Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Наше вечное противостояние, соревнование «кто кого первым уничтожит» – это был мой личный концентрат кислорода. Я заставляла его гореть, не понимая, что в этом пламени первой истлею сама.
–You simply must introduce us after the fight (Вы просто обязаны представить нас после боя ), – продолжает Пенелопа, не дожидаясь ответа. – Dave is quite fond of such... talents. He called the boy a diamond in the rough (Дейву очень импонируют такие… таланты. Он назвал этого мальчика самородком ).
Стоит этой женщине открыть свой «ля клозет», как оттуда веет чем-то нечистоплотным. И дело даже не в её фаянсовой кладке во рту, которую она ошибочно принимает за голливудскую улыбку, а в самой сути её слов. Двусмысленные намёки Пенелопы заставляют всерьёз усомниться в хвалёном консерватизме их семьи.
Режим «пафосной сучки» в моей голове работает на полную мощность. Но жалостливый, почти умоляющий взгляд Шона срабатывает как стоп-кран моего характера.
– Of course (Конечно ), – выдавливаю я, чувствуя, как лицо стягивает сухая маска вежливости. – Provided he's still able to talk once it's over (При условии, что он всё еще сможет говорить, когда всё закончится ).
7
7
Вот он – момент истины.
Выход Лёшки.
Я заставляю себя дышать, впиваясь ногтями в ладони до крови. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка сейчас не выдержит. Изнутри поднимается жар, но пробирающий до костей холод от климат-контроля зала успешно его тушить. Каждая клетка моего тела напряжена до предела – всё, что я надевала как броню перед «прайдом» и «рыжим лесом», больше не защита, а лишь тщетная попытка удержать себя.
Все эти годы я ждала мечтая о возможности оказаться рядом, чтобы обнять, надышаться родным запахом и, наконец, зарыть нашу холодную войну, щедро присыпав землёй. Я до мельчайших деталей репетировала немой диалог. Представляла, как он выйдет следом за Уваровым в своей старой тренерской олимпийке – суровый, родной, самый лучший на свете дедушка.
Моё присутствие – личный сюрприз. Моя просьба о прощении – без слов.
Усилившийся гул, предвещает появление бойцов. Я радостно подскакиваю на месте, заметив Лёшку и трёх широкоплечих парней в чёрном – это его секунданты. Дальше – один из тренеров, его я помню, а напротив, видимо, катмен. Делаю глубокий вдох, замечая мужчину с заложенными за спиной руками. Жаркая волна спускается по спине, когда команда Лёши замирает у входа в октагон, воздух в моих лёгких превращается в битое стекло.
Вместо сгорбленной фигуры дедушки на свет выходитон.
Время не просто замедляется – оно застывает липкой смолой.
Матвей. Андреевич. Аристов.
Все та же пружинистая, хищная походка, которую я узнаю среди миллиона. Каждый его шаг – ионизирующий импульс, лишающий меня самой жизни. Чёрная футболка с логотипом команды подчёркивает каждый мускул, каждую линию тела, которую я когда-то изучила губами наизусть. Лицо заострилось, стало суровее – из него вытравили всю мягкость, с которой он когда-то смотрел на меня.
Пульс бьёт в виски тяжёлым молотом.
Это невозможно. Где дедушка? Почему вместо него – мой персональный энергоблок под номером четыре?
Господи, были же знаки… Клатч, розарий, весь этот день, пропитанный воспоминаниями, о которых я запрещала себе думать несколько последних лет. Вселенная весь день отвешивала мне подзатыльники, а я, идиотка, надеялась на чудо?
Матвей вскидывает голову, оглядывая трибуны. И я мгновенно мечтаю слиться с обшивкой кресла, стать такой же безжизненной, как кожа этих несчастных телят. Вжимаюсь в сиденье с такой силой, будто могу просочиться сквозь него в глубь металического каркаса. Дыхание сбившееся, на дне желудка сжимается узлом, ноги дрожат ему в такт моей усилившейся тахикардии. Почему именно сейчас, когда я только научилась жить счастливо и без него?
