Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Мы оба – на уровне инстинктов, на грани фола – считываем эту вспышку, ощущая, как между нами натягивается невидимая нить, вибрирующая от невысказанного, дикого желания.
Он видит – уверена, Матвей прекрасно видит, как меня ведёт от каждого его движения, знает, что я на диете из обязательств и намеренно дразнит меня запрещённым продуктом.
– Буду рад, – произносит он на русском, не дожидаясь, пока Шон переведёт. – Я очень уважаю и ценю своего тренера, а любая встреча с его драгоценной внучкой и её друзьями в радость. Друзья Мирославы – мои друзья.
Это всё какой-то кошмар.
Лёшка забористо ржёт, будучи в теме.
Шон, который, кажется, начал замечать, что его территорию топчут, хмурится.
Я же застываю, жадно глотая воздух.
Матвей только что сделал это. Использовал меня как разменную монету, буквально привязав ко всем совместным встречам, выставляя меня гарантом своего присутствия перед Нельсонами, зная, что теперь они от меня не отстанут.
Охренеть.
Это прямой выстрел из тяжёлого орудия по моей новой «спокойной» жизни.
Быть частью прайда, притворяясь хищником, чтобы не сожрали, – и без того тяжёлая задача. С новыми знаменателями в виде Матвея, в присутствии которого мне приходится напрягаться и ежесекундно контролировать себя, – вообще непосильная.
Мне нужен воздух. Срочно.
Если пробуду здесь ещё минуту, то просто сдетонирую, забрызгав всё это «ламповое» благолепие своим едким сарказмом и реакциями.
Воспользовавшись тем, что Шон увлёк Дейва и Нила к барной стойке, а Ингрид с мамашей уже вовсю обсуждают шкуру неубитого Аристова и следующий поход в МСГ с дальнейшим «продолжением», я максимально технично выскальзываю на террасу.
Гордость и каблуки заставляют держать спину, но внутри я просто бегу, забиваясь в самый дальний и тёмный угол, чтобы никто не нашёл.
– Бу-у-у-у-у-у… – звучит призрак моего прошлого за спиной.
Весьма ожидаемо, впрочем.
10
10
Хриплый голос вонзается в спину, заставляя позвоночник превратиться в ледяной столб.
«Бу» .
Один этот слог обращает старательно выстроенную жизнь без него в горстку пыли. Он сдул всё моё «благополучие» двумя буквами.
Мне чертовски страшно не справиться с эмоциями: их много, они бьют через край. Наша с Матвеем история долгая, и если посмотреть на неё как на графически изображённую диаграмму, счастливых моментов окажется ничтожно мало.
Все мои чувства к нему изначально были обречены – больные, вывернутые наизнанку. Мы слишком долго испытывали друг друга на прочность, совершая промахи, после которых здоровые отношения не выживают. Сам Аристов говорил: доверие – это фундамент. У нас же под ногами изначально была зыбучая почва.
Ни один из нас не виноват в вечных помехах и нестыковках, в несвоевременном вторжении третьих лиц.
Не виноват же?
Я давно приняла факт – между нами вечно кто-то или что-то будет: чужие интересы, разница в возрасте, Савва, потерянная вера. А теперь в этом списке – вся моя нынешняя жизнь: крошка Эмми, Лиам, Шон. Всё это слишком дорого, чтобы рисковать ради человека, который исчезает так же стремительно, как появляется.
И если у этого мужчины – самого восхитительного и разрушительного из всех, кого я знала, – к тридцати годам за душой не появилось ничего, кроме отточенного навыка эффектно исчезать, появляться и соблазнять женщин в обход постоянной… Насти, то у меня за спиной люди, перед которыми есть обязательства.
И я не имею права швырнуть всё в топку его безумия только из-за по-прежнему подкашивающихся в его присутствии ног и учащённого пульса. А именно так на меня действует звук голоса Аристова.
Он полный кретин, если считает, будто я стану сжигать всё ради его прихоти погреть ноги у моего костра ещё одну ночь.
Поток прохладного ветра играет в волосах, раздувая потерявшие структуру локоны, приподнимая их от корня на загривке.
