Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"
Автор книги: Э Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
14
14
Заказ сделан.
Как-то раз Миллер уговаривал меня попробовать мозги, заверяя, что это деликатес. Я тогда едва сознание не потеряла, стоило представить себя за поеданием этого «изысканного» блюда. С тех пор мы и делаем заказ «по классике».
Шон травит шутки о том, как легко делать для меня заказ, не тратя полчаса на изучение меню, так как из классического в моем понимании существует пара салатов, говяжий или рыбный стейк. С улыбкой поддерживаю этот ненавязчивый диалог.
Пока внутри буря от обмена взглядами никак не утихнет, и неприятное, липкое эхо не отпускает.
Нельсон утащила Матвея – в зону приватных столов и дорогого полумрака. Она что-то щебетала, касаясь его везде, где доставала, а он отвечал пусть лениво, почти небрежно.
Я отвернулась раньше, чем успела поймать выражение его лица. Но он точно смотрел, сомнений нет – кожей чувствовала, как будто раскаленной кочергой провели.
Вселенная видит всё.
Помешавшись на призраках прошлого, я в упор не замечала собственное настоящее. И прямо сейчас получаю ровно то, что заслужила.
Последние полчаса Шон был для меня пустым местом – теперь этой пустотой он отвечает мне.
Око за око. Черт бы всё это побрал.
– О, – подавшись вперед, он вглядывается кому-то в спину. – Вот это сюрприз. Сколько знакомых лиц.
– Кто там?
– Питер и Джош. – Он едва заметно морщится, поправляя манжет. – Если не подойду поздороваться, они запишут меня в douchebags (сленговое выражение «придурок» ) до конца квартала минимум. Ты не против?
Я покорно киваю, даже не пытаясь узнать, о ком речь.
– Иди, конечно.
– Я очень быстро, минута. – Он наклоняется и мимолетно касается губами моего виска. – Жди меня, ладно?
Раз. Два. Три.
Шон подходит к их столику. Оживленные хлопки по плечу, смех. Я уже собираюсь отвести глаза, когда один из мужчин отодвигает стул. Шон… садится.
Просто берет и усаживается в чужую компанию.
Серьезно?
Я медленно выдыхаю, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то несвойственное нашим светлым и легким отношениям.
– Ну да, – шепчу себе под нос. – «Только поздороваться».
Минута растягивается в десятки. Наш заказ принесли, салат я уже расковыряла – аппетита нет. Вина тоже нет – оно закончилось пять глотков воды назад. Делаю очередной глоток. Еще один.
За соседним столом кто-то громко хохочет, официанты продолжают лавировать с гружеными подносами, музыка сменяется на что-то вкрадчивое, добавляя антуража.
Снова смотрю в сторону Шона – и, блин, он всё еще там. Активно жестикулирует, что-то доказывает, смеется. Замечательно.
Я откидываюсь на спинку кресла и начинаю подгорать: раздражение, которое недавно было искрой, превращается в направленное пламя.
При всей моей симпатии к Шо сейчас он ведет себя как последний эгоист. Уйти хочется немедленно, но я продолжаю ждать. Раньше за Миллером подобного свинства не наблюдалось – великодушно делаю ему скидку.
Меня оставили ради «нужных людей». Талионова справедливость в действии.
На столе оживает телефон, прерывая этот затянувшийся сеанс скуки спасительной вибрацией.
«Лиам»
–Смотри.
Jpg.
Открываю файл с заснятым на фронтальную камеру видео. На нем Эмми в кремовой пижаме самозабвенно возводит крепость из кубиков. Лиам на заднем плане с видом обреченного раба подает «самые важные» детали.
– Нет, Ли! Этот – сюда! – командует мой маленький диктатор.
– Слушаюсь, архитектор, – комично басит Ли.
Башня с грохотом рушится, Эмми заходится смехом, и в груди на секунду становится невыносимо тепло.
Видимо, часть башни задела телефон Ли – кадр заваливается, видео обрывается.
Быстро печатаю, не сдерживая улыбки:
–Живы все?
–Пока да. Но если заставит снова играть в принцессу и дракона – уволюсь. Мне совершенно не идет корона и твои платья.