Хвала всем богам октагона! Мой личный «энергоблок» отворачивается и, сделав несколько шагов, замирает у самой сетки, проверяя экипировку Лёши. Этой заминки едва хватает на перегруппировку. В его движениях столько уверенной, спокойной силы, что перед глазами начинает плыть мир в зыбкой дымке. А потом, словно почувствовав мой лихорадочный импульс, Аристов медленно оборачивается как раз в тот момент, когда Шон, приобняв, шепчет:
– Где твой дедушка, детка, он не приехал?
Моё бедное сердце, кажется, сейчас взорвётся от безошибочно врезавшегося в меня взгляда цвета раскалённого, почти чёрного шоколада. Помню, как в «прошлой жизни» смущённо смеялась от его слов о чуйке на моё присутствие, – он меня своей кожей чувствовал. Сейчас наличие такой его способности смеха и радости не вызывает.
В VIP-зоне полумрак. Я скрыта за ширмой из гостей и дорогим лоском своего наряда, но для Матвея этих преград не существует. Его взгляд сканирует ряды, как прицел снайпера, и останавливается на мне.
Бах… Бах… Ба-бах…
Разрыв.
Внутренняя птица-колибри, которую я считала мёртвой, внезапно совершает судорожный взмах крыльями, возвещая о чудесном, блин, воскрешении.
Мужские пальцы, сжимающие край сетки, белеют, будто он готов вырвать стальные прутья из каркаса октагона.
Надеюсь, он не мою шею сейчас представляет.
Весь его облик кричит о ярости и боли, которую я ему причинила, запачкав нашу общую жизнь враньём. Желание задушить было бы вполне логичным.
В отличие от оживившихся мужчин и их спутниц по правую от меня руку, он смотрит на меня не как на «украшение» Шона. Он видит женщину, которая его предала. Взгляд Аристова на мгновение смещается в сторону Шона, испепеляя его ледяной ненавистью. Матвей клеймит его как чужака, посмевшего прикоснуться к его собственности.
Знал бы Аристов, как долго я приходила в себя после нашего с ним разрыва, как тяжело было перевернуть эту страницу. И вот опять он…
Между нами всего несколько метров, а пропасть – в один високосный оборот лжи.
Шон восторженно кричит мне на ухо, поглаживая по колену, но я не чувствую его рук. Вижу только, как желваки на лице Матвея перекатываются под кожей, глаза темнеют, достигая критических ста процентов горечи. Он кривит губы в жёсткой усмешке.
Было время – мы понимали друг друга без слов.
И если я не утратила этот навык, готова поклясться – его взгляд сейчас произносит всего два слова:
«Попалась, жвачка».
Я ощущаю, как внутри меня запускается необратимый полураспад: жар, холод и страх перемешиваются в критическую массу. Реальность теряет плотность, и всё – зрители, голоса, огни – проваливается в небытие. Остаемся только мы, он и я, в зыбком пространстве между прошлым и настоящим.
– Oh, look at that eye candy! (О, посмотрите, какой красавчик! ) – раздаётся тихий, почти шепчущий голос слева. Ингрид, судя по её заинтересованной улыбке, в которой сквозит та самая ветреная «зелёная» самоуверенность, уже готова выдвинуть свои притязания на Матвея. Её радость вызывает у меня настоящую аллергию, а эта улыбка до колик бесит.
– Who is he? Do you know him, Me-e-ra? (Кто это? Знаешь его, Ми-и-ра? ) – протягивает она, отвратительно коверкая моё имя. – I just can’t tell: is he staring at you, or did I catch his eye? (Просто понять не могу: на тебя он так смотрит или я ему приглянулась? )
Я сжимаю обивку у края кресла, пытаясь сосредоточиться.
Ну как тебе сказать, девочка…
Сердце бьётся так, что, кажется, готово вырваться наружу. Каждый вдох выжигает слизистые. Я ловлю очередной, не предвещающий ничего хорошего взгляд Матвея и понимаю, что для него нет ни Ингрид, ни VIP-зоны, ни многотысячной публики – есть только я.
– I have no idea who you're talking about. Someone from Alexey’s team? (Не понимаю, о ком ты. Кто-то из команды Алексея? ) – бормочу, кося под слепую дурочку. Слова кажутся жалкой попыткой вернуть себе контроль. И ещё я испытываю укол ревности. Ингрид молода и красива, а главное – абсолютно свободна.