Соберись, слабачка. Не забывай, почему всё сложилось именно так. Ты не должна наступать на эти грабли снова, позволять топтаться грязной обувью по белым коврам души. Самое главное – ты не имеешь права показывать уязвимость.
Выдав самой себе свод ценных указаний, медленно оборачиваюсь, стараясь быть невозмутимой.
Воздух в лёгких окончательно застревает.
Матвей стоит слишком близко. Настолько, что я вижу каждую тёмную искорку в его глазах и чувствую жар, исходящий от его тела. Его тепло пришлось бы кстати – кожа Матвея всегда была обжигающе горячей. А я натурально зябну на этом сквозняке.
– Мой жених ждёт меня в зале, – выдавливаю, пытаясь нащупать остатки воли.
Голос звучит жалко, надтреснуто. Кому я это напоминаю – себе или ему – не разобрать. Одно знаю точно: золотой ободок, удерживающий двухкаратник на безымянном пальце левой руки, никогда раньше не ощущался таким тяжёлым грузом.
– Твой жених сейчас занят тем, что лижет задницы снобам, – Матвей кривит губы в усмешке и делает шаг вперёд, упираясь руками о поручни по обе стороны от меня, стирая без того ничтожные сантиметры между нами. – А я спрашиваю тебя: скучала ли ты?
Никак не возьму в толк, какую игру он придумал на этот раз. Но она мне уже не нравится.
Вопрос повисает в воздухе.
Он не просит – он требует правды, которую я поклялась похоронить.
Я изменилась. Не знаю, замечает ли это Матвей, но «воздушное безе», на которое он дышать боялся когда-то, затвердело – теперь об него можно зубы поломать. По крайней мере, в этом я себя успешно убеждаю, стараясь не замечать расплывающиеся огни Нью-Йорка позади.
Слишком внезапно всё исчезает: нет никакого Манхэттена, нет Шона, нет фиктивного благополучия.
Есть только запах его кожи и эта невыносимая, тянущая боль, стреляющая в грудь.
Аристов – животное, не воспринимающее чужие границы.
– Прекрати, Матвей. Я знаю, что ты делаешь, не втягивай меня в это… Мы взрослые люди… я замуж выхожу, у тебя дома пресс… – осекаюсь. Подобная язвительность лишняя для той, кому всё равно. – Настя. Кстати, почему она не прилетела? Хотя не отвечай, мне всё равно. Все эти приколы с играми в ревность и сталкиванием друг друга в яму закончены.
– В прошлом? – усмехаясь, вырывая из всего контекста только это.
Тяжёлая ладонь смещается, ложась на тонкую вязку мохера, который ни черта не спасает от непрошеного тепла на талии. Будто и нет этой ткани вовсе.
– Тогда почему тебя так трясёт, Ми-и-ра? Почему сердце колотится на вылет?
Выдыхает мне в лицо, притискивая к перилам бёдрами.
Упираю руки в рельефные плечи, комкая ткань его футболки.
Я должна оттолкнуть его. Должна закричать.
Но вместо этого только фанатичнее щупаю перекатывающиеся мышцы, жадно вдыхая знакомый запах.
– Ты не имеешь права… – шепчу, чувствуя, как чужие губы обжигают мочку моего уха. – Не прикасайся… Пожалуйста.
«Соберись, соберись, оттолкни, ну же…» – орёт подсознание, пока я, малодушно ведомая порывом, запоминаю на ощупь все метаморфозы его тела.
– А ты попробуй запрети, – низко рычит, выдёргивая из-за пояса юбки лонгслив.
Грубые пальцы проскальзывают под его край, оставляя ожоги.
– Ты можешь врать им всем. Но мне – не стоит. Потому что я тебе не верю, и весь этот бред срабатывает как провокация – не в твою пользу.
– Я буду кричать!
– Кричи. Мне похуй.
С этими словами Матвей врезается в мои губы так резко, что зубы клацают.
Я не успеваю даже выдохнуть «нет», не то что закричать. Рецепторы топит его вкус, голова кружится – виски, цитрус и какая-то старая, выдержанная годами злость.
Это не поцелуй. Это захват. Присвоение по праву сильнейшего.