Тихо смеюсь, глядя на экран. «Увольняется» Лиам по несколько раз в неделю.
Мои родные – весело у них там. К ним хочется или хотя бы набрать. Услышать её «спокойной ночи».
Бросаю взгляд на Шона, продолжающего находиться в эпицентре чужого разговора.
Жестикулирует, улыбается, пьет вино. На меня – ноль внимания. Словно я – незначительная мелочь, которую он удачно забыл за столиком.
Поднимаюсь.
– Oh, sorry! My bad (Извините, моя вина ). – бросаю официанту, которого чуть не снесла, резко отодвинув стул.
Мечу последнюю молнию в спину жениха и выхожу в коридор.
Музыка за спиной глохнет. Здесь мягкий свет и почти никого. В конце коридора – дверь на террасу, но идти туда нет желания по ряду причин.
Одна из которых – терраса предназначена для курящих: провоняться дымом – сомнительное удовольствие. К тому же там достаточно прохладно, без пледа идти не вариант. А еще где-то поблизости шляется Аристов.
Короче, коридор кажется безопаснее.
Жму вызов.
– Ма-му-у-у-у-у-уль! – восторженный визг в трубке заставляет мое сердечко сжаться.
– Привет, мармеладка. Рассказывай про свою башню…
Договорить не успеваю.
Чьи-то пальцы стальным обручем впиваются в мое предплечье. Едва успеваю поймать летящий на пол телефон.
– Whoa (Ого ), – хриплый, прокуренный голос над ухом. – Check out this catch. You all by yourself, sweetheart? (Посмотрите на эту добычу. Ты здесь совсем одна, милашка? )
Оборачиваюсь, готовая огрызнуться, но торможу. Передо мной тучный тип лет пятидесяти.
На три буквы такого послать не солидно, хотя очень хочется. Лицо багровое, глаза мутные от переизбытка алкоголя. Перегар бьет в нос тошнотворной волной.
– Let go (Отпустите ), – чеканю я, пытаясь выдернуть руку, но куда там.
Хватка только крепчает. Почему я вечно во что-то влипаю?
– Where’s the fire, gorgeous? We haven’t even been introduced yet (Где пожар, красавица? Мы еще толком не познакомились ).
Внутри ледяным комом поднимается паника. Эмми в трубке всё еще что-то лепечет – приходится сбросить вызов. Она еще совсем малышка, мало ли испугается.
– Good girl, (Хорошая девочка ) – ухмыляется боров, делая шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, маяча у красной отметки. – Stay focused on me (Не отвлекайся от меня ).
Снова дергаю руку – выходит слишком резко, кожа под его пальцами горит.
– Let me go! Right now! (Отпустите меня! Сейчас же! )
– Oh, I like them feisty (Ух какая, люблю строптивых ).
Он тянет меня на себя, обдавая не свежим, тяжелым дыханием.
– I’m going to scream (Я буду кричать ).
– Go ahead and scream (Давай, кричи ), – лениво скалится он. – The music will swallow it whole (Музыка всё сожрет ).
Почему мои угрозы криком не срабатывают на мужчин? Что я делаю не так?
Пока внутренне сокрушаюсь, атмосфера за его спиной меняется.
Слава богу – всплывает в голове до того, как понимаю, что подваливший вариант не намного лучше.
– Ты бы лучше послушал, что тебе говорит дама.
Тихий. Вибрирующий от скрытой угрозы. Ледяной тон разрезает тишину.
Я замираю, дышать становится трудно, урывками хапаю воздух.
Мужчина оборачивается к стоящему в паре шагов Матвею.
Аристов держится расслабленно, заложив руки в карманы брюк, сканирует борова расширяющимися зрачками. Радужки почти не видно. Мужик не видит угрозы – и зря. Самое время бежать.
Во взгляде Аристова – обещание быстрой и очень болезненной расправы.
– I’m sorry, what? Can’t you see we’re talking? Beat it, kid (Прошу прощения, что? Ты не видишь, мы разговариваем? Сваливай, пацан ). – бурчит пьяный жирдяй.
– Мир, спроси, составлено ли у него завещание, – роняет Матвей со смехом.