– He’s looking right at us! Can’t you see him? (Он смотрит прямо на нас, ты что, не видишь? ) – с возмущением произносит Ингрид, и в её интонациях проскальзывает смесь удивления и озорства. – Yes, exactly! Right there! He’s staring straight at us! (Ну да, точно, вон же! Прямо на нас! )
Матвей отворачивается к бою, но я кожей чувствую: невидимый капкан захлопнулся. Кажется, за детские годы, проведённые бок о бок, я и сама научилась чувствовать его каждой клеткой. Так вот, сейчас все мои поры предупреждающе вибрируют, транслируя его ярость, голод и обещание новой игры, правила которой мне никто не сообщит.
Охота началась, и я, чёрт возьми, даже не знаю, чего в нём сейчас больше: желания уничтожить меня за предательство или содрать с меня всё, включая кожу.
Сегодня в клетке заперты именно мы.
И я понимаю: нет выхода ни для боя, ни для бегства.
8
8
Время превращается в рваный монтаж. Я едва успеваю фиксировать вспышки: глухие удары тел о настил, хриплый рёв трибун и тяжёлый, парализующий взгляд Матвея, который он не снимает с меня даже стоя у самой сетки.
Шон продолжает медленно поглаживать моё колено, но это прикосновение кажется чужеродным, лишним. Вдобавок сидящая рядом со мной Ингрид вся извелась, пожирая Аристова глазами.
Гул финала взрывает пространство. Пять раундов пролетели в каком-то лихорадочном помутнении – я не успела даже моргнуть как все закончилось.
Но прежде чем получается прийти в себя и собраться, Шон резко поднимается, крепко сжимая мою ладонь.
– Идём, Ми. Нужно поздравить парней, – он уверенно тянет меня сквозь толпу, прямо туда, где в паре метров за стальными прутьями замер тот, от кого я так отчаянно пыталась скрыться на другом конце океана.
– Шо, мы не можем, есть регламент. Нас просто не пропустят.
– Пойдём, детка, я всё решу! – заверяет меня жених, хотя я прекрасно знаю, что ничего у него не выйдет. – Это было легендарно!
Просияв, как бриллианты Пенелопы в свете софитов, Шон тащит меня к победителю. Его ладонь на моей талии жжётся весь путь вниз, к самому подножью октагона. Я же при этом чувствую, как мои двенадцатисантиметровые шпильки вязнут в мелком ворсе ковролина будто пытаясь отсрочить неизбежное или даже предотвратить фатальное.
Здесь, у самого клетки, даже воздух другой. Тяжёлый, пропитанный потом, металлом и каким-то первобытным, пугающим торжеством. Рефери уже вскинул руку Лёшки вверх. Мой друг – с глубоким рассечением на губе, тяжело дышащий, но светящийся изнутри – находит нас в толпе.
Его кроет адреналином. То ли победная эйфория вышибла предохранители, то ли соперник в последнем раунде слишком сильно приложил по голове. Других объяснений почему Лёшка вдруг плевать хотел на протокол и правила, не нахожу. Он бросается к сетке, впечатывается в стальные прутья всем телом, пытаясь прорваться к нам как можно ближе.
Наверное, со стороны это выглядит странно. Камеры слепят сотней вспышек. Всё кажется нереальным. Как под гипнозом подхожу ближе протягивая к Лёше пальцы– секьюрити расступаются никак не препятствуя нарушениям. И когда между нами остаётся меньше десяти сантиметров, на плечо Лёшки опускается массивная рука, которую друг тут же, поморщившись, сбрасывает.
Пары секунд хватает, чтобы узнать обладателя конечности.
Знакомая форма ногтей, рисунок вен, тон кожи.
Завожу глаза за спину Лёшки и замечаю, как Матвей рядом подбирается, словно хищник перед прыжком. По глазам вижу: первый порыв – рвануть навстречу, сокрушить ограждение, ответить на этот безумный драйв. Я почти физически ощущаю, как в нём закипает тёмная, не знающая правил сила.
Сердце замирает:если он сейчас сорвётся – рухнет всё.
Потому что я…Отвечу ?
Но дисциплина оказывается сильнее зверя. Нужно отдать должное – этот пёс надрессирован лучше всех других питомцев дедушкиного «приюта».