Взрослая женщина, мать, без пяти минут жена советует оттолкнуть, защититься. Не слушаюсь, вместо этого срываюсь, отвечая с той же яростью.
Вцепившись пальцами в жёсткие, короткостриженные волосы, позволяю «правильной девочке» внутри себя сдохнуть.
Поница́тельный мудак.
Я скучала по нему слишком долго. Скучала даже когда мы принадлежали друг другу – мне всегда было его мало.
Сейчас тоже – мало.
Спускаюсь к шее, раздирая кожу ногтями, не думая о вопросах, которые могут возникнуть по возвращении.
Меня несёт. Я больше ничего не соображаю, не могу остановиться.
В какой момент отпустила все тормоза – уже не скажу.
Одно знаю точно.
Мне мало этого контакта…
Мало его вкуса…
Мало Матвея…
Запрокинув голову, выдыхая облачко пара. Его пальцы ведут неспешные, издевательские круги по краю ареолы – соски мгновенно каменеют, болезненно царапаясь о нежное кружево бра. Пока одна рука сводит меня с ума сверху, вторая бесцеремонно рвёт дистанцию под юбкой, вжимаясь в самую суть. Захлёбываюсь стонами, не до конца понимая, протестую я или прошу добавки.
– Пробуем ещё раз, немного перефразирую… Ты скучаешь по мне? – рычит чудовище, больно стискивая оголившуюся ягодицу, вжимаясь в меня возбуждённым пахом. Он больше стал или я за эти годы забыла габариты? Господи, не о том думаю…
– Я замуж выхожу и люблю своего жениха, Матвей. Мне некогда было по тебе скучать!
Мои слова повисают в холодном воздухе террасы – он не верит в них. Я бы тоже не поверила. Боже, какая же я жалкая: схожу с ума от близости бывшего, пока ничего не подозревающий Шон ждёт меня за смежной стенкой.
Чувствую, как чужие пальцы на мгновение замирают на моей коже, а в следующую секунду желваки на лице Аристова перекатываются с такой силой, что кажется – сейчас треснут кости.
В глубине зрачков расползается чернота.
– Любишь? Охуенная у тебя любовь получается.
Его ладонь снова скользит по моему бедру, медленно, без спешки, давая мне шанс одуматься, остановить, оттолкнуть, вспомнить. Все его действия, слова – очередная провокация; он проверяет, насколько глубоко под кожей я всё ещё ношу его.
Я чувствую каждое движение: как его пальцы поднимаются выше, как горячее дыхание касается шеи, как между нами почти не остаётся воздуха.
И не пытаюсь его остановить.
Ветер холодный и колючий, но рядом с ним кожа плавится, этот контакт кружит голову сильнее, чем выпитый коньяк.
Низкий, утробный смех прокатывается вибрацией по каждому нерву. Ненавижу себя за слабость, за то, что хочу его до одури.
Я должна уйти. Одно слово. Одно движение. Вспомнить Шона, кольцо, грёбаный светлый зал за дверью…
Но я врастаю в пол, мечтая только об одном – почувствовать его снова.
– А чё тогда течёшь на моих пальцах так, будто до этого в засухе жила?
Внутри разливается тягучая, постыдная сладость.
Закусываю губы до металлического привкуса, лишь бы не сорваться на крик. Стон удержать не выходит, он уже царапает горло.
– Маленькая лгунья… – его зубы остро впиваются в ключицу. – Спорим, я заставлю тебя забыть, как звучит его имя быстрее, чем будут произнесены брачные клятвы? Ммм… хочешь, я вытрахаю из тебя эту дурь, домой заберу?
Матвей с нажимом растирает влагу, усиливая давление. Мир за дверью перестаёт существовать. Есть только его пальцы и мой неизбежный финал.
– Боже, Мо… – стон срывается сам.
И в этот момент я понимаю: он победил.
Его не остановили мои слова о любви к другому – они только раззадорили его.
Я чувствую, как твердый пах давит на живот, намекая, чей это на самом деле трофей.
И самое сокрушительное– я не хочу, чтобы он останавливался.
Это неправильно.
Так не бывает.
Я не верю, что можно вот так – с пол-оборота – кончить от рук и хриплого голоса.
