жизни всё. Мы устраиваемся так близко к октагону, что кажется, будто можно дотянуться рукой до стальной сетки и почувствовать её холод.

Стоит нам войти в зону размещения, как пространство вокруг взрывается. После стерильной, почти кладбищенской тишины холла на меня обрушивается слепящий свет прожекторов. Удар такой силы, что, кажется, можно повредить сетчатку. По ощущениям, в моём случае это тянет на полноценную электроофтальмию – иначе как объяснить, что в глазах резко темнеет, а когда проясняется, всё плывёт, как от яркой сварки, вспыхивая картинками из прошлого.

Это мерзопакостное ощущение песка под веками мешает жить. К сказочным ощущениям «Сахары» в глазах добавляется семимильный, превращающий мой мозг в манную кашу гул тысяч голосов. Здесь, внизу, этот звук ощущается не только барабанными перепонками, но и пугающей вибрацией в самой груди.

– Смотри, – шепчет Шон, склонившись к моему уху так близко, что его дыхание обжигает. – С этой точки ты увидишь каждое движение. Буквально каждый вздох бойцов.

По телу простреливает озноб. Спасибо, конечно, дорогой. Но вообще-то мне этого не хочется – я бы с большим удовольствием посмотрела мультик про Ральфа с дочкой и Ли дома, поедая мороженное.

Опускаясь в шикарное на вид кресло, начинаю шипеть по-кошачьи. Хохочу про себя, включая режим «пафосной сучки»:в этих дорогущих креслах из кожи ещё нерождённых телят вообще предусмотрен подогрев задницы?За те деньги, что они запрашивают за пропуск, могли бы сделать переключатель. Такое ощущение, что их умышленно охладили перед началом поединков. Наверное, чтобы у какого-нибудь толстосума не задымился зад от прогоревшей ставки .

Коллеги Шона уже расположились рядом, перебрасываясь цифрами и прогнозами. Мой отец – крупный бизнесмен, подобные разговоры для меня обыденны. Как правило, я честно пытаюсь вникнуть в их мутные схемы, чтобы поддержать Шо, но только не сегодня – меня и так штормит от стресса к предвкушению.

Весь мой внутренний мир сужается до размеров восьмиугольника. Мы и правда сидим так низко, что я вижу каждую нить на канвасе и мельчайшие брызги воды, разлетающиеся от полотенец бойцов прелимов.

За счёт бесконечной трескотни шальных львиц с бокалами ненавистного мне просекко получается вполне успешно игнорировать то, ради чего мы здесь собрались. Ну не могу я смотреть на этот трэш. Не могу – и всё равно поглядываю.

Сердце предательски пропускает удар, когда арбитр на своём птичьем языке объявляет «захват на канарейку».

Кажется, моё кресло кренит вместе со мной. Вспышки прожекторных лучей, продолжая жечь сетчатку, рисуют перед глазами голографическую проекцию – чёткую, жестокую, вырванную из памяти. Я снова вижу тот бой Матвея. Вижу, как Туршанов берёт его на этот самый болевой, и икры сводит судорогой уже у меня. Этот икроножный захват – адская штука, я слишком хорошо помню лицо Матвея в ту секунду.

Память – злая тварь. Когда-то я точно так же сидела в первом ряду в состоянии «за пять минут до микроинсульта», готовая рвануть в клетку закрывая любимого мужчину собой от этой боли.

– Смотри, как технично взял! – восторженно шепчет Шон, но я его почти не слышу.

Я чувствую, как мелкая нервная дрожь переходит в полноценный, неконтролируемый тремор. В дело вступает мой внутренний арбитр, отсчитывая секунды до конца моего спокойствия.

Где-то там, за этой сеткой, скоро появится Лёшка – его выход должен быть следующим.

Во время первых нескольких кардов наша компания развлекалась как могла: от обсуждения котировок до выбора ресторана для следующего съезда бомонда. Но стоило Шону —ох, и влетит же этому засранцу, когда мы останемся наедине! – как бы невзначай вбросить новость о моих дружеских связях с Уваровым, как вечер перестал быть томным.

– Mi-ira, darling (Ми-и-ра, дорогуша ), – Пенелопа подаётся вперёд, и я почти физически ощущаю холод её бриллиантов. – So, this Russian boy... he’s a close friend of yours? Sean mentioned you two practically grew up together (Итак, этот русский мальчик... он ваш близкий друг? Шон упомянул, что вы двое практически выросли вместе ).

Насчёт «выросли вместе» Шон, конечно, загнул для красного словца. С Лёшкой мы познакомились в тот год, когда я прилетала в качестве новой примы Большого театра. Мы как-то сразу поймали одну волну – до сих пор иногда перекидываемся парой фраз в соцсетях. Хороший и талантливый спортсмен, боец в полулёгком весе.

Тогда наше общение было моей любимой игрой на выживание. Лёша шутил, я смеялась, а Матвей… Матвей скрипел зубами в тени, выжигая нас взглядом.

Маленькая, глупая Мирослава. В то время мне казалось, что нет ничего важнее возможности танцевать и смотреть, как Аристов медленно закипает от ревности. Шесть лет разницы тогда казались пропастью, которую я отчаянно пыталась закидать провокациями.