Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
28
28
– Найдъеться минутка? – раздается приторно неприятный голос Нельсон. – Твоя дочка повела Матвея в комнату, хочет что-то ему показать. Мы после этого поедъем к нему домой.
Не знаю, специально она посвещает меня в их планы, испытывая тем самым на прочность, или по тупости своей блондинистой ляпает, в любом случае успеха добивается – внутри все стынет. Особенно от того, что, спрашивая об этом, она опирается на тот самый стол, где Матвей совсем недавно меня ласкал. Пока она «скучала и ждала».
– Конечно. Но если ты о ночевке после боя, я по-прежнему пас, – произношу, больше не глядя на нее.
– Ми… Могу я тебья так называть? – она хлопает ресницами, пытаясь изобразить дружелюбие. – Тебья так все зовут. У тебья очень красивое имя, но оно для менья слишком сложное в произношении.
Кожа на руках чешется от желания пресечь это сближение. Хочется рявкнуть, что так меня зовут только близкие, к которым она не относится и не будет относиться никогда.
Но я молчу, примерив маску «послушной девочки».
Птичья натура внутри меня, просыпаясь, берет верх: страус отчаянно ищет ближайшую песочницу, в которую можно занырнуть, прячась от этого абсурда.
– Окей, – соглашаюсь, делая скидку ее хреновому русскому. – Так что ты хотела?
– Нье знаю, знаешь льи ты, но Шон, он стал моим первым.
Дергаюсь.
– Не уверена, что должна это знать, – парирую.
– Простьи, ецли лишнее говорю, в общьем. Я долго злилась, что после крупной ссоры он совсем исчез, а потом вдруг появилась ты, и он сказал, что мьеждю нами всье акончино, – старательно ломает язык дама с собачьим именем. – После этого мне совсем не хотьелось отношений, пока я не встретила Матвея. Он… – она делает паузу со вздохом. – Он мнье очен нравиться, и, кажется, я влюбляюсь. Ми, я бы хотела тебя попросить не портить больше мою жизн и не лезть в мои отношения.
Шокирована ли я данной просьбой или даже претензией?!
Да, черт возьми!
У меня и в мыслях не было портить ей жизнь. Она вообще меня мал волнует. Бесит до колик она и ее семья, но я бы лучше обошла их стороной, чем хоть как-то соприкасалась с этим снобьем.
– Ингрид, – заставляю себя посмотреть на нее, – Матвей меня не интересует, он отец моей дочери, это да. Но, если ты забыла, у нас с Шоном свадьба очень скоро. И ты меня, конечно, извини, но к вашему расставанию я не имела ни какого отношения. Я знать о тебе не знала до первой нашей с тобой встречи, к которой Шон уже сделал мне предложение.
– Это хорошо, – довольно кивает она. – Просто даже семейные люди расходятся, а вы еще не женились. И стоит тебье хоть как-то появиться, Матвей ведет себья не по свойски. Я пробовала говорьить и с ним, но он сердится начал.
– Если тебе нужно подтверждение – ты его получила. Я не собираюсь лезть к вам.
– Тагда спасибо, Ми. Папа с Матвеем уже подписали контракт, – зачемпто продолжает сыпать бесполезной информацией. – Папе нравиться Матвей, не хотелось бы портить их… бизнес.
Вот тут подвисаю, потому что я-то была уверена, что их сделка – это разовый бой, после которого Аристов покинет Штаты.
– Прости, я не понимаю… какой контракт?
– Ой, я точно нье знаю подробностей, – у Ингрид случается очередной приступ «языкового критицизма». Хочется подойти и постучать по её голове, как по старому телевизору, чтобы картинка прояснилась. – В общьем, расторжение их договора будет… как это сказиать? Дорого и плохо. Очень дорого.
Больше ничего выудить не удается – в столовую входит Матвей.
В одной руке он держит Эмми, в другой – плотную скрутку бумаг.
Я опираюсь бедрами на край стола, в упор разглядывая Аристова. Ингрид еще что-то говорит, стоя совсем рядом, но я её не слышу. Мой взгляд прикован к её ладони.
К тому, как спокойно она лежит на поверхности, где совсем недавно…
Сжимаю зубы до скрипа.
Интересно, она чувствует хоть что-то? Какое-то эхо? Или для неё это просто мебель, кусок дерева и пара гаек?