Внутри всё плавится, превращаясь в густой, тягучий мёд.
Он капает с его пальцев, пачкает мои бёдра.
Каждое движение – жадное, выверенное, точное.
Это не ласка. Это экзекуция.
Стыд мешается с животным восторгом.
Я вцепляюсь в его плечи так, что белеют костяшки.
Ещё секунда – и я разлечусь на куски.
Подтверждая всё, что он только что выхрипел.
Его.
До последней капли.
Но ему я в этом не признаюсь.
Резкий звук открывающейся двери и чей-то пьяный смех из лаунджа бьют по ушам холодным душем. Я отлетаю от Матвея так резко, что едва не заваливаюсь. Воздух обжигает холодном, а реальность кажется – уродливой.
Прежде чем успеваю включить мозг, рука взлетает сама.
Хлёсткий удар ладонью по его щеке звучит в тишине оглушительно.
– Не смей, – хриплю я, судорожно дёргая ворот лонгслива. Колени ходят ходуном, едва не оседаю к его ногам. – Никогда больше не смей меня трогать. Слышишь?
Матвей и виду не подал, даже не шелохнулся. Удар лишь слегка мазнул по лицу, будто это был не выпад взбешённой женщины, а касание ветки скажем.
Пугающе плавно Аристов возвращает голову в упор вонзая взгляд. На его скуле наливается багровое клеймо моего бессилия. В глазах вместо обиды плещется концентрированный азарт, а на губах хищный, предвкушающий оскал. Он в восторге, ведь я наконец-то перестала притворяться фарфоровой куклой.
– А у тебя тяжёлая рука, Жвачка, – выдыхает как приговор. – Зря ты это сделала. Теперь я просто обязан дать сдачи, довести тебя до края.
Медленно слизывая капельку крови с разбитой губы, закрепляет.
– На будущее, научись лучше скрывать реакции своего тела. Оно тебя подводит.
Я разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь к дверям, к Шону, но, поймав своё отражение в стекле – ошарашенное лицо, лихорадочный блеск глаз и поплывшую помаду, – резко торможу.
Возвращение к свету и людям отменяется.
В таком виде я не будущая «миссис Миллер», а живое доказательство преступления. Губы до сих пор горят, а между ног пульсирует влажное, постыдное предательство собственного организма и неполной удовлетворённости.
Мне нужно исчезнуть.
Сейчас же.
11
11
Дрожащие пальцы скользят по экрану в поисках нужного контакта.
Чёрт…
Бубню себе под нос, никак не принимая реальность, в которой снова появился Матвей.
«Sho» .
– Sho, I’m sorry, I feel terrible. I’m going to catch a cab and head home. Please apologize to everyone for me. Tell them I had to rush off to see Emmy, or better yet—say the dog got sick and I have to take it to the vet. 😅😘
(Шо, прости, я ужасно себя чувствую. Сейчас поймаю такси и поеду домой. Извинись за меня перед всеми. Скажи, что мне срочно пришлось уехать к Эмми, а лучше – что у нас собака заболела и нужно ехать к ветеринару.😅😘)
Никакой собаки, конечно же, нет. А при мысли о дочке хочется разрыдаться. Почему-то кажется, что мой поступок нечестен именно по отношению к ней.
Боже мой, Эмми… какая же я дура.
Передо мной снова карие глаза её отца, затянутые похотью. Где была моя голова, когда я так любезно раздвигала ноги навстречу ласкам Аристова?
– Wait, let me come with you.
(Подожди, давай я поеду с тобой.)
Этого ещё не хватало.
– It’s okay, stay. This night is important for you. I’m so sorry again.
( Всё в порядке, останься. Этот вечер для тебя важен. Ещё раз прости меня.)
– Alright, text me when you get home. Love you, babe.
(Ладно, напиши, как будешь дома. Люблю тебя, детка.)
Ничего не отвечая, блокирую экран и заваливаюсь на заднее сиденье такси. Диктую адрес на автомате, как робот, и отворачиваюсь к окну.
Прижавшись лбом к ледяному стеклу, пытаюсь унять гул в голове. Мысли роятся внутри, как испуганный улей: неужели спустя столько лет он всё ещё?.. Нет. Бред. Не может быть.
