Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"

Автор книги: Э Мадес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

17

17

Матвей

Нью-Йорк – сногсшибательный, мать его, город. Стекло, бетон, светомузыка, не гаснущая даже в три часа ночи.

В глазах прохожих – печать хозяев мира. Возможности здесь валяются прямо под подошвами: наклонись и подбери. Мечта, сказка, ебучий Диснейленд для взрослых.

Гуляю по этому парку неделю и не понимаю, какого черта она выбрала именно это место, после Москвы, после всего, что у нее было, после меня, нас. Что здесь такого, чего, блядь, нет в России?

Свобода или возможность стереть прошлое к хуям, чтобы не оглядываться ни на секунду. Замуж собралась, за кого? За очередного латентного педика в костюме?!

Столько времени убиваться по этой девке, чтобы что?

Понять, что изначально не было шансов?

Даже не знаю – радоваться прозрению или пустить скупую мужскую слезу от чрезмерного объема мускулинности и тестостерона в организме?

Жвачка, безусловно, способна привить комплекс неполноценности – и мужчине, и целому городу. Очевидно, мы с Москвой просто не доросли до эстетических стандартов великой примы.

Похер, послезавтра домой. Билеты куплены, в почте висят, всё решено, всё закрыто, всё закончено, только внутри опустошение. Стоило один раз её увидеть – и под грудиной снова вскрыло, старые швы треснули, и туда кто-то лезет пальцами, раздирая до мяса, как в одном из хорроров, которые раньше любили смотреть. Несогласие со сложившейся ситуацией дерёт не хуже воспоминаний. Желание наказать за свои мучения, за то, что забыть дрянь не могу, хочу, чтоб тоже в хорроре жила.

Мирослава – даже имя это в голове триггером щёлкает. Сколько ещё женщин с таким именем знаю? Ни скольких. Слышу – обрывает, руки треморит.

Больше четырех лет учился жить так, будто не было ничего, никогда не… выдирал с мясом, не удерживал контролем.

Самолично на помойку выносил тот розовый ковер, на котором трахал её в день покупки и кучу раз после.

Квартира ушла за бесценок, лишь бы быстрее. За полгода так и не удалось выветрить из комнат запах цветов и клубники. Слил побыстрее, только бы не задыхаться каждый день, переступая порог хаты. Переехал в съёмную – бабла на три таких хватило бы. Но мне время нужно было для полного принятия реальности и осознания, как вообще выстраивать жизнь с нуля.

А потом – поездка к тёте Насте на день рождения.

Клятвы самому себе перед резными воротами: только цветы, подарок и час за столом. Никакой алкашки и лишних экскурсий по дому, который свой с раннего детства, со всеми скрипучими ступеньками и дверным косяком, на котором засечки роста «Яко, Вако и Дот».

Прямая дорога от входной двери до стола и так же в обратную сторону. Цветы, подарки – не моя, но любимая семья.

Годность клятвы закончилась сразу, как порог переступил.

На тренировке, видимо, остатки мозгов отшибло – отказали тормоза, которые должны были меня остановить. Иначе как объяснить, что ноги сами понесли на второй этаж «искать ванную», которая исторически на первом расположена. Влетел в её розовую спальню и, как последний нарик в ломке, начал обнюхивать всё, что попадалось под руку. Трясся над каждой шмоткой. Позорно сбежал, не высидев получаса, долетел до ближайшего супермаркета и скупил там весь запас ебучего детского шампуня с клубникой. Просто чтобы он был. Чтобы стоял в ванной и напоминал, какой я еблан каждый день.

Зря только квартиру менял. Один хер и ковер похожий через время купил.

Вернувшись в один вечер домой, я раскурочил всё к хренам: стол, стулья, два зеркала – вдребезги. Одно из них я добил телефоном – впечатал его в стекло с размаху, потом нереально было разобрать, где остатки зеркала, а где – экран. Всё смешалось в одну блестящую крошку.

Сверкающие осколки – последнее, что помню. После ничего. Темнота, провал в памяти. Выпал из реальности на несколько суток, сам не понял как.

Константиныч поднял кипиш, пацаны говорили «заяву» на третьи сутки писать ходил, прикололись, конечно, сложно представить старого пса в ментовке по такому поводу.

На четвёртые, что ли, меня нашёл Ким – времени осушить весь мини-бар мне в тютельку хватило.