В голове слишком громко стучит пульс: сколько недель назад на этом самом месте Матвей сдирал с меня одежду, а я плавилась под его ладонями? Если бы не Лиам, мы бы дошли до конца прямо здесь. Страсть тогда была такой концентрированной, что её можно было пить, взахлеб.
Матвей отвечает мне тем же – тяжелым, сканирующим взглядом, от которого под кожей начинают бегать искры. Поздно вспоминаю, почему все это время старательна избегала прямого зрительного контакта с ним. По тому, как темнеют его зрачки, понимаю – он помнит. Он думает о том же самом.
– Чито это? – Ингрид тянется к бумагам в его руках, пытаясь разбить тишину. – Это рисунки? Можно посмотреть?
Матвей едва заметно качает головой, опуская дочь на пол. Сверток подчеркнуто резко сует в задний карман джинсов, подальше от её любопытных пальцев.
– Поехали? – бросает команду «Грите», не глядя на неё. – У ребят ранний вылет, Мирославе пора укладывать малышку.
«Мирослава».
Снова полное имя. Стена льда в километр высотой. В ту ночь, когда он ушел от меня босиком, не было столько холода – я снова была его Мирой.
Когда он называл меня прежним «Бу», дыхание перехватывало. А потом я его остановила… пресекла нашу очередную ошибку.
И, кажется, тот раз действительно был последним.
Теперь окончательно – Мирослава.
Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала себя обескровленной. Но вида не подала: до последнего «хорошая и послушная» девочка.
Искупала дочь, подготовила ко сну. Эмми заснула подозрительно быстро, не дослушав короткую сказку про «Русалочку».
Не знаю, как долго сижу на краю её кровати, не в силах отстраниться. Нужно проверить документы и еще раз переговорить с Ли. Но вместо этого безостановочно вдыхаю любимый запах, в котором сегодня отчетливо проступили горьковатые нотки цитруса, смаргиваю подступившую влагу и осторожно целую спящую макушку. Перед глазами стоит сцена в гостиной, в ушах – её звонкое, на всю комнату: «папуля».
– Ну и устроила ты сегодня диверсию, мармеладка… – шепчу я, припоминая бледное лицо Шона.
Прижимаюсь губами к её лобику и замираю. Сердце делает кульбит, падая в желудок. Кожа слишком горячая. Обжигающая.
Эмми горит.
Я ошиблась, настоящая диверсия случается глубокой ночью – цифры на градуснике ползут к отметке тридцать девять и пять.
Выжигающая лихорадка.
Приложив не мало усилий на уговоры, отправляю переживательного Ли в командировку. В эту секунду я не вспоминаю ни про собственную работу, ни про отчетные выступления, от которых зависят зачисления и переводы моих девочек. Ни тем более о сорванных «мини-каникулах» и обещаниях, данных Шону.
Когда врачи сообщили мне о беременности, я дала себе слово ставить растущую внутри меня жизнь превыше всего. И сейчас, спустя годы, этот обет – единственное, что имеет вес.
Там, за порогом детской, весь остальной мир перестал существовать.
Всё потеряло значимость в ту секунду, когда я почувствовала жар…
29
29
Дергаюсь, присев на постели, когда с тихим щелчком дверь палаты открывается.
С появления Эмс на свет нас всегда было только трое.
Во всей случившейся суматохе я забыла сообщить о случившемся Матвею и теперь не без удивления наблюдаю за приближением широкоплечей фигуры в белом халате.
От осуждения в его взгляде неуютно. Закусив щеки изнутри, я наблюдаю за тихим гневом Аристова.
Эмми недавно заснула, температура начала падать всего час назад. Но медленно, очень медленно.
– Какого черта? Я узнаю от своей девушки, которой сообщил твой жених, узнавший от твоего друга, что моя мать и его дочь в больнице? – он шепчет, но делает это так, что сквозь землю провалиться охота.
Я вообще никому ничего не сообщила. В транс впала и вышла только сейчас, кажется.
Неуютная скованность переходит в агрессию. Он-то спал этой ночью или чем там занимался со своей малолеткой?!
Это я со вчерашнего вечера места себе не находила.
– И тебе доброго утречка. Не шуми, она только что заснула, – хриплю, сдвигая к переносице брови. – Температура падает, ты можешь возвращаться к своей «девушке».
Шиплю не без яда во фразах.