Он просто тешил своё самолюбие, а я, как последняя идиотка, опять была готова вывернуться перед ним наизнанку, поднося все свои слабости на блюдечке. То, как он смотрел там, на террасе… в его действиях не было ничего, кроме привычной издёвки.
На секунду мне, конечно, показалось, будто он не играл. Что ему действительно было нужно услышать от меня признание. Но это был лишь краткий миг.
В горле встаёт колючий ком.
Если я нужна тебе, Аристов, то какого чёрта ты молчал столько лет? Почему сейчас возник, когда я по крупицам возвела новую жизнь и почти научилась не оглядываться?
Всё это чертовски не вовремя. Слишком поздно для правды и слишком больно для очередной лжи.
В машине тихо. Дребезжание шин, еле слышимое дыхание водителя, разбавляющее радиоволну – каждый вдох для меня маленький подвиг. Стараюсь вытеснить ненужные образы из головы, но они как тень – скользят за мной, цепляясь за щиколотки, спину, руки.
«Лешка 🖤».
– Всё хорошо? Ты убежала, не попрощавшись. Если это из-за Моти – только скажи, и я ему набью морду 😠
– Прости, Лёш, всё в порядке. Ты же его знаешь – он мастер портить моменты. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то ворошил наше прошлое прямо перед свадьбой. Готова реабилитироваться, давай выпьем кофе в парке до твоего отъезда?
– Без проблем, котёнок. Насчёт остального – я могила.
Прячу телефон, теперь уже окончательно. Мы знакомы не так долго, но у меня нет ни тени сомнения: Уваров сдержит слово. Откуда-то я просто знаю, что этот парень умеет хранить чужие секреты лучше, чем свои собственные.
Машина трогается с места на разрешающий зелёный сигнал. Вжимаюсь в сиденье, отчаянно выискивая «якорь», который удержит меня в реальности. Но его нет.
Запускаю пальцы в волосы, сжимая их у корней, до боли массирую – пытаюсь вытравить из памяти запах Матвея, его тяжёлые руки, голос, прошивающий насквозь. Тщетно. Всё это уже под кожей. Впиталось в кровь ядовитым осадком.
За окном мелькают витрины и лица прохожих, но перед глазами – только широкий разворот плеч и эта чёртова пружинистая походка. Каждый светофор тянется вечность. Каждая вибрация мотора пробивает грудь током.
Моё тело продолжает предательски вздрагивать в ритм его движениям, и эта реакция пугает меня своей способностью сорвать свадьбу.
Пытаюсь вызвать в памяти лицо Эмми, уют нашей кухни, успокаивающее тепло рук Лиама – хоть что-то, за что можно уцепиться, чтобы не сойти с ума. Но внутри – выжженное поле. Вина мешается с ядовитым восторгом, разрывая рёбра, заставляя позвоночник прогреться, будто по нему пустили ток.
Кажется, стоит на секунду прикрыть веки – и я захлебнусь в этом месиве из воспоминаний. Крыша, лестница, его хриплый шёпот, просочившийся в мою кожу… Всё это – не просто память. Это метастазы, которые прорастают глубже с каждым вдохом.
Господи, Мирка...
шепчу в пустоту салона, сжимая пальцы до хруста.
Что ты наделала? Как теперь вырезать это из себя без наркоза?
Такси вписывается в повороты, и каждый толчок отзывается внизу живота постыдной пульсацией.
Машина тормозит.
Я не заметила, как пролетело время в пути. На автомате сую водителю смятые купюры и, не дожидаясь сдачи, буквально вываливаюсь в холодный ночной воздух.
Подъезд. Лифт. Щелчок замка…
Я иду по коридору, как по минному полю, боясь, что хаос, который я принесла на себе, сейчас детонирует и разнесёт эти стены к чёртям.
В ванной оглушительно тихо.
Туфли летят в угол с глухим стуком. Следом ворохом осыпается одежда – неподъёмная, тяжёлая, пропитанная дорогим парфюмом Шона и животным запахом Матвея.
Мерзкий, удушливый коктейль.