Ким подвалил ровно в моменте, когда я дохлёбывал остатки со дна последней бутылки, сидя на полу.

Втыкал в панораму.

Город светился внизу, а я – полностью потух.

В одной руке – «Курвуазье», который я глушил из горла как последнее чмо. Спецом напоследок оставил, ею начатый.

В другой – флакон шампуня. Я им, блять, занюхивал.

Дно пробито.

Пиздец как он есть, и мне в том состоянии было чертовски уютно.

Не помню, чтобы Мира хоть раз пользовалась парфюмом. Она всегда пахла ягодами – один и тот же горьковато-сладкий шлейф через всю жизнь.

В пять лет этот запах сопровождал её косички, мелькающие перед теликом, мешая рубиться в приставку, доводила меня до белого каления.

В шестнадцать – он стал вкусом нашего первого поцелуя, если то касание можно так назвать. Других целовал после, а её вкус к губам прилип и несколько дней отравлял.

Малышка Бу. Тогда она подставила мне сердце, а я по нему треснул. Кайфовал даже, что наконец «отлипла», чувствовал себя свободным… Каким же тупым самонаёбом это оказалось.

Торкнуло гораздо позже, смекнул, что подсознательно ищу эти ягоды в каждой встречной-поперечной. И не нахожу.

В ней нашёл. Когда обнял уже взрослую Бу, и этот родной запах ударил по рецепторам похлеще любого допинга.

Посыпался. Понял: вот оно, моё. Хочу только так – просыпаться и засыпать, уткнувшись в её волосы, вдыхать этот личный сорт безумия. Меня затянуло в зависимость так мощно, что даже комбо «коньяк с её шампунем» больше не казался зашкварным.

Просто открывал крышку, ловил этот сладкий ягодный морок и снова прикладывался к горлышку.

До искр из глаз. Вот она, цена «близкой дистанции», цена, которую платит мужчина, вставший перед своей женщиной на колени – руки в стороны развёл и ждёшь, давая право выбора: в объятия упасть или приговор вынести.

Ким по жизни ветреный загульный буек, казалось, его вообще моё состояние смутить не должно, но даже он в тот день смотрел на меня как на покойника. С какой-то жалостью, смесью брезгливости и шока – таким он меня раньше не видел, что уж там, я и сам с себя охреневал.

Ржал, сволочь, помогая дойти до лейки душа, припоминал приметы каких-то суеверных дур: мол, из-за разбитых зеркал мне теперь четырнадцать лет удачи не видать.

Вспомнил его слова в пятницу.

Там все мои «неудачи» в паре метров от октагона сидели, в VIP-ложе.

Закутанные в дорогой белый обвес, с чужой рукой на острых коленях.

Декларация приговора, который я сам себе позволил подписать.

Бесит, сука – столько времени прошло, а я так и не понял: было ли хоть что-то настоящим? Или всё – хитро выдуманный способ дать мне сдачи? Было ли у неё что-то с тем хохлатым уёбком Савиным? Да по-любому было. Сам же за руку ловил у отеля и на вечере благотворительном…

Наверное, тогда окончательно дошло: всё произошедшее между нами – не больше чем прихоть злопамятной стервы.

А так верить хотелось.

Даже в день расставания, когда у «Мариотта» подбирал – искал оправдания, свои же глаза убеждал во лжи.

Цена?

Полгода встреч с мозгоправом, чтобы выжечь её имя из памяти, отодрать эту прилипшую под рёбрами жвачку. Другого выхода просто не видел, сам пытался, не справился. Бабла слил столько – ебнуться можно. Думал – излечился.

Херов пачку и выгребную яму.

Приперлась в клуб, в аккурат к концу моих сессий. Договорился о срочном приёме за двойную плату, главное, чтобы приняли в течение часа.

Вылетел на улицу, а там в конце припаркован мерс с Мечниковой за рулём.

За малым не сорвался, сгрести хотелось, целовать нежные губы, домой, на долбаный ковер.

Но вместо этого показательно подвернувшуюся под руку Настю засосал, чтоб видела дрянь – как мне без неё зашибись.

Типа встал, отряхнулся, стал сильнее. Похоронил всю нежность, которой она когда-то питалась.

Закалился от всех особей женского пола. И раньше-то не был любителем амурной поеботы, а сейчас даже трахаться предпочитаю подальше от своей территории. На чужом поле безопаснее. Ингрид – исключение из правил, на которое пошёл из рационализма. Мы живём на разных континентах, увидимся ещё максимум пару раз, когда приеду на финалочку.