Правда, Аристов быстро сдувает всю мою спесь, больно хватая за запястье и, рывком дернув вверх, выталкивает в больничный коридор, а затем и на пожарную лестницу, подальше от косых взглядов дежурных сестер.
Холод пожарной лестницы пробирается сквозь тонкую одежду, но внутри у меня полыхают пожары. Я понимаю, что он прав: отец должен был узнать первым, но его недружелюбный, обвиняющий тон гасит во мне любое желание извиниться. Вместо этого в горле горьким комом стоит имя Нельсон.
– Как благородно с твоей стороны, Матвей. Оторвался от своей куклы ради визита в больницу? – ядовито бросаю я, пытаясь высвободить руку. – Небось сильно расстроилась, что прервался ваш «интимный досуг»?
Меня трясет. Я почти физически чувствую на нем запах её приторных духов. Сама мысль о том, что он приехал к нам с дочкой прямиком из её постели, невыносима.
Завожусь, истерикой на грани обморока от бессонной ночи и ревности, которую отчаянно пытаюсь отрицать.
– Перестань, – глухо роняет он.
Не обращая внимания на мои протесты, Матвей делает шаг и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.
Всхлипываю, уткнувшись носом в его грудь, позволяю укачивать себя, как маленькую. И эта внезапная нежность пробивает брешь в моей броне.
– Я так испугалась… – шепчу перед тем, как резко отстраниться, демонстрируя ему покрасневшее запястье. – И ты еще... схватил меня так грубо. Больно!
Я вижу, как его зрачки расширяются. Он снова притягивает меня. Чувствую, как его пульс внезапно ускоряется, превращаясь в дробный, рваный ритм под моей щекой.
– Прости, – выдыхает он, поднося к губам мою руку и бережно зацеловывая красные следы от своих пальцев. – Я тоже безумно испугался за Эмми. Ингрид толком не смогла объяснить, что случилось, сказала про скорую и больницу... А ты не брала трубку. У меня внутри всё перевернулось.
При упоминании её имени я снова взвиваюсь, пытаясь вырваться.
– Пусти! – дергаю руку, пытаясь высвободить её. – Иди к ней! От тебя пахнет... пахнет ею! – кричу, задыхаясь.
Матвей стискивает меня крепче, игнорируя истерику.
Он негромко смеется – этот короткий, сухой смешок заставляет меня замереть.
– Ты бредишь. У тебя жар? – шутливо трогает мой лоб, проверяя температуру. – Тише, девочка, шшш... От меня пахнет только мной. Эту ночь я провел один. Отвез Ингрид домой сразу после ужина.
Я замираю, вся агрессия куда-то испаряется, оставляя после себя звенящую пустоту и облегчение после сказанного им. Снова вдыхаю его запах – чистый, знакомый, пахнущий спокойствием и чем-то глубоко родным.
Как же сильно я запуталась...
Отодвинув меня на вытянутых руках, Матвей расплывается в наглой, пугающей меня усмешке.
– Ты что, ревнуешь? – он буквально скалится, наслаждаясь моментом.
Этот его тон мгновенно приводит меня в чувство.
Отрезвев, резко отстраняюсь, приваливаясь к холодным перилам спиной. Скрестив руки на груди, пытаюсь вернуть лицу безразличный вид.
– Кому ты нужен, Аристов. Мне просто не нравится запах дешевых борделей рядом с ребенком.
Мелкая дрожь никак не унимается. Стою, опустив голову, ссутулившись. Мои оправдания в такой подаче звучат жалко.
Матвей снова приближается, на этот раз со спины. Две его широкие и теплые ладони опускаются на мой живот. Встав неприлично близко, он обнимает меня без доли пошлости или грязи, как когда-то, очень-очень давно.
По старой невыключенной памяти запрокидываю голову ему на плечо, позволяя себя качать.
Матвей трется колючей щетиной о мой висок, выдыхая слова прямо в кожу. Он обещает, что всё будет хорошо. Говорит, что уже переговорил с врачом и болезнь Эмми – не катастрофа. Напоминание о том, сколько раз мы сами горели от жара в детстве, дышали над картошкой и пили луковый сок с медом, и вовсе вышибает смех.
Шепотом он напоминает, что я больше не одна, что он всегда будет рядом.
И я верю.
Господи, я опять ему верю – мне просто необходимо почувствовать близость человека, искренне разделяющего мои переживания.
Я уверена: Шон тоже стал бы успокаивать, заверять в лучшем и сделал всё от него зависящее. Но едва ли его поддержка сработала бы хоть вполовину так же эффективно.
Как бы тепло Шон ни относился к Эмми, она не его кровь. Именно сейчас я ощущаю это с беспощадной четкостью.
– Дай мне своё расписание, – негромко раздается над ухом. – Я смещу свои тренировки, у тебя, насколько я помню, важный этап. Мы справимся, Буба, доверься мне.
У него подготовка к бою в самом разгаре, но он планирует график таким образом, чтобы я могла не бросать своих учениц.
Я поражена до глубины души. И поражает даже не его готовность бескорыстно помочь, а то, что он вообще в курсе моих дел.
Матвей прав: пришло время быть взрослыми и цельными. Пока Эмс в больнице, нам нужен четкий план, в котором она ни на минуту не останется одна.
В конце концов, пять дней – это не вечность. Нас двое, и мы обязательно справимся. Впервые за долгое время я чувствую, что мы снова на одной стороне.
30
30
Мы с Аристовым, несмотря ни на что, отличная команда.
Справляемся со всем миром.
Меньше, чем через пару часов, у меня последнее заседание коллегии о переводах и зачислениях.
У Матвея со вчерашнего дня начался сгон веса, и полная задница, как обычно это бывает за пару дней перед шоу.
Шон, если и расстроился, узнав о срыве мини-каникул, виду не подал, наоборот, в очередной раз проявил терпение и поддержал.
Виделись мы редко: урывками в его обед или короткими вечерами, когда он заезжал проведать Эмми. И даже эти жалкие часы умудрились спустить на пару стычек. Пока количество Тедов у Эмми росло с трех до пяти, Шон настойчиво пытался учить меня жизни.
– Почему он не может провести с ребенком хотя бы ночь? – возмущался Шон, активно жестикулируя. – Всего одну ночь! Ты бы поспала дома, со мной. Он ее отец, в конце концов. Я бы на его месте…
– Шон, при всем моем расположении к тебе, ты не на его месте. Мы с Матвеем так решили: он отсыпается ночь дома, встает рано утром и тренируется, меняет меня почти на целый день, а потом до глубокой ночи продолжает тренировки. Он весь свой режим нарушает ради нас.
– Ради «вас»? – он выделил последнее слово сарказмом, обрубая желание продолжать.
Разговор завял сам собой. Шон уехал и пропал на целые сутки – ни звонков, ни сообщений.
Я тоже не искала повода заговорить первой, ждала, пока он сам не объявится.
На его сегодняшнее предложение пообедать отшутилась: мол, есть придется в машине, пока будем прорываться к студии Малого театра.
Шон шутки не понял и воспринял всё буквально, пообещав заехать за мной и подбросить.
Короткое сообщение от Миллера: «Выехал», – оповещает о том, что в моем распоряжении всего четверть часа.
Теперь остается дождаться Матвея, который задерживается уже на десять минут.
– Hi there, Ms. M! (Привет, мисс М.! ) – бодро заходит доктор. – How's the spirit? Are we feeling brave today? (Как настрой? Мы сегодня храбрые? )
Выяснилось, что мистер Уокер – заядлый болельщик, Аристова узнал сходу. В качестве благодарности Матвей пообещал ему две проходки, после чего Эмми стала вип-персоной в госпитале. Двойные порции пудинга и лояльные часы посещения – приятный бонус.
– Emmy will be back from her final check-up shortly (Эмми скоро вернется с финального осмотра ), – продолжает улыбчивый мужчина. – The lab results came back clear, so we’re discharging you tomorrow. You can share the good news with the young miss and Mr. Aristov (Пришли чистые результаты анализов, так что завтра мы вас выписываем. Можете обрадовать юную мисс и мистера Аристова отличными новостями ).
– Какие поводы для радости?
Раздается знакомый баритон. Перевожу взгляд на дверь, выпучивая глаза: вошедший в палату Матвей выглядит как онкобольной. Волосы коротко острижены, лицо высушенное и уставшее, глаза покрасневшие от недосыпа, щеки впалые, на обветренных губах тень вымученной улыбки.
По инерции поднимаюсь и, не сводя с него глаз, подхожу, чтобы обнять. Почему-то кажется, что именно это сейчас очень правильно.
Матвей сейчас здесь не только из-за дочки. Он здесь ради меня в том числе. Ему бы отдохнуть, поспать, но он рядом, как и обещал.
– Well, I’ll leave you to it (Что ж, не буду вам мешать ), – сообщает ординатор, прикрывая за собой дверь.
– Нас завтра утром выписывают, – счастливо шепчу, обхватив его за шею. Матвей чуть склоняется под натиском моего веса. – Не верится, Мо, мы справились.
Под пальцами чувствуется едва заметная дрожь. Кажется, я слишком сильно сдавливаю его обезвоженное тело, иначе не могу объяснить одышку.
Отдаляюсь, продолжая улыбаться ему самой искренней и теплой улыбкой. Вглядываюсь в его глаза, бегло прохожусь по заострившимся чертам лица.
Он не улыбается в ответ, смотрит в упор придавливающим взглядом: на губы, шею и снова на губы. Кадык дергается, и в этой вязкой тишине уже невозможно понять, кто из нас тянется первым.
– Кажется, я не вовремя, – вышибает голос Шона, раздавшийся за моей спиной. Вот же Бин! – Мы едем или твои планы изменились? – обращается ко мне так, будто Аристов – пустое место.
Подавив первый шок, натягиваю маску невозмутимости и, во избежание очередного скандала, плетусь к Шону, обнимаю крепко, благодаря небеса за то, что уберегли меня снова.
Каждый раз, когда нас с Матвеем примагничивает какая-то неведомая сила, сердце сбоит и голова отключается, обязательно кто-то вклинивается, сменяя полярности нашего притяжения.
– Шо, Эмми здорова, и завтра мы едем домой! – с напускным воодушевлением сообщаю. – Я так счастлива, врач только что сообщил эту чудесную новость.
С собственническими замашками Шон победно скалится, опуская руку чуть ниже талии. Не успеваю снова обратиться к небесам, когда ощущаю волну темной ярости, исходящей от Матвея. Его глаза, провалившиеся от сгонки веса, сейчас кажутся черными дырами.
С облегчением отмечаю, что Миллер, кажется, расслабляется. Хочу убедиться, посмотреть на него, но стоит чуть приподнять голову – Шон перехватывает инициативу и впивается в мои губы резким, демонстративно-агрессивным поцелуем.
– Идем, детка, у нас с тобой всего час, а у меня на тебя большие планы.
Втыкает флажок первенства прямо перед носом Матвея, который больше на нас не смотрит. Стоит лицом к окну, упираясь костяшками в подоконник.
Шон действительно умеет поражать: у входа нас ждет настоящий лимузин – вычурный и длинный, как в старых американских фильмах. Самый настоящий ресторан на колесах.
– Ты серьезно? – я оглядываюсь на Шо, едва подавляя смешок.
– Захотелось удивить тебя в стиле Чака Басса, – он улыбается в ответ, довольный произведенным эффектом.
И у него получилось. Иногда я совсем забываю, что за маской востребованного брокера и безупречными манерами высшего общества скрывается парень, который старше меня всего на пару-тройку лет. С ним легко. Мы на одной волне, и наша разница в возрасте кажется идеальной – в отличие от той пропасти в десять лет, что всегда разделяла меня с Аристовым.
В салоне Шо предлагает выпить, но я привычно отказываюсь. Зато китайская еда в бумажных боксах залетает на ура.
– Кажется, прошлый раз был сорван по моей вине, – говорит он, наблюдая за моим аппетитом. – Решил, что пришло время наверстать упущенное.
После сытного обеда я чувствую себя почти безгранично счастливой: Эмс завтра выписывают, рабочий вопрос вот-вот закроется, а мы с Миллером обнимаемся на заднем сиденье, как в культовом сериале. Лиам уже приземлился и обещал сразу приехать к нашей "мармеладке" – это чертовски кстати, потому что у нас нарисовалась накладка. Матвею нужно уехать на тренировку до того, как я освобожусь.
Боже, Мира, ну сколько можно? Почему в твоей голове всё до сих пор вращается вокруг Аристова?
От этой мысли поцелуи Шона резко приобретают вкус дегтя, а его руки начинают казаться чужеродными.
– Шо, давай притормозим? – прошу я, когда он укладывает меня на широкое сиденье и вклинивается между моих ног. – Здесь водитель, мне не по себе...
