Текст книги "Жвачка 2 (СИ)"

Автор книги: Э Мадес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

34

34

Как и всё в балете, пуанты – расходный материал.

За карьеру балерина стаптывает тысячи пар, за сезон – до трёхсот. На каждую пару уходит по четыре атласные ленты, больше метра в длину.

Тысячи пришитых полос, аккуратно опалённых по краям, чтобы не осыпались. Иногда кажется, что я помню запах жжёного атласа лучше, чем аромат родного дома.

Перед тем как улететь, я выгребла все запасы – старые, истоптанные на репетициях, новые, ещё пахнущие магазином.

Путаясь пальцами в нитях, я швыряла в коробку без разбора всё, что попадалось под руку.

Потом вынесла увесистую ношу в мангальную зону. Плеснула розжиг и подожгла.

Горело красиво. Ярко. Почти празднично. Жаль только, очень быстро.

Атлас вспыхивает мгновенно, оставляя после себя тлеющую серую пыль. Наверное, сейчас я чувствую себя именно так. Не более чем горсткой праха некогда блестящего атласа.

Мчась на арену – гонимая ревностью, злостью и накопленной за годы обидой, – я впервые перестала быть удобной. Перестала стремиться угодить людям во вред себе. Стало легче, но сердце всё равно ноет, не попадая в ритм этой победы.

Пока все отходили от шока, я прокрутила в голове десятки сценариев, и ни один не совпал с реальностью. Я ждала от Матвея чего угодно, но только не холодной отстраненности.

Команда празднует. Тренеры, секунданты, катмены – ликующий гул, хлопки по плечам, удушливый запах спиртного.

В комнату вплывает всё достопочтенное семейство Нельсонов, возглавляемое несущейся на Аристова Ингрид.

Тупорылая блондинка даже меня с кривым хуком в челюсть переплевывает – на полном ходу влетает в Матвея, не думая о травмах.

Идиотка.

Помимо меня, это, кажется, всерьез беспокоит только Илью и медика, который, судя по всему, тоже осведомлен о возможных травмах.

Покривившись, Матвей стоически выдерживает увесистые поздравления своей девушки, жмет руку её отцу.

– Держи. – Илья сует мне пластиковый стакан с ненавистным пузырящимся напитком. – На безрыбье, как говорится…

Поморщившись, выпиваю содержимое залпом.

Вкуса не чувствую, будто обычная минералка, в которой растворили гранулированную лимонную кислоту.

Плыву глазами по раздевалке в поисках Миллера. Он стоит чуть в стороне, о чем-то переговариваясь с Пенилопой, поглядывая время от времени в мою сторону. Думаю, делать мне здесь больше нечего. Свой лимит на скандалы я истратила, если и ругаться с Шоном, то точно не сегодня.

– Ильюш, я, наверное, пойду. Спасибо большое за помощь, я была очень рада тебя видеть.

Щеку жжет. Поворачиваюсь по направлению к источнику и тут же врезаюсь в полыхающий ненавистью взгляд Ингрид.

– Ты присмотри за ним, пожалуйста, и, если он один соберется ехать, не пускай, езжай с ним, помоги. Он… он не такой, как вы с Лешей, не такой тусер…

– Может, сама? – подначивает с хитрой улыбкой.

Качаю головой.

И он перестает улыбаться, становясь серьезным.

– Хорошо, малая. Будет сделано.

– Береги себя.

Крепко обнимаю Барановича за шею и направляюсь к агрессивно пышащей молодой львице.

– Привет, Ингрид. – Улыбаюсь миленько, на рядом стоящего Матвея не смотрю. – Я хотела извиниться за всё, что наговорила тебе по телефону, и попрощаться.

– Уже уезжаешь? – еле сдерживает радость сучка. – Очень жаль.

Мы обе знаем – это ложь, но поддерживаем игру.

– Еще раз поздравляю тебя, Матвей. Эмми передам, что всё хорошо.

Разворачиваюсь, чтобы проскользнуть мимо медиков с мазями и магнитами, спешащих врачевать и латать после боя.

– Сначала её рука, – отрезает Матвей, дернувшись, как только замечает мою прижатую к груди ладонь.

Замявшиеся врачи оглядываются на меня. Матвей непреклонен, он отдал им приказ, не терпящий возражений.

– Что это? – тормозит парня с бутылкой в руках. – Давай сюда.

Прослеживаю путь кочующего из рук в руки виски. Всё происходит быстрее, чем главный врач успел открыть рот.

Миг – и горсть таблеток, запитая алкоголем, испарилась.

– Ты что творишь, Аристов?! – ругает врач не ведущего рассеченной бровью Матвея.

Ингрид продолжает недобро зыркать в мою сторону, демонстративно прилипая к боку Матвея. Слишком тесно. Слишком показательно, обозначая свои права на этого мужчину.