Замираю перед зеркалом в тонких кружевных лоскутах. Пальцы сами собой повторяют проложенные им маршруты, высекая из тела новую вспышку пульсирующей тяжести.
Хватит.
Срываю с себя остатки ткани и шагаю под душ. Выкручиваю кран до упора – раскалённые струи бьют по плечам, оставляя багровые пятна, но внутри по-прежнему арктический холод.
Спасительный поток воды хлещет по бёдрам, смывая липкие следы стыда, только вот ощущения впитались глубже эпидермиса. Их не вымоет никакой режим тропического ливня.
Хочется плакать:я ведь влюблена в Шона, люблю свою нынешнюю жизнь. А Матвей… сомневаюсь, что то, что было между нами, – любовь. Скорее болезнь. Больная привязанность.
Всё произошедшее сегодня выше моих сил.
Позволяю себе сорваться.
Стены ванной смыкаются, пар вытесняет кислород, и я вою. Беззвучно, впиваясь зубами в ладонь, чтобы не разбудить дом.
Здесь и сейчас я маленькая, разбитая девочка, имеющая полное право на эту минутную агонию в тайне от всех.
Что теперь, Мирка?
Шёпот тонет в шуме воды.
Этот вечер вскрыл портал в Антарктиду. Сколько лет придётся спустить в утиль в этот раз, прежде чем восстановится нормальный теплообмен?
В памяти вспыхивают кадры нашего финала: красные стоп-сигналы, растворяющиеся в пыли, его ладонь на пояснице другой, чужие сценарии… И та самая новость о беременности, которой отчаянно хотелось поделиться, но кроме как с Ли, было не с кем.
А после – никчёмная попытка всё исправить, принесшая лишь новую порцию боли.
Я сама затянула на себе петлю из этих перипетий.
У нас нет будущего. Через пару дней Матвей исчезнет за океаном, оставив меня в одиночку тушить заново разгорающийся фитиль.
Параллельно в голове щёлкает ещё один счётчик: нужно наконец решить, как преподнести семье существование Эмми.
Будет верхом абсурда, если новость о внучке свалится на них прямо у алтаря. Родители Шона уже в курсе моего «багажа» и, мягко говоря, не в восторге от выбора сына.
Представляю этот эпический скандал, когда выяснится, что мои собственные родные ни сном ни духом о ребёнке.
Впрочем, чего ещё ждать от взбалмошной дурочки, которая всю жизнь ставит рекорды по глупости?
Даю себе ровно десять минут на эмоциональное разложение. Хватит, чтобы собрать осколки в подобие целой картины.
Выхожу из ванной, натягиваю маску спокойствия и иду туда, где в коконе тишины спит моя главная причина двигаться вперёд, не сворачивая с маршрута.
Какое-то время разглядываю мирно дышащую малышку, уютно устроившуюся в объятиях Лиама. Смотрю на них и убеждаюсь: нельзя подпускать его к ним.
– Лиам… – шепчу, потрепав его за плечо.
– О, Ми… кажется, я заснул. Как всё прошло? – рассеянно.
– Давай завтра. Я устала. Всё пошло не так, как должно. Хочу только обнять мармеладку и спать.
– Я понял, не буду доставать расспросами до завтра. – Он целует меня в лоб, тепло, по-отечески. – Жилетка из непромокайки всегда к твоим услугам.
Лиам уходит к себе, не пытаясь лезть в душу без приглашения.
Смотрю на Эмми с улыбкой: она – единственный чистый след, который мы оставили после себя. Две поломанные души когда-то столкнулись, высекли искру и создали этот крошечный мир.
Тут же обрываю эту сентиментальную нить. Грубо. С корнем.
Нет. Эмми – только моя.
Матвей в этой истории – не более чем случайный донор спермы, чьи гены по ошибке достались моей девочке. Пусть ему рожают его шлюхи, а от нас он должен держаться на расстоянии пушечного выстрела.
Я не позволю его тьме коснуться этого света .
Забираюсь под одеяло, притягиваю дочку к себе и вдыхаю запах её макушки – мой концентрированный источник кислорода…
Сон накрывает тяжёлой волной, утягивая в спасительное забытьё, где нет ни его рук, ни моего предательского«хочу» .