В нем столько концентрированного яда, что мужчина чуть ли не бегом скрывается за дверью.
Вовремя опомнился.
– Спасибо, – фыркаю, следуя примеру борова.
Музыка из зала доносится глухим, неритмичным пульсом. Сердце колотится в такт, выбивая чечетку о ребра.
Матвей не двигается, но стоит так, что хрен обойдешь, не соприкасаясь. А соприкасаться нельзя – иначе беда будет.
Изучает меня. Просто смотрит – сверху вниз, сканируя мое лицо, спускается по шее к ключицам, задерживается на покрасневшем запястье.
Его челюсть плотно сжата, скулы ходят ходуном.
– Миллер – идиот, – выдыхает с неприкрытой яростью в голосе. – Или еще не выкупил, что тебя нельзя оставить без присмотра…
Я пытаюсь найти голос. Кого-кого, а Аристова на три буквы послать могу. Достал. Жаль, горло пересохло.
Уверена, причина моего молчания именно в этом.
Хочется съязвить, напомнить, что он мне никто, но вместо этого прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь.
– Я пойду, – шепчу, делая шаг назад.
Идея спуститься в гардероб за пальто и бросить Шона, как он бросил меня, не кажется подлой. Отнюдь.
– Стоять.
Летит в затылок, прежде чем лапища Матвея перехватывает меня у самого локтя.
В этом жесте нет грубой силы, как в случае с тем пьяницей, но хватка такая же неотвратимая.
Горячие пальцы прошибают током сквозь ткань платья. Матвей притягивает меня к себе – подчиняюсь безвольно, почти инстинктивно.
Запах терпкого цитруса бьет в нос: слишком свежо, слишком знакомо.
Снова то же самое короткое замыкание. В этой ловушке хочется запереться добровольно.
Ведь, если честно, я никогда не хотела из неё выбираться.
Машинально кладу ладони на его грудь – там ритмы отбиваются не слабее моих.
Оба вздрагиваем, обжигаемся от этого контакта.
Матвей наклоняется к моему уху, обжигая дыханием.
– Где твой герой? Кому на этот раз лижет задницу? Какого черта оставил тебя без присмотра?
Его рука скользит за спину, оставляя ожог между лопатками.
По ощущениям, там всё в волдырях. До основания меня прожигает.
Шиплю… ощущая поглаживания вдоль позвоночника.
Грудь, не сдерживаемая нижним бельем, реагирует на ласку – соски болезненно упираются в ткань.
Эта скотина, конечно же, всё замечает. Улыбается шире некуда.
Замершие неприлично близко друг к другу. Тонем в тишине коридора. Гул ресторана за спиной окончательно глохнет.
Надо к лору сходить – второй раз за один день слух теряю.
– Очень смешно, Аристов, – пытаюсь съязвить, но голос падает до хрипа.
– Вообще-то нет, – понижает тембр, жадно разглядывая мои губы. – Просто наблюдение. Будь я на его месте, я бы тебя к себе пристегнул. Намертво.
Скептически приподнимаю бровь:
– Серьезно?
– Абсолютно.
– Что ж, не пристегнул, когда была возможность? – бурчу под нос, надеясь, что слова утонут в пространстве.
Опять кривая улыбка расчерчивает его лицо. Услышал, значит.
– Или хотя бы охрану приставил, – продолжает, игнорируя мою шпильку. – Ты же без надзора и пяти минут не вывозишь. Постоянно в неприятности влипаешь.
– В таком случае хорошо, что ты не на его месте. И я всё еще справляюсь без тебя и охраны.
Пальцы сильнее впиваются, царапая открытую кожу в вырезе платья. Глаза пугающе темнеют.
Пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Ненавижу свое тело за то, что оно узнает его прикосновения быстрее, чем разум успевает возмутиться.
Я чувствую болезненное возбуждение.
Узкая полоска кожи чуть выше резинки чулок – увлажняется.
У меня ж «засуха» без мудака этого была.
– Странно, – почти шепчет. – А мне показалось, ты была в шаге от истерики.
– Я не просила тебя вмешиваться, так что убери руку с моей задницы и катись к Ингрид.
Матвей демонстративно выставляет перед собой руки, как бы показывая – услышал.