Я смотрю на них без привычной ревности. Без вспышек ярости. Просто фиксирую, как сторонний наблюдатель.

А потом мир перед глазами заполняется чернотой.

Мне правят лучезапястный сустав.

Крепко зажмурившись, кричу, пока не закладывает уши.

Вывих в двух местах.

Мой самый неудачный и самый правильный удар в жизни.

Чуть по чуть помутнение в глазах рассеивается, сменяясь разноцветным спектром.

На моей руке защелкивают специальный фиксатор. Долго разглядываю новое украшение, с которым мы будем неразлучны ближайшую неделю.

Йохан, так зовут главного врача, разрешил снять его на пару часов для похода в театр.

Выслушав рекомендации и пожелания скорейшего выздоровления, благодарю специалистов, едва не давясь, заметив за их спинами глухую стену из нависших теней.

Илья, Шон, Матвей перекрывают собой и без того скудное освещение.

Такое скопление тестостерона вытесняет кислород в помещении.

Странное, вывернутое наизнанку чувство.

Я снова в центре внимания, в тесном, пропахшем потом и спиртом флёре.

Закончив возню со мной, фокус снова смещается на Матвея.

– Ми, я отвезу тебя домой, детка. – Шон, на удивление, спокоен. Кажется, он не намерен устраивать разборки здесь, в больничном коридоре; выглядит лишь в меру взволнованным. – Я был не прав днём, сорвался и… ты простишь меня?

Я плохо помню даты православных праздников, но в одном уверена точно: Прощёное воскресенье давно прошло, и его запоздалое покаяние сейчас не вызывает во мне ничего, кроме глухого раздражения.

– Всё хорошо, Шо, – отвечаю я, не глядя ему в глаза. – Но везти меня не нужно. Я смертельно устала, у меня ноет рука, а у тебя на вечер были свои грандиозные планы. Ты сам сказал, что мы увидимся завтра. Вот и забери меня из театра, мне нужно заехать туда после обеда.

Делаю паузу, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.

– Думаю, нам действительно есть о чем поговорить.

– Что ты имеешь в виду, Ми? – в его голосе паника, различимая только для моего уха. – У нас ведь всё хорошо?

Это звучит одновременно как утверждение и как отчаянная мольба.

– Всё сложно и непонятно, Шо. Нам нужно многое обсудить. Надеюсь, мы всё утрясем, – отвечаю обтекаемо, просто чтобы закончить этот разговор.

Целую жениха, стараясь не запачкать его идеально белую рубашку бурыми пятнами на моих руках.

У самого выхода последний раз оборачиваюсь: на веселящихся, на Илью, толкающего тост, Нельсонов и стоящего ко мне вполоборота Шона.

Мельком замечаю заходящую на новый вираж Ингрид. Она снова виснет на Матвее, обвивая руками, трется о его щетину. Может, и правда влюбилась, но неужели она не чувствует, что душит его?

Сколько ни пытаюсь, не могу припомнить, чтобы вела себя так же показушно и неуместно.

В таком состоянии он был для меня хрупким. Я боялась его касаться. Любила словами поддержки и теплом. Хотела как можно скорее увезти и пожалеть.

Видно, в том моя ошибка была.

Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, но в этом коротком замыкании – вся наша история.

Матвей медленно снимает её руки со своей шеи. Спокойно. Почти бережно.

Что-то коротко бросает стремительно бледнеющей девушке и начинает подниматься.

Качаю головой, пресекая этот порыв предупредительным взглядом.

Хватит.

Найдя в себе остатки сил, наконец покидаю стены арены.

35

35

– 432 Парк-авеню, – сообщаю домашний адрес, не глядя на водителя.

Всё, что мне нужно прямо сейчас, – домой. Туда, где за идеальными квадратами окон застыл ночной город, где всё кажется упорядоченным и безопасным, а в самой розовой комнате на свете спит моя маленькая девочка.

– Извини, малышка… – выдыхаю, глядя сквозь стекло, за которым полыхает зарница.

У меня не получилось выполнить твою просьбу, но рядом с твоим папой достаточно тех, кто «на ранки подует».

Вздрагиваю от грохота. Еще час назад на небе не было ни облачка, а теперь громыхает так, как если бы небо треснуло пополам и оттуда нескончаемым потоком хлынул ливень. Но странное дело: за окном почти смерч, а у меня внутри – абсолютный штиль. Ни тяжести, ни мук совести. Прошлое наконец-то стало просто историей.

– Я прощаю себя. И тебя тоже, Мо, – едва шевелю губами, наблюдая за водяными узорами, бегущими по запотевшей стеклянной поверхности.

От созерцания капель меня отвлекают три тяжелых, гулких удара по багажнику такси. Машина вздрагивает, а я пытаюсь рассмотреть в мутном мареве происходящее, когда пассажирская дверь рывком распахивается.