Застывший на полушаге Матвей. Подает короткий, резкий жест —«жди» . Одним движением, холодным и властным, он осаживает Лёшку – как мастер, приученный к контролю годами. В этом мире правила написаны кровью, и он знает их цену лучше многих.
Лёшка замирает, вцепившись пальцами в сетку, не поддаётся приказам… тренера? Капли пота градом катятся по его лицу на настил.
А я ощущаю на своём плече тяжёлую, руку того, кто купил себе право не соблюдать никаких правил. В VIP-ложе «нельзя» не существует – здесь всё продаётся. И этот контраст – ледяной выдержки Матвея и вальяжной вседозволенности мужчины рядом со мной – режет по живому, заставляя дышать через раз.
– Мира?! – в голосе друга столько искреннего, почти детского восторга, что я на секунду забываю обо всех масках.
Плевать, что Лёшка в крови и поту, а на мне практически вся одежда белая. Я об этом слабо думаю. Накрываю ладонью его руку, специально игнорируя недовольства Аристова. Если и он не разучился понимать меня без слов – пусть считывает мое:«катись к чёрту, мудак».
Сплетаю просунутые сквозь ячейки сетки пальцы.
Испачкаюсь – и ладно.
Это же Лёшка. И он действительно рад мне.
Он прижимается лбом к металлу, разделяющему нас, и я кожей чувствую его сбивчивое, горячее дыхание.
– Я глазам не верю… Кошечка, это правда ты! – выдыхает он.
В этой близости сквозь сталь прегородки столько тепла, что в горле встаёт ком. Приятно знать, что не для всего дедушкиного клуба я дезертир. Это почти болезненное облегчение.
Длится оно, правда, недолго.
Чувствую, как за его спиной вновь нависает Матвей.
Во второй раз Аристов не подходит вплотную. Он стоит в паре шагов, медленно, с методичным изяществом наматывая на кулак окровавленный бинт. Его взгляд буквально пригвождает меня к сетке. Он видит, как я сжимаю пальцы Лёшки, видит наше единение – и я почти слышу, как среди какофонии звуков закипает ещё и ярость.
Моя язвительная натура очень хочет предложить ему остудить задницу на сиденье в представительском классе.
Матвей всегда был патологическим собственником. Он не выносил чужих рук на мне – даже если это были руки моего старшего брата Кима. И ладонь Шона на мне вдруг начинает жечь сильнее. Моё тело в одну секунду признало своего истинного хозяина, и, к моему беснующемуся негодованию, это не мой жених.
– Мира, – Лёшка облизывает пересохшие губы. – Подожди меня у раздевалки минут пятнадцать, ладно? Сейчас закончим с этими и выйдем.– он указывает в ожидающих его с камерами и микрофонами мужчин —Я просто охренеть как рад, котён!
Киваю, не в силах вымолвить ни слова под прицелом глаз, вряд ли разделяющего этот восторг Матвея. И напрягающегося рядом Шона.
Одно из качеств, за которые я ценю Миллера, – его чуйка. Уловив, что в деле «свои», он виртуозно отсекает лишних. Деликатно отправляет Нельсонов, Коэнов и остальную братию в сторону бара – наблюдать за лизоблюдством Пенелопы в этот момент то ещё удовольствие, – сам же увлекает меня к служебному входу. Лишние уши нам ни к чему.
В пустом коридоре пахнет бетоном и медикаментами. Здесь разница между МСГ и «Лужниками» ощутима не меньше: светлее, чище, никаких кабелей под ногами.
И я здесь – другая. Мне больше не нужна опора, чтобы держаться на плаву. Или дело в том, что тогда я умирала от страха за совсем другого?
За своего бойца…
Металлическая дверь в конце коридора с жалобным писком влетает в стену. Команда Лёшки шествует во главе с «чемпионом», замотанным во флаг.
Улыбка сама собой растягивает губы. Он буквально подлетает ко мне, и я рефлекторно тянусь навстречу, готовая к объятиям, но в последний момент он резко тормозит. Взгляд падает на мой белый пиджак.
– Чёрт, Мира… – он неловко замирает, держа руки на весу. – Ты же в светлом. Я тебя сейчас так измажу, – не отстираешься.
Ответить, что мне плевать на вещи, я не успеваю – из-за его плеча выходит Матвей.