Стремно вспоминать, во что меня превратила маленькая девчонка за какие-то пару месяцев.

Сука же… только забывать начал, отпустил, на главном сгруппировался, на здоровье старика и клубе нашем.

А до этого сколько раз летал сюда, концы в воде выискивал?

Глухо было.

Поднимаю взгляд к небу. Солнце режет глаза. Обычный день, обычный парк в обычном городе – таких по миру тысячи.

Но почему именно сейчас?

Всё шло по приборам. Увар настроен, заряжен, я его к этому бою лично натаскивал. В июле – у самого финальный выход в клетку, а дальше – только клуб, только тренерство.

Биться не за свои пояса, а за то, чтобы у пацанов моих они были. Старик совсем сдаёт, как без него буду – не представляю, он мне ближе отца ведь.

Да ближе всех.

Константиныч, старый пес, всё чаще сыплет задвигами в стиле Хайяма.

Что на это скажешь, дед? Снова заведёшь про судьбу и предназначение? Какого хера твоя внучка всплыла именно сейчас, когда я почти научился дышать без её яда?

Всё ведь шло по плану…

Самолёт, Большое яблоко, отель.

Лагерь пролетел в привычном режиме: сначала тейперинг, когда за пару дней до боя мы плавно сбрасывали обороты, давая телу Увара восстановиться. Потом – изматывающая весогонка, когда каждый грамм пота на счету, пока весы не покажут нужную цифру. На стердауне Лёха выжег противника взглядом – я тогда ещё подумал: «Готов, чертяка».

В раздевалке перед самым выходом – привычные ритуалы. Пока Лёхе делали тейп-ап, плотно бинтуя кисти, я проверял жёсткость защиты. Короткая разминка на лапах, чтобы разогнать кровь, последние наставления… Всё было под контролем.

Уваров в клетке, заряжен на победу, а у меня жилы под кожей в узлы вяжутся.

Кажется, подумалось. Быть того не может. Но убедиться, что всё это фантомно, что её здесь нет, нужно было.

Она ведь органически не переваривала ММА, её трясло от одного вида перчаток. Даже на меня сквозь пальцы приходила смотреть. А тут – чужой поединок, другой город.

Бред.

Шмыгнул по рядам – нету. Это всё влияние Нью-Йорка, который забрал у меня её.

Когда рвать те же жилы начало, опять пошёл ряды шерстить. Тут-то я и охуел.

Пять… Практически пять лет попыток забыть её, как затянувшийся ночной кошмар.

Узлы под кожей туже, не глядя на бойца, повернул голову. Демонстративно вывешивая свой старый титул КМС по мазохизму: нашёл глазами тот Северный Ледовитый океан и чуть не захлебнулся.

Сидит вся такая светлая душа в белом хитоне, нимба только не хватает. Побледневшая, тоже не ожидала встречи. А мне кайф. Кайф её реакции, я тащусь. От того, как её коробит, как она вспыхивает.

Больше захотелось обескровить, как она меня. Похер, если сам сдохну, главное – её за собой утащить.

Хреновая из меня замена старику выйдет, раз так легко нужды моего бойца на собственные променял.

Увар что-то спрашивал в перерыве, а до меня ни слово не долетело.

«Тренер года», новый заслуженный титул. Можно вывешивать рядом с тем, в котором я КМС.

Глаза по октагону метались, пытаясь контролировать Лёху, но периферия всё равно возвращалась к ней. К тому, как она ерзает жопой по сиденью, не находя себе места в моем присутствии.

Ложа для «избранных». Самый дорогой сектор. Даже, сука, знать не хотелось, с кем и в качестве кого она там.

Впереди детская площадка, визги спиногрызов выдергивают из хуевых воспоминаний. На час раньше приехал. Сверяюсь с часами для подтверждения. Лёха, бл, ещё бы на ужин при свечах позвал – норм же альтернатива прогулке двух мужиков в Центральном парке. Надеюсь, за ручки подержаться не предложит.

Сетчатку вспышками режет, воспоминания влетают битым стеклом, возвращая к клетке. Один осколок – та прежняя девочка в раздевалке после боя с Рябцевым… Она ведь не играла тогда, такое не отыграть.

Бу, моя Бу, что ж ты с нами сделала, малышка…

Нет же. Какая ещё Бу, Матвей!? Забыл, как бабло пачками отслюнявливал? Никаких нежных имен. Даже до сокращения «Мира» доводить не стоит. Она – Мирослава, мать её, Мечникова. Чужая. Далекая. Не твоя.

Замуж собралась.

Усмехаюсь.

Это ж надо: только-только вскрыл этот гнойный нарыв, который люди, присыпая блестками, любовью называют. Затянулся вроде он, а нихуя.

Хочу ли вернуть её? Вряд ли. В лаунже рассудок помутнился, показалось: позови её – и она за мной сорвётся.

Нефига. И тут уделала.

Как сука течная, об руку терлась, кончала, запрокинув голову, и усвистела, как умеет.

Пф-ф… И нет.

А я стоял подожжённый.

Что ж Ингрид как нельзя вовремя оказалась рядом. Молодая, голодная, без лишних вопросов и попыток залезть в черепную коробку для наведения собственных порядков.

Удобно. Слишком удобно, аж подозрительно.

Для меня эта интрижка нонсенс – если не брать в расчёт Мирославу: мой лимит на одну женщину всегда исчерпывался одной ночью. Потрахались – разбежались, никаких продолжений и завтраков. А тут – неделя подряд. Рекорд, блять.

Вроде всё по ГОСТу: тело податливое, сама в руки течёт, смотрит на меня как на гребаного мессию. Но внутри – мёртвая тишина. Ни единого щелчка, ни искры. Будто подо мной не живая девка, а манекен с функцией подогрева.

Лежит потом, втирая мне что-то на своём идеальном английском, водит пальцами по груди – а меня не кроет. Не тянет прижать ближе, наоборот – хочется отодвинуться на другой край кровати, лишь бы не касаться.

Пахнет от неё чем-то приторным, статусным, правильным… и ни хрена не тем.

С Ингрид я просто сбрасываю напряжение, как и с любой другой, так есть ли смысл тратить время на поиски, если исход – желание быть на другом краю кровати.

С Мечниковой – я выгорал, с ума сходил.

Трахнуть её хочу, чтоб искры из глаз посыпались у обоих, чтоб вспомнила, кому отдала свой первый раз.

Столько времени прошло, а в голове не укладывается – нахрена ей всё это было нужно. В пиздеж про любовь, первую и единственную, не верю, подтверждение тому – номер в «Мариотте» и свадьба предстоящая. Смирился давно, что не единственный для неё и уже не буду. Бошкой понимаю – решетом в груди нет.

Её острые коленки во снах снятся, кофта эта просвечивающаяся, соски острые под кружевом.

Поправляю ширинку.

Опять шора на глаза опускается, извращенное удовольствие испытываю, прокручивая момент, которого не случилось: прямо там, под рев десятитысячной толпы, перемахиваю через ограждение к VIP-ложе и сдираю с неё этот белый «невинный» прикид. Мечникова – маленький демон в ангельской шкуре.

Ещё какой, мать его, демон.

Определённо – ангелы, стоя на коленях, сперму не глотают.

Снова и снова голое тело, извивающееся на моих бедрах, представляю.

Дай волю, зубами готов разодрать её рот, вытравливая вкус этого пресного американского «счастья». Снова хочу чувствовать её пальцы, впивающиеся в мои плечи, слышать надтреснутые всхлипы, когда я наконец-то окажусь внутри. Хочу, чтобы умоляла меня.

Да ёбаный ты в рот! Соберись, нахуй, боец! Нет больше той девочки, окстись уже.

Штормит не по-детски.

Тру руками лицо, в себя надо прийти.

Уваров со своими загадками какой-то квест устроил, знал бы временной диапазон намеченного им рандеву, давно набрал бы Ингрид, нужно срочно слить агрессию.

Телефон в кармане дергается вибрацией.

Дзынь. Дзынь.

Усмехаюсь криво, вытаскивая огрызок.

– А вот и Нельсон… легка на помине.

18

18

20 лет назад

– Мальчики, поиграйте с Мирочкой, я обед готовлю, не хочу, чтобы поранилась или ошпарилась, – зовёт тётя Настя. – Ещё минут тридцать, и будем обедать… Ким, Мотюша, вы меня слышите?

Блин, опять нужно с ней возиться. Хорошо, что я один ребёнок в семье, родители обычно приезжают к вечеру, не раньше восьми.