Да катись же!
Мятное дыхание с ноткой цитруса, перемешанное с чем-то теплым и терпким.
Сейчас он меня поцелует.
Ну давай, мать твою.
Я готова.
Прикрываю глаза, когда между нашими губами остается меньше сантиметра.
Дразнит, скотина.
Облизываю пересохшие губы, приподнимая веки. Он свои тоже облизывает, в глазах моих что-то ищет.
Но вместо поцелуя, на который я, между прочим, настроилась, лениво роняет:
– Забавно… да? Ты точно за другого замуж собралась.
Ну, мудак ведь форменный!
Дух от злости перехватывает.
Определиться не могу – ударить или поцеловать хочу больше.
Во мне эти чувства дурацкие спорят, не знаю, как унять.
– Мира?
Леденею.
Ситуация, мягко говоря, не очень. Хорошо хоть лапы с меня убрал.
Приподнявшись на цыпочки, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея.
Зеленеющий от ревности Шон стоит в начале прохода. Смотрит на нас. На то, как катастрофически мало места осталось между нами.
Даже на расстоянии видно, как углубляется складка между его бровями.
Ситуация не просто не очень.
Она из ряда вон.
15
15
Шон стоит как вкопанный. Поначалу кажется – не дышит; воздух между нами потрескивает от статического электричества. Взгляд Миллера мечется между мной, Аристовым и его лапами, которые совсем недавно оставляли ожоги на открытой коже.
Я никогда не видела Миллера таким. В его глазах – непривычная, колючая чернота, которая никак не вяжется с его образом идеального мужчины с белыми ушками.
Испуганно дергаюсь, вжимаясь в стену; Шон делает резкий, агрессивный выпад вперед, но тут же натыкается на невидимую стену.
Не думая ни секунды, Матвей меняет положение, перекрывая меня собой. Этот жест – чистый инстинкт, старый рефлекс, отточенный в нашем общем детстве.
Аристов всегда защищал от всего и всех с самого детства. Жаль, от самого себя не защищал. Потом унижал, грубил, обзывал обидно, но никогда не бросал в беде. И сейчас его поступок – все тот же голый рефлекс.
Но Шон об этом не догадывается, он знать не знает, сколько таких ситуаций, как сейчас, было в моей жизни.
Прав Аристов: «влипать» – я умею. Мерзкий холодок пробивает; остается только гадать, как это выглядит со стороны. Вроде бы мы не сделали ничего криминального, просто два старых знакомых что-то обсуждали и стояли близко. Но вот дальнейшее поведение Матвея балов нам не добавляет. Подобный акт защиты выглядит подозрительно.
Мой шаблон о «безопасном и ровном» Шоне начинает мелко крошиться. Мужчина, всегда бывший в моих глазах воплощением цивилизованности и контроля, сейчас, столкнувшись с ревностью и первобытной агрессией Аристова, отключил в себе способность к переговорам и мирным регуляциям конфликтов.
Шон не дурак, ведь должен понимать: Матвей – танк, сметет его одной левой, даже не меняя позы. Только вот кажется, не понимает.
Пугает меня не физическая разница и возможный конфликт. Силы не равны – это факт. Шон моложе, у него нет опыта в боях, но вместо того, чтобы взять себя в руки, он несется на амбразуру, совершенно не думая обо мне.
Все его действия сейчас – это не защита невесты, а попытка склеить задетое мужское самолюбие. Все то спокойствие, стабильность, за которое я так отчаянно цеплялась, вдруг кажется выдуманной, готовой лопнуть, как мыльный пузырь.
– Проблемы? – голос Шона звучит твердо, но я выдыхаю. Все же разум взял верх.
Матвей не двигается, стоит расслабленно, чуть склонив голову. Знаю эти движения, он сейчас кривит губы – на лице расцветает хищная усмешка. Я этого не вижу, мне доступны только его затылок и жесткая линия плеч, но знаю, знаю наверняка.
Это улыбка, от которой хочется сбежать на край света и одновременно коснуться губами. Проклинаю себя за это желание.
– Проблемы были бы, не проходи я мимо, – Матвей чуть опускает плечи, расслабляется. Шон не угроза ни ему, ни мне. – Твоя невеста плохо выбирает собеседников, за ней нужен глаз да глаз.