Он проходит мимо, глядя сквозь меня, как на пустое место. Как на досадную помеху в узком коридоре.
Нет, я конечно не ждала признаний в любви и рассказов о тяжёлой жизни без моего присутствия, но эта демонстративная холодность отзывается резким пощипыванием в носу и желанием пустить обиженную слезу.
Не поймай я его секундный взгляд, упавший на ладонь Шона, бережно придерживающую мой локоть, решила бы, что та «вечность» в его глазах у октагона мне просто привиделась.
Но нет.
В этом коротком, ледяном взгляде было столько тёмного обещания, что у меня перехватило дыхание.
Лёшка наконец замечает рядом со мной мужчину, стоящего слишком близко. Настолько, что даже недалёкому человеку станет ясно – у него на это есть все права.
– Лёш, познакомься. Это мой молодой человек – Шон, – поспешно вклиниваюсь я в затянувшееся молчание.
Не понимаю, почему не представляю его как своего жениха.
Шон тут же делает шаг вперёд, расплываясь в своей фирменной «миллионной» улыбке, и протягивает руку.
– Потрясающий бой, Алекси’й! Мои поздравления. Весь наш сектор стоял на ушах после финального захвата.
– Спасибо, – Лёшка жмёт руку в ответ, всё ещё немного дезориентированный, но искренне сияющий. – Рад знакомству. Мира, вау, сегодня потрясающий день! Я победил, ты здесь… Мотя, ты знал? – очевидно, что «Мотя» не знал. – А Константиныч? Вот ведь конспираторы. Никто ни слова не сказал!
Матвей молчит, продолжая изучать ситуацию со стороны. Стоит в паре шагов, скрестив руки на груди. Клянусь, я вижу, как в его глазах черти костры разжигают и они вспыхивают изнутри.
В этой глубине цвета горького шоколада нет места пощаде – только подгорающий контроль и предчувствие скорого взыскания, безжалостной расправы.
– Хоть кто-то был в курсе? – с наигранным возмущением вопит Лёшка.
– Я сама узнала, что ты выступаешь, за пару часов до боя… – пауза затягивается, и мне становится не по себе от концентрации мужского внимания. – Слушай, Лёш… – перевожу взгляд на победителя, стараясь придать голосу непринуждённость. – Шон здесь с партнёрами. Один из них, Дейв Нельсон, твой ярый фанат. Ты не против, если мы пересечёмся на пару минут? Это важно для бизнеса…
Лёшка машет рукой, стирая пот со лба:
– Да какие пару минут, кошечка! О чём ты? «Спартанцы» едут на танцы! Погнали все вместе на афтерпати, – он кивает на команду за спиной, мгновенно переключаясь на «ты». – Шон, бери своих партнёров, жён, кого там ещё… Места хватит всем.
Шон на мгновение замирает – такая удача сама идёт в руки. Он бросает на меня быстрый победный взгляд: «Сделано!».
А я чувствую, как в животе завязывается тугой, тянущий узел.
Медленно перевожу умоляющий о помощи взгляд на свою вечно кровящую мозоль – Матвея.
Ему ведь должно быть тошно дышать со мной одним воздухом?
В прошлом он это чётко дал понять.
Но Аристов молчит. Смотрит в упор, и из этой шоколадной бездны на меня скалятся его черти.
Он не собирается вмешиваться.
Кажется, идея выводить меня из себя и заставлять чувствовать дискомфорт его только забавляет.
Он принимает вызов с кривоватой улыбкой.
И для меня в этом проявлении заготовлено нечто похуже ненависти.
9
9
Лаундж на крыше небоскрёба встретил нас обволакивающей полутьмой и приглушённым джазом. Здесь всё подчёркнуто «дорого-богато»: мягкий свет янтарных ламп, тяжёлый бархат диванов и невероятный вид на ночной город, раскинувшийся за стеклом словно россыпь мерцающих страз на платье танцовщицы театра.
Сегодня мы с Шоном – единственные живые мостики между этим рафинированным бомондом и «русскими медведями». Со стороны парней один боец честно пытался предложить свои услуги переводчика, однако его произношение – чистая катастрофа. Матвей, демонстративно игнорируя английский, просто молчит; для него этот язык – пустой шум. Лёшка активно пробует наладить контакт, но быстро сдаётся, оставляя нас с Шоном в роли официальных толмачей этого вечера.