С тех пор как мы переехали жить за город, тут из развлечений только собаки и детская площадка у Кима во дворе. Всё время у Мечниковых торчу. Кае’ф.

Обожаю рубиться в Соньку с Кимом, а занятия с Иваном Константиновичем в его бойцовском клубе… Ну это вообще.

Настоящий бойцовский клуб. Мы с Кимом там самые мелкие, остальные такие же взрослые и крутые, как Иван Константинович.

Когда я вырасту, я хочу быть как он – он самый крутой чувак из всех, кого я знаю.

Сегодня мы должны поехать на треньку сразу после обеда.

Я обожаю каждый день здесь. Если бы можно было выменять все желания на днюху, я бы попросил только одно – стать Мечниковым. Чтобы Ким моим был братом, а тётя Настя – мамой, которой я реально нужен, а не просто «накормлен и ладно».

Я бы с радостью поменялся местами с Жвачкой. Отдал бы ей свою комнату и все игрушки, лишь бы занять её место в этой семье.

Мелкая бесит. С ней скучно, у неё вечно лапы липкие, а ещё этот запах… конфет и розовой «Хуба-Бубы».

Ненавижу, до тошноты.

И братом ей быть не хочу.

– Идём играть, Мирка! – орёт Ким, не сводя глаз с телека.

У нас «Теккен» в самом разгаре, рубимся на смерть, а он тащит её сюда.

– Нафига ты её зовёшь? – шиплю, чтобы тётя Настя не услышала. – Давай во двор свалим, пока не прилипла. Сейчас опять своих балерин притащит, будем «чай» из пластика пить.

Кима сестра не раздражает – не его же она допекает. «Мо, покатай на спине», «Мо, давай танцевать». Бесит, что имя коверкает. Чувствую себя дедом из рекламы сиропа от кашля. «Доктор Мом», блин.

– Да ладно тебе, – Ким хитро щурится, не выпуская джойстик. – Мама сказала – полчаса. Давай типа в прятки? Она заныкается, а мы продолжим рубиться. Скажем – хорошо спряталась, не нашли. Делов-то.

– Ла-а-адно, – тяну, закатывая глаза до затылка. – Эй, Буба! Играем в прятки. Я вожу, вы ныкаетесь.

Липучка выныривает из-за угла мгновенно. Чумазая, волосы в разные стороны – натуральное чучело-мяучило.

– Чур тогда с догонялками! – визжит так, что в ушах звенит.

– Окей… Прячьтесь! Считаю до ста. Только в доме, на улицу ни ногой. Один… два… три… четыре… пять…

Ким тут же прикручивает звук на телике, чтобы не спалиться перед матерью.

– Видишь? Свалила. Давай реванш, только по-тихому.

Хорошо, что она мелкая и пока не догоняет, как мы её технично слили. Вот бы она вообще испарилась. Насовсем. Чтобы никогда больше не видеть эти розовые банты и липкие лапы.

– А-а-а-а-а… Мо-о-о! – не проходит и десяти минут, как этот ультразвук прошибает стены. – Мо! Помоги! Я застряла!

Ну зашибись, поиграли. Реванш накрылся тем самым… розовым.

Сейчас .

– Ли, Ли, помоги, помоги, Ли, нога застряла.

Поворачиваю голову на пронзительный визг – эффект дежавю срабатывает моментально, окатывая ледяной волной.

Я сворачиваю на дорожку, ведущую к детской площадке Хайкшер.

Крик, детский смех, грохот пластиковых качелей на металлических цепях – шум, который обычно я отсекаю как лишний внешний раздражитель.

Никогда не думал о детях, всегда параллельно было: у многих друзей, знакомых уже по несколько таких спиногрызов. Может, просто смирился, что своих не будет. Ниночку я вряд ли встречу, а при других раскладах не втыкает перспектива.

Редко когда проявляю внимание к этим недолюдям. Но сегодня что-то заставляет меня затормозить и посмотреть. Обернуться на крик.

Новые триггеры?

Я точно болен, по прилёту нужно записаться на сессию. Давно рецидивов не случалось, эта поездка нехило труханула. Маякующая перспектива сорваться в бездну не радует.

Хм… ладно, возможно, есть что-то забавное в детях и их манере смотреть на мир. У них всё просто, легко, они искренне радуются всему и знают, что кто-то их обязательно подхватит, защитит. Привилегия, недоступная взрослым. Особенно если этот взрослый – тридцатилетний мужик, боец с весом под сотку.