– Как же ты меня бесишь! Всю жизнь, блин, с первого дня, как появилась на свет! – раскатисто смеется «прощенный», заваливаясь на заднее сиденье. – Подвезешь?

– Ты уже сел, какой смысл спрашивать? – пожимаю плечами, разворачиваясь к внезапному попутчику. – А как же вечеринка? Разве врачи не должны были…

Я замолкаю, оглядывая безумно выглядящего Матвея. Судя по всему, он сбежал прямо из-под рук катмена, не дождавшись ни обязательного осмотра врача, ни положенного после боя душа. Смытая ливнем кровь из незашитой брови тонкими ручейками стекает по его шее за шиворот черной футболки, которую он в спешке натянул грубыми швами наружу. Промокший насквозь, пахнущий озоном и всё тем же железом, сидит рядом и мелко дрожит, несмотря на пышущее жаром тело.

– Аристов, ты голову повредил? Куда ты в таком состоянии? Не дури, тебе нужно зашить бровь и отмыться. Сейчас же возвращайся к команде! – спохватившись, начинаю паниковать. – Твои ребра, Мо…

– Ты, кажется, упомянула, что дома мне все раны обработают, – хрипит, откидываясь на подголовник, и тут же прикрывает глаза. Сумасшедший! – Или опять обманула меня, Бу?

От неожиданности по телу разряды бегут. Рядом с ним всегда так. Ни здравого смысла, ни морали. Губы колоть начинает нестерпимо. Закусываю их в попытке облегчить симптомы ломки.

Он всё же назвал меня так снова…

– Что ты делаешь? – открывает глаза, прослеживая за тем, как я торопливо расстегиваю молнию на зипке. – Если это подарок в честь успешного завершения карьеры, я бы предпочел получить его наедине.

Прохлада кондиционера в салоне такси прошивает насквозь. Сложно сказать, от чего по коже сбегают мурашки – от холодного воздуха или от его горящего шоколадного взгляда.

Тонкая ткань топа не может скрыть предательскую реакцию: грудь тяжело наливается, соски отчетливо проступают сквозь трикотаж, становясь твердыми и чувствительными. Каждое движение, каждый вдох заставляют ткань дразняще тереться о кожу, усиливая эту нестерпимую пытку.

– Замолчи и надевай, Бемби! – поспешно накидываю ему на плечи кофту.

Вещь, которая на мне висела мешком, на его широких плечах сидит почти впору.

– Почему Бемби? – он дергает бровью и тут же морщится от боли. – Ты не первый раз меня так называешь.

– Потому что так легче дать характеристику упертому оленю, коим ты являешься.

Цокнув языком, он снова закидывает голову назад, прикрывая веки.

На заставке телефона часы отсчитывают десятый час. Эмми наверняка еще не спит. От мысли о дочери становится теплее. Представляю эту картину: Эмс с ватой и перекисью мажет бровь, которой только игла и медицинская нить помогут.

В лифте окидываю совсем бледного Аристова. Он стоит, подпирая плечом стенку кабины. Пересохшие губы потрескались и побелели, ноги еле держат.

Выпускаю истерический смешок, вспоминая «шикарный план» на ближайшие пару дней молодой и активной Нельсон.

– Сейчас бы на афтерпати с продолжением. Поспать пару часов и в путь-дорогу, навстречу веселым выходным, а после влезть в смокинг и пойти на балет, – нервно смеюсь. – Потом снова… кхм… простынями потрясти, вздремнуть и на детский утренник. Знаешь, Аристов, как по мне, ты просчитался. Настю надо было брать. Она вроде не была такой тупорылой.

Про себя добавляю:

Хотя, наверное, только я, душечка Парашка, душа нараспашку, укладывала баюшки и не выпускала из постели до полного восстановления, омлеты обугленные жарила и спинку мочалкой терла.

– Не говори. Не знаю, как проживу без этого.

Расстояние от лифта до двери кажется бесконечным. Я не касаюсь его, но воздух между нами гудит, как перед ударом молнии, которые вовсю освещают городские улицы.

Матвей идет тяжело, подволакивая ногу, и каждый его выдох – это хрип раненого зверя, который пришел умирать на порог дома, где его любят.

Я чувствую на пальце холод металла – кольцо Шона напоминает о том, кто я теперь. Прима в отставке. Невеста надежного человека.

А рядом со мной – хаос в человеческом обличье.

Щелчок дверного замка – и тишина идеальной квартиры с квадратными окнами рушится под топотом маленьких ножек.

– Папа! – вылетает к нам, сияя, как маленькая комета, Эмми.

Но едва между ними остается шагов пять, она резко бьет по тормозам. Замирает, испуганно сканируя его лицо: разбитая бровь, багровые пятна на шее, вывернутая наизнанку футболка.

Для неё он сейчас не чемпион MMA, а сломанная игрушка