По крайней мере, я так думала, пока Ингрид Нельсон не решила явить миру свои «таланты».
Юная мисс грезит Россией и усердно зубрит русский. Правда, её лингвистический навык заточен под весьма специфические задачи. Глядя на то, как она вьётся вокруг Аристова, кажется: произношение она оттачивала не с репетиторами, а по видеоурокам с пометкой «18+», где главная тема – не грамматика, а анатомия. Она выгибается перед ним, мурлыча русские слова – в её исполнении наш язык звучит не как средство общения, а как приглашение в спальню.
– Мистер Аристов, вы так… те-е-ехнично… – Ингрид старательно выжимает из себя русские слова, придвигаясь к Матвею настолько близко, что между ними не пролезет даже золотая безлимитка её папочки.
Не знаю, возможно ли такое физически, но клянусь – я ощущаю пульсирующую боль прямо в черепной коробке. У меня натурально болят мозги от её ударений. А я, между прочим, прожила эволюцию языкового развития Шо и Ли. Даже моя маленькая дочь говорит лучше.
Я очень скучала по дому, и однажды, чтобы я не чувствовала себя в изоляции, Лиам просто взялся за изучение русского. Шону он тоже дал крайне дельный совет – ещё на этапе ухаживаний за мной. Возможно, именно это и стало тем самым рычагом, сработавшим на меня.
Помню, как мой всегда безупречный, манерный Шон вдруг отставил бокал и, чуть заикаясь от старания, прошептал комплимент на чужом для него языке. Это было чертовски нескладно, мягко и так интимно, что у меня перехватило дыхание. В тот момент его акцент стал для меня самым сексуальным звуком в мире.
На фоне того искреннего усилия Ингрид со своими «уроками анатомии» выглядит просто жалко.
К разложению одного из важнейших органов примешивается закладывание ушей. Ещё чуть-чуть – и глаз начнёт дёргаться в такт её фальшивому придыханию.
Стоически выдерживаю эту пытку. Запрещаю себе реагировать на раздражающие выпады юной мисс Н. То, как она жадно облизывает взглядом Матвея, не оставляет сомнений: её решение – закончить вечер именно этим десертом.
Забавная, ироничная рокировка: когда-то Шон предпочёл ей меня, и сколько бы она ни убеждала, что всё в прошлом, её взгляды до сих пор полосуют мою левую руку с ненавистью и завистью. А теперь она, сама того не ведая, пытается отбить у меня Матвея.
Хотя… стоп.
Кого «у меня»?
Аристов мне не принадлежит. Мне на него вообще плевать – пусть забирает вместе с столичным гаремом. Он – чужая территория, о его досуге пусть печётся Настя. Последние сплетни в сети кричат о том, что они всё ещё идеальная пара.
Но самое паскудное во всей этой мизансцене – сам Матвей.
Он не отодвигается. Позволяет Ингрид сокращать дистанцию до критической, лениво цедит виски и смотрит при этом на моё бра. Прямо поверх её светлой макушки.
Его взгляд – как вызов, как немой вопрос:
«Ну что, Мира, долго ещё будешь играть в безразличие?»
Сто процентов горького шоколада, замешанных на нескрываемом любопытстве.
Он не пытается прятать издевательское выражение лица, буквально упиваясь моей судорожной попыткой сохранить своё.
А ещё рядом сидящий Шон, довольно щурясь, поощряет этот словесный балаган. Пенелопа и Дейв со своим «высокоморальным отношением» к окружающим упускают из вида поведение своего чада. Или их консерватизм на них самих не распространяется? А может, считают, что Ингрид таким образом «налаживает мосты», ну и что мосты эти прокладываются прямиком в ширинку взрослого мужчины старше её на десять лет.
Расспросив Матвея и, видимо, впечатлившись его потенциалом, Дейв загорается идеей спонсорства. Он с энтузиазмом расписывает Аристову перспективы переноса тренировочного лагеря в Штаты.
Я слушаю этот деловой трёп, возводя молитвы, чтобы не произошло страшного.