Ловлю себя на том, что скалюсь собственным мыслям. Может, когда-то и я созрею: возьму пацана из детдома, буду вкладываться в него, как Константиныч в меня когда-то.

В глазах рябит, грудину выносит, фантомы и грёбаное дежавю загребает.

– Крути меня, Ли… ахаха… уииии… крути, Ли, крути…

Мир сужается до размеров одной точки. Внутреннее ПВО выдаёт критическую ошибку, и все системы организма просто отключаются.

Взрыв.

– А теперь догоняй!!!

Подошва кроссовок в асфальт врастает, пошевелиться не могу. По ощущениям, кровь в венах мгновенно схватилась бетоном – холодным и тяжёлым.

Как, блядь, это отключить?

Каждый последующий вдох через усилие выходит. Лёгкие заполнились кусками свинца. Я просто стою и смотрю, как маленькая проекция моего персонально кипящего котла улепётывает от высокого, на вид хлипкого парня.

Кто он ей? Отец? «Ли»? Отчим? Дядя? По тому, как он за ней носится, как ловит каждое движение, видно, что девчонка для него – центр вселенной. Едва ли можно с таким обожанием относиться к чужому ребёнку.

Улыбнуться тянет, девочка и правда прикольная. При более детальном рассмотрении ясно – не моя она Бу. Моя была плавнее и мягче, чувствительная, вечно с влажными голубыми глазами, эта же – разбойница, с чёрным тяжёлым взглядом.

Я никогда не хотел детей. Мысль о них вызывала либо скуку, либо желание свалить на другой край света. Но сейчас я смотрю, как она морщит нос – точь-в-точь Мечникова, и вместе с тем чувствую, как внутри с оглушительным треском лопается что-то.

В груди не просто ломит – там всё перемалывается в крошку.

Оглушительная мысль – я хочу такую же.

До скрежета зубов, до ломоты в костях хочу, чтобы у меня была такая разбойница.

Её продолжение.

– Тук-тук.

– Кто там?

– Рецидив.

А ещё это внезапное. Новое. Липкое, тёмное – оно парализует не хуже прямого пропуска в челюсть. Раньше я знал нечто похожее, ревность. Чувство это всегда к одной-единственной женщине было.

Женщина эта всегда умела протащить меня мордой по дну.

Что ж за новое чувство? Я захлёбывался этим дерьмом в прошлую пятницу на арене, а потом в лаунже, когда смотрел, как выскочка в дорогом костюме гладит её плечи через прозрачную ткань. Крышу сорвало. Хотелось доказать всем – и в первую очередь себе, – что я тоже так могу.

Имею право.

Доказал. Отхватил по щам так, что челюсть клацнула.

Потираю вспыхнувшую щёку и до сих пор не верю: никогда в жизни меня не били женщины. Тем более за полученное удовольствие.

Бесит меня Миллер. И дело не в его бабле или брендовых тряпках – плевать я хотел на его серебряную ложку во рту. Меня бесят его права. Мирослава сама выдала ему лицензию на себя, приняв предложение. Этот «костюм» может подойти, обнять, прижать её к себе и целовать у всех на виду просто потому, что ему, блядь, захотелось. А я стою за чертой. Моё место даже не во френдзоне – я где-то в глубоком ауте.

Вспоминаю рожу Миллера в том коридоре – злорадство до сих пор оседает на языке приятной горечью. Его тогда знатно перекосило, пятнами пошёл, когда застукал нас в паре сантиметров друг от друга. Пальцы током простреливает от касаний к её коже в глубоком вырезе платья.

Специально не убирал руку. Медленно вёл по позвоночнику, вскрывая её защиту, когда за спиной лязгнула дверь, явив нам «костюма».

Надо было видеть его глаза. Бешенство вперемешку с беспомощностью.

Дёрнуться пытался, кулачки сжимал.

А мне только этого и надо было:«Ну же, рискни» . Умолял про себя.

Спокойно развернулся, готовый отразить удар, Мирославу себе за спину задвинул, пряча беду свою красивую.

Кожу на костяшках тянуло, руки чесались вломить этому правильному мальчику так, чтобы эмаль посыпалась.

И мне и сейчас жаль, что он не решился. Струсил. Сглотнул обиду, выбрав дипломатию вместо честной драки.

Нельзя бить гражданских – это кодекс любого уважающего себя бойца, непреложный обет, такой же, как у медиков «клятва Гиппократа». За время в профи я ни разу не пустил кулаки в ход вне клетки, как бы ни чесались.