Но он просто отмахивается, продолжая настойчиво тереться об меня пахом. Моё либидо сейчас – в самой низкой точке, желание нулевое. Чувствую себя грязной предательницей.
Дрянью и той самой настоящей кокоткой, думающей о ветреном мудаке в объятиях чудесного парня.
– Детка, у меня скоро член отвалится, меня достало дрочить в душе, – его голос падает до хриплого шепота, пока он активно задирает подол моего платья к талии, пытаясь стащить белье. – Я люблю тебя. А этот боксер… он вечно рядом, у меня просто голову сносит.
– Он не боксер, – зачем-то поправляю я, и Шон резко замирает. В салоне лимузина повисает звенящая, нехорошая тишина.
– Cunt (Пизда ), – выплевывает он, и в этом коротком ругательстве столько яда, что я невольно сжимаюсь. – Ты из всего, что я сказал, услышала только это?
Резко отдергиваю подол, выбираясь из-под его возбужденного, заряженного агрессией тела. Такой злобы я от него не ожидала – она пугает, душит. Быстро привожу себя в порядок и отворачиваюсь к окну, глядя на проносящиеся толпы людей. Разговаривать не хочется. Хочется, чтобы он просто исчез.
– Ми-и-ра, – протягивает имя так, будто пробует на вкус свою власть надо мной. – Мне не нравится, что он постоянно крутится рядом. Не нравится, как смотрит на тебя, и то, что он имеет наглость к тебе прикасаться. Когда я зашел в палату и увидел вас вдвоем… Shit (Дерьмо ), если бы я не знал, что он каждый день дерет Нельсон, я бы, наверное, с катушек слетел.
Его слова бьют под дых. Я не знаю, что цепляет сильнее: то, что мой жених в курсе подробностей интимной жизни бывшей, или то, что мой бывший «каждый день дерет» ту же бывшую. Внутри всё переворачивается.
Ну что со мной не так?
– Мии’р, я правда боюсь, что мы отдаляемся, – его смягчившийся голос приобретает жалостливые нотки. – Лиам просил его не втягивать. И маленькая харибошка меня больше не любит. У меня такое чувство, что этот боксер просто забирает у меня всё. По кусочку. Каждый день.
– Бокс и ММА – это разные виды спорта, – бросаю, чтобы не молчать.
– Да насрать!
Бередя его рану, наблюдая, как он снова заводится, подсыпаю соль, сама же злюсь на закономерную реакцию.
– Приехали. Спасибо за обед, – вспоминаю свою привычку уходить громко и со всего маху шарахаю дверью лимузина.
Весь консилиум сижу как на иголках, ругая себя за неблагодарность и взвинченность. Во всем виновата эта проклятая событийность: кажется, сколько бы я ни гребла, я не сдвигаюсь с места. Вечная борьба с течением – одна западня заканчивается, другая тут же захлопывается за спиной. Наплевав на коллег, открываю под столом чат. Пальцы мелко дрожат, пока набираю сообщение:
«Шо, прости меня, дорогой. Я эмоционально выжата. Ты никогда не ругался при мне, и мне стало не по себе... Твой напор, водитель – всё это просто не располагало. Прости меня, пожалуйста. Как я могу загладить свою вину?»
Со мной всегда так: я вечно всё порчу, ломаю и обижаю тех, кто мне дорог.
Я предательница, дезертир и беспринципная сука.
Эта мысль грызет меня всю обратную дорогу в больницу, не отпускает и в палате, сопровождаемая фоновым рассказом Лиама о поездке.
Боже, как же хорошо, что он вернулся.
– Рано утром я заеду в Сохо и привезу вам с мамой маффины, – обещает Лиам, поправляя на Эмми ободок с мышиными ушками. – Приедешь домой, а там гора сладостей и сувениров. Вас точно не нужно встретить? – он переводит взгляд на меня.
– Нет, – опережает меня дочь. – Мой папа обещал, что заберет меня сам. Он приедет обязательно, потому что потом ему нужно будет драться.
Эмми поворачивается ко мне и с самым серьезным видом, какой только может быть у ребенка, оправдывает отца:
– Драться – это плохо, но папа хороший, он соревнуется. Это его работа.
Я смотрю на неё и чувствую, как горло перехватывает спазм.
– Конечно, Эмс. Твой папа самый лучший. Он никогда не ударит просто так и обязательно приедет за нами завтра.