Шон сияет – для него это сделка века, приобретение друга в лице Дейва за счёт моих связей с русскими бойцами. В то время как для меня его идеальный пасьянс складывается в катастрофу.
Если Матвей согласится – он будет рядом. Долго. Постоянно.
Боже… Эмми, что будет, если он узнает о ней?
Паника перекрывает воздух. Мне очень страшно.
Поймав мой взгляд поверх головы прилипшей к нему Ингрид, Матвей излучает торжество хищника, который ещё не нанёс удар, но уже смакует вкус будущей победы. Он не спешит с ответом, он медлит, наслаждаясь моим немым бессилием.
Этот его прищуренный взгляд – мой приговор, который он подпишет, как только вдоволь натешится паникой.
– Разумеется, мистер Нельсон возьмёт все расходы на себя. Машина, квартира, – Шон переводит слова вошедшего в азарт Дейва с каким-то лихорадочным задором. – Медиа, контракты… всё, что пожелаешь.
– Как заманчиво. Могу я подумать? – баритон Матвея звучит низко, почти лениво.
– Nothing to think about, my boy! (Чего тут думать, мой мальчик! ) – кончики ушей Шона розовеют, а я едва не захлёбываюсь глотком минералки. Газ бьёт в нос, вышибая слёзы. – I see my daughter’s interest. All in all, I wouldn’t mind having a son-in-law like that (Я вижу интерес моей дочери. В целом, я бы не возражал против наличия такого зятя. ). – посмеивается он, добавляя более серьёзно нам с Шо: – Translate it word for word, Miller (Переводи слово в слово, Миллер ).
Внутри всё обрывается.
Почему меня это вообще цепляет?
Мы друг другу никто. Я замуж выхожу в конце лета. Между нами пропасть глубже Гранд-Каньона, а Матвей – взрослый мужчина с определёнными потребностями. Не Нельсон – так кто-то другой. Сколько у него было таких «Ингрид» за эти годы, Мирка? Чего ты бесишься?..
Матвей молчит, лишь изредка кивая. В его взгляде столько сытого превосходства, что по коже стройным маршем мурашки сходят. Его ни капли не смущает, что Нельсон, по сути, предлагает ему роль элитного домашнего питомца. Он не пресекает этот флирт. Не осаживает Дейва за его тошнотворную прямолинейность. Наоборот – подыгрывает всему, что заставляет меня закипать.
Он ловит каждое моё движение со смешками и мерзкими улыбками. Матвей слишком хорошо меня знает. Знает, что я сейчас на грани, вынужденная сидеть в паре метров и наблюдать за этим актом публичного соблазнения «по-нельсоновски».
Пенелопа что-то оживлённо щебечет, Дейв заливается смехом, отмахиваясь от рабочих вопросов Нила, а я замираю. Смотрю, как Ингрид «случайно» касается предплечья Матвея. Как она без тени стеснения ведёт пальчиками по его рукам, по груди, прощупывая рельеф мышц под тканью.
В груди начинает противно, по-живому саднить. Хочется содрать её руку с его кожи, но я лишь сильнее вцепляю пальцы в собственный локоть.
– Get me a Prosecco (Организуй мне просекко ). – Ингрид щёлкает пальцами в воздухе. Высокомерно, по-хозяйски, проверяя персонал на дрессинг.
Ситуация – обнять и плакать. У Аристова будет хоть одна женщина, пьющая что-то, кроме этой кислой бурды?
Когда очередь доходит до меня, я не успеваю и пискнуть. Выбор делает Матвей, вновь ставя меня в неловкое положение. Диктует заказ с такой ледяной уверенностью, будто мы всё ещё делим одну постель, а не четырёхгодичную пропасть.
– «Курвуазье ХО», – он переводит на меня тягучий взгляд, обозначая пальцами двойную порцию.
Рядом сидящий Лёшка начинает хохотать. Он единственный за столом, посвящённый в наши отношения.
– Всё верно, Мирослава?
Вопрос риторический, и ответ ему не нужен – он забивает им сваю, демонстрируя всем, а прежде всего моему жениху, что знает мои предпочтения на уровне инстинктов.
Я киваю, как загипнотизированная, не в силах отвести глаз. И только когда Матвей возвращает всё внимание Ингрид, до меня доходит: я собиралась взять виски.
Когда приносят заказ, Ингрид с жадностью прикладывается к бокалу. Хочется поморщиться – все его подстилки пьют одно и то же. Словно их штампуют на одном заводе.
Это не ревность, нет. Это просто сухая констатация. Ревность в моём случае непозволительна. Матвей всё равно исчезнет из моей жизни. Снова.
На протяжении всего вечера улыбка не сходит с моего лица. Кажется, губы застыли в этом положении навсегда – хорошо, что есть челюстно-лицевая хирургия, если что, мне помогут.
Я улыбаюсь и когда Ингрид отпускает очередную двусмысленную шуточку на ломаном русском – всё. Мой лимит исчерпан. Предохранители горят, и этот запах палёной проводки уже ничем не скрыть.
Пенелопа смеётся, Дейв хлопает Лёшку по плечу, а границы между дорогими пиджаками и потными футболками окончательно размываются под воздействием премиального алкоголя. Янтарная и прозрачная жидкость льётся щедро – за счёт элитного «прайда». Мои уставшие скулы бьёт судорога, мозг превращён в желе.
Выпиваю залпом двойную порцию некогда любимого коньяка, с грустью понимая – третья будет лишней. Я почти готова ныть, как маленькая девочка на кассе, выпрашивая свою конфету. Только вместо конфеты – такси до дома.
Казалось бы, хуже быть не может. Но ровно за секунду до того, как я решаю сдаться, Пенелопа совершает невозможное с точки зрения логики, географии и банальной физики. На мою Чернобыльскую АЭС внезапно падает тектоническая плита, на которой уютно расположились Хиросима и Нагасаки, окатывая меня ударной дозой новых изотопов.
– Matvei, we’re simply fascinated by you and what you do (Матвей, мы просто очарованы вами и тем, что вы делаете ), – Пенелопа подаётся вперёд, бесцеремонно вклиниваясь в личное пространство Аристова, подобно дочке. – How long of a consideration period do you require? Will you be remaining in the States? (Как долго длится период обдумывания, который вам требуется? Останетесь ли вы в Штатах? )
Ингрид тут же пытается перевести вопрос на свой манер:
– Мистер Ари’стов… фи… планируете жить с нами?
Она заглядывает ему в рот, надеясь на утвердительный ответ. Я же, как можно незаметнее, качаю головой, надеясь, что именная миска и жетон на ошейнике Аристов на себя примерять не даст.
А именно так звучит всё предложенное.
Шон, заметив замешательство на лицах окружающих от «талантов» юной мисс, мягко перехватывает инициативу, дублируя вопрос на более чистом русском.
Улыбка на губах Матвея становится осязаемо острой – и адресована она, конечно же, мне.
Чёрт , осекаюсь – я слишком заинтересованно на него смотрела в ожидании.
– Вообще-то я думал, что нахожусь на вечеринке, а не на пресс-конференции, – отшучивается он, глядя куда-то сквозь Пенелопу.
Шон быстро переводит его слова Нельсонам, и те весело смеются, принимая правила игры.
Но Матвей, не дожидаясь, пока затихнет их смех, чеканит:
– Но я обещаю подумать, тем более что у меня и правда очень скоро намечен выход на эту же арену.
– О-о-о… – тянет Ингрид, тут же цепляясь за эту сахарную кость. – Значит ли это, что мы приглашены и на следующую вечеринку? В честь победы?
Матвей медленно переводит на неё взгляд, но чувствую, что метит при этом в меня.
Лениво откинувшись на спинку дивана и окончательно забыв о приличиях, потягивается. Его чёрная майка задирается, беспардонно оголяя полоску плоского живота с россыпью мелких тёмных волосков и яркую резинку, выглядывающую из-под низкой посадки джинсов.
Я, в числе других, задерживаю взгляд на этом «безобразии», слишком хорошо припоминая, насколько сладкий и твёрдый у Матвея… пресс.
О чём ты думаешь, Мирка! У твоего мужчины превосходное тело. Пусть смотрят те, у кого мужчины обрюзгли.
Отвесив себе мысленный подзатыльник, я наконец заставляю себя оторваться от этого разврата – и тут же ловлю прямой воздушный поцелуй, отправленный чертями из самой глубины почерневших глаз Аристова.