Почти…

Дисциплина вбита в подкорку.

Но весь мир же вокруг Миры вертится – мой сбой в системе. Единственная аномалия, на которую правила не распространяются. Рядом с ней все предохранители плавятся, а выдержка летит к чертям. Ради неё я готов размозжить лицо костюму, гандону хохлатому, жирному утырку – вообще всё равно кому. Поебать на репутацию и контракты.

В деле с ней я не спортсмен. Я – цепной пёс, которому сорвало поводок.

Сейчас же… сейчас в груди ворочается что-то другое. Сложное, колючее, не поддающееся определению. Это не просто злость или обида. Это целый коктейль из негодования, досады и щепотки старой доброй ревности.

Зависть.

Неужели я, сука, завидую?

Никогда не страдал этой залупой. Всегда считал: каждый имеет то, что заслужил. Хочешь чего-то – паши, бейся, добывай трудом и потом, а не сиди в сторонке, дроча на чужие успехи.

Ай да Мечникова. Виртуозно ставит в коленно-преклонную даже дистанционно.

Киплю, глядя на худощавого парня, раскачивающего качели с визжащей от радости девчонкой, похожей на мою, блядь, Жвачку.

Трахались как сумасшедшие, на износ. Тогда не задумывался, сейчас доходит: от такой одержимости ни один презик не спасёт. Ходила бы беременная от меня. Рожала бы мне. Моих детей.

Ненавижу суку лживую.

Этот тип на площадке… ни в чём не виноватый мужик, который просто живёт свою жизнь и гоняет в догонялки. Моя ненависть к нему – бред, абсурд, но она жжёт внутренности.

Никогда не думал о своих детях. Никогда их не хотел. А сейчас смотрю на этих двоих и зверею.

Карман снова вибрирует. До «свиданки» с Уваром около получаса.

Ещё не вижу, от кого уведомление, но заведомо знаю – Ингрид.

Девочка-собственница. Знает, что скоро свалю, и не хочет делиться ни минутой. Жадничает.

Сбрасываю пуш, быстро включаясь в переписку. Ответ занимает от силы пару минут, но, когда поднимаю взгляд, – площадка пуста. Не в том плане, что с неё разом испарились все дети. Нет. Исчезла именно та, что всколыхнула внутри всё самое больное.

Больше нет розового пятна и тёмных косичек. Зато однотипных худощавых папаш вижу сразу троих.

Тру лицо ладонями, чувствуя пальцами жёсткую щетину. Не могло же привидеться…

Или могло?

Констатирую: моё сознание, изнасилованное вечным недосыпом и одержимостью длинными ногами в пуантах, способно и не на такие спецэффекты. Выдавливаю короткий, невесёлый смешок.

Не буду тянуть до Москвы, сегодня же запишусь на приём. Нью-Йорк окончательно дожал мою психику – я ловлю фантомов на детских горках.

Для верности оглядываюсь. Разбойницы нигде не видно.

Выпить хочется. С понедельника провалюсь в жёсткий режим, а пока – можно. И умыться. Срочно умыться ледяной водой.

«Увар»

– Я на месте. Ты скоро?

– 40 мин 😎

– Трубы горят. В пабе через дорогу буду ждать.

Два следующих сообщения прочесть не успеваю. В икры мягко врезается что-то живое и отскакивает с тихим вскриком. Следом – тонкий, обиженный плач.

Желудок скручивает спазмом, медленно оборачиваюсь.

На асфальте, прямо у моих ног, сидит та самая разбойница. Маленькая девчонка в яркой куртке, с копной растрёпанных чёрных волос и… мокрыми глазами. Внутри всё просто перестаёт существовать.

За грудиной резко заламывает и попускает, вздохнуть не могу, вместо лёгких – желе, в висках пульс. Она настоящая. Не фантом.

Вблизи она кажется ещё меньше. Приседаю на корточки, склоняя голову набок, разглядываю.

– Привет, – улыбаясь, стараюсь не выглядеть при этом как громила, всё ещё глазам не верю и хочу к ней прикоснуться, протягивая руку.

Мне просто нужно знать, что я не схожу с ума.

Игнорируя попытку помочь и само моё присутствие, самостоятельно встаёт на ноги, отряхивая ладошки с таким видом, будто я – досадное препятствие на её разбойничьей дороге.