Какая же скотина! Ему-то терять нечего, это не над его жизнью завис многотонный пресс из лжи и обязательств.
– Следил бы ты за ней внимательнее, – продолжает Матвей, чеканя каждое слово. – Таких женщин не оставляют одних. Даже на минуту.
От дерзкого тона Шон дергается. В его кругах конфликты решаются холодным расчетом и словом, но сейчас его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки.
В нем просыпается мужчина, готовый биться за свое.
Шон – дипломат, а Матвей – машина, которая никогда не брезговала силой. Против лома нет приема, и я выдыхаю только тогда, когда вижу: полную победу рассудка. Шон вовремя прикидывает шансы против действующего чемпиона.
– Мы сами разберемся, что нам делать.
Я совершенно не понимаю, как должна вести себя в сложившейся ситуации. По правильному, наверное, встать за спину жениха, а не пытаться стать единым целым со стеной.
Матвей хмыкает, бросает на меня последний уничижительный взгляд и роняет:
– Конечно. Меня ждет Ингрид, несмотря на то, что она менее склонна к подобным ситуациям. Я слишком надолго оставил свою женщину одну. Бывай, друг.
Сделав акцент на присвоении бывшей пассии моего, надеюсь, все еще действующего жениха, Аристов хлопает его по плечу, оставляя нас в оглушительной тишине.
Сжимаю кулаки, хочется догнать, наброситься на него и бить. Понимаю, что это глупо – камень Мо все равно не почувствует ничего.
Не-на-ви-жу.
На Шона сержусь не меньше. Он меня оставил одну и злиться не имеет права. Тот боров меня действительно напугал, а где в это время был Шон? Смеялся и потягивал винишко. Бесит. Кого из них ненавижу больше в данной ситуации – сказать сложно.
Ужин безнадежно испорчен, но вечер еще можно спасти. Вернувшись за стол, Шон просит принести счет, включив в него бутылку испанского вина. Пока ждем, напряжение не теряет градус; воздуха в зале будто не осталось.
Сидящий напротив меня Шон вроде бы совсем рядом – только руку протяни, – но он не здесь, мыслями точно. Его взгляд то и дело поднимается, выискивая в толпе Аристова. Напряжение Шона, его нервозность передается и мне, оседая на языке привкусом желчи.
Интересно, он сейчас так же сильно ревнует Ингрид, как я – Матвея? Имею ли я на это право? Нет. Но сердце не спрашивает разрешений, оно просто сбивается с ритма каждый раз, когда я заставляю себя поднять взгляд на второй этаж.
Там, у перил, Матвей зажимает весело смеющуюся блондинку с бокалом в руке. Она тянется к нему, целует в шею, а он поглаживает ее поясницу, рисуя круги, как те, что недавно вырисовывал на мне.
Шон тоже это видит, смотрит исподлобья – ревнует, что ли?
Ингрид к Матвею, или дело все же во мне?
Яростная вспышка слепит.
Не знаю, что в голове у Шона, но я отчетливо, до тошноты, ярко представляю этих двоих вместе: плоский живот Матвея с дорожкой темных волос, его сильные руки, до синяков впивающиеся в ее бедра, агрессивный ритм толчков. Я не хочу вспоминать, какого это – заниматься с ним сексом. У меня есть Шон, постель с которым меня вполне устраивает, но воспоминания лезут на поверхность.
Против воли вспоминаю, как хорошо в этих руках, как приятно плавится кожа под давлением пальцев, как весело после безумного секса шутить и подкалывать. Картинка настолько детальная, что во рту становится сухо, а низ живота скручивает тугим узлом.
– Пойдем отсюда, – бросает Шон, не глядя на меня.
Он помогает мне подняться, делая это слишком резко, почти грубо. У меня есть жених, отношения с которым, кажется, надломились. Я чувствую его обиду, и мне хочется его успокоить, приободрить, но, вспомнив, как он оставил меня «на минуточку», кричать охота о том, что он не имеет права на такое поведение.
Молчу, стараюсь ни на кого не смотреть. Вина к полу придавливает.
Если бы Шон не появился вовремя, я бы не оттолкнула Матвея.
Наверное.
Аристов – чертов провокатор. Бесит неимоверно. Он ведь всё знает, всё понимает и просто играет. Всю жизнь я бегала за ним побитой собачонкой, пока он выбирал не меня.
Пока спал с… да, с кем он только не спал! С той же Настей, пока я носила под сердцем его дочь.
Незнание не освобождает его от ответственности. Не знаю, где она сейчас, и знать не хочу, но ногу на отсечение – сегодня он трахнет Ингрид. Еще один укол в сердце.
Всё было так правильно, так спокойно – и вот он здесь, ломает мой мир просто потому, что может.
Сегодняшний вечер должен был стать особенным. Остаться на ночь вдвоем для нас – редкая роскошь, которую мы позволяем себе раз в месяц, если не реже.
В квартире Шона полно моих вещей, есть даже коробка с игрушками Эмми на случай, когда мы проводим время на его территории. Притираемся, так сказать. Но без ночевок.
До свадьбы Эмс спит исключительно дома – в своей комнате, со своими ритуалами. Я не хочу форсировать события, поэтому редкие ночевки пока только для нас.
Если честно, мои визиты к Шону сложно назвать «ночевкой». В половине шестого утра я уже вызываю такси. В семь Эмми начинает ворочаться и искать меня. Она должна найти маму рядом, уткнуться носом в грудь и проспать еще пару часов. Если нет – она плачет, и я себя ненавижу.
Быть мамой не всегда удобно. Но моя дочь – лучшее, что я создала в этой жизни. Моя самая большая любовь. А любовь ведь не обязана быть удобной, правда?
Заходя в лифт, я отчаянно пытаюсь отцепить от себя этот вечер. Просто выключить мозг, выкинуть ужасный ужин из головы – не выходит, напряжение зашкаливает.
Миллер пребывает в аналогичном состоянии – застывший за секунду до детонации.
Стоит дверям сомкнуться, как он вжимает меня в зеркальную панель.
Шон впивается в мои губы, запуская ладони под тренч, – хаотичное метание по голой спине. Злые, отчаянные поцелуи. В них нет и капли прежней нежности – только голод и яростное желание указать границы, мою принадлежность ему.
Отвечаю с тем же остервенением. Лучше так, чем выжигать остатки сил руганью. Мне жизненно необходима эта разрядка. Нужно вытравить из себя въевшиеся воспоминания о другом мужчине.
Клацанье замка.
Вваливаемся в квартиру, не разрывая поцелуя. До спальни не дотянем – секс случится прямо в коридоре.
Под аккомпанемент брошенных на подставку ключей Шон рывком задирает черную ткань платья, собирая её гармошкой на талии.
Резкий шелест фольги, звук раскатываемого латекса – и хлесткий, бесцеремонный толчок, от которого я вскрикиваю, ударяясь затылком о стену позади.
Раздираю дорогую рубашку без задней мысли – уверена, он не расстроится, у него их много, – впиваюсь ногтями в плечи. Лицо Аристова представляю, оставляя глубокие борозды. Всю злость вкладываю в эту «ласку».
– Да, детка, вот так… – хрипит задыхающийся Шон. – Громче, еще громче. Ты такая мокрая…
Отпускаю себя, захлебываясь стонами. Это удовольствие больше похоже на агонию. В уголках глаз закипают слезы, я выгибаюсь навстречу его движениям, подмахивая в такт, теряя связь с реальностью.
– Ты сегодня просто взрывная, Ми. Люблю тебя, девочка… – горячее дыхание обжигает висок.
Взрываясь от оглушительного финала, плотно зажмуриваюсь. Шон ускоряется, пытаясь догнать меня, а я пытаюсь убедить себя в правильности выбранного пути.
В том, что этот оргазм – самый яркий за все наши отношения – лишь доказательство опыта в любовных делах моего будущего мужа.
Внушаю себе эту ложь, пока перед глазами, вопреки всякой логике, стоит кривая, торжествующая улыбка Матвея.
Кончаю второй раз подряд с его именем на губах, которое – слава богу – умудряюсь не вытолкнуть вслух.