Взгляд упрямый, исподлобья, вообще ни разу не дружелюбный.

Смотрит, а я в ней другую увидеть пытаюсь.

Мою девочку.

Но нет, не моя.

У моей девочки глаза были синие-синие, горящие изнутри, влажные – в них утонуть можно было.

У этой другие. Сухие, испепеляющие.

Не она.

Не моя Бу.

Разбойница крутит головой по сторонам. Второй раунд плача заходит на вираж, её лицо начинает стремительно темнеть.

Пугаюсь, естественно. Чужой ребёнок, чужая страна с тонной дебильных пунктов о правах и правилах, от которых я далёк. Я даже не знаю, законно ли, что вот так близко с чужим ребёнком сижу.

На тротуарах пусто – она потерялась.

– Эй, тише. Не реви, – голос звучит непривычно мягко, сам себя не узнаю. – Я хочу помочь. Как тебя зовут? Ты на двух языках говоришь? Я, кажется, слышал русский.

Всхлипнув, размазывает слёзы рукавом куртки.

– Мне не разрешают разговаривать с незнакомыми, – выдаёт она практически без акцента. – Говорить имя и где я живу – тоже.

– Справедливо, разбойница. Могу я тебя так называть? – аккуратно предлагаю. – Пойдём поищем твоего папу. Меня Матвей зовут, будем знакомы?

Прикинув, можно ли мне доверять, раздражённо выдыхает.

– Лиам – не мой папа, – забавно фыркает, надув губы. – А у тебя имя странное. Ладно, идём. А то мама расстроится, у меня сегодня концерт. Я буду цветком.

Девчонка изучает меня так серьёзно, будто сканирует на полиграфе. А потом, начисто забыв собственные инструкции про незнакомцев, сама внаглую лезет на руки.

Родителям на заметку: их техника безопасности даёт сбой ровно на пятидесяти процентах. Бери и воруй доверчивую разбойницу.

После десятиминутного молчания и купленного рожка мороженого моя новая подруга начинает вести себя совсем развязно: перемещается в моих руках, обнимает меня за шею по-свойски, её щёки лежат на плече, в нос бьёт щемящий нутро аромат ягод.

Она вжимается в моё плечо.

Больно, под рёбрами усиливается.

Запах. Тот самый. Ягодный морок, который преследовал меня годами, теперь здесь, на моей шее. Неужели все дети пахнут одинаково? Или моё сознание окончательно решило меня добить, подменив реальность новой галлюцинацией?

Ответ находится быстро: малыха с самым серьёзным видом извлекает из кармана клубничный чупа-чупс.

– Открой, – приказывает она, протягивая мне липкий шарик в шуршащей обёртке.

– Ммммм… «клубничный», – хохотнув, принимаюсь раздирать пластик.

Чувствуя себя при этом неуклюжим великаном, пока она терпеливо ждёт, заглядывая мне в лицо. Стоит обёртке сдаться – ягодный аромат сгущается.

Да, Бу тоже всегда была липкой от сладостей и пахла нескончаемым летом.

– Мат… Мот… Мо.

Остановка сердца, я, блядь, едва из рук её не выпускаю. Торможу, внимательно вглядываясь в карие глаза.

– Я что-то не так сказала? Говорю же, имя дурацкое.

Хмыкаю. Ох уж эта детская непосредственность. Имя дурацкое, значит? Половина лиги тяжеловесов напрягается, когда слышат его перед боем.

– Всё путём, малыш, просто давно меня так не называли. Что ты хотела спросить?

Следующие полчаса «малыша» не заткнуть. Очевидно, статус незнакомца с меня снят окончательно: мне доложили, что вообще-то разбойницу Эмми зовут, мама её классы ведёт, они живут втроём с дядей Лиамом в большой квартире, где иногда Эмми бывает страшно. У разбойницы есть туча разных медведей, потому что медведи – это самое лучшее, что есть на свете. Льстит, что, по её мнению, я похож на одного из них. Ещё маленькая «партизанка» сообщает о своём дне рождения, на который я могу прийти, если принесу подарок (ну, если мама против не будет, в чём лично я очень сомневаюсь). Расстраивается, когда говорю, что улетаю домой, в Россию. Зовёт на своё выступление сегодня. Не хочется расстраивать малыху новостью о том, что у меня свои планы имеются. Вспоминаю про Лёху, с которым должны были словиться двадцать минут назад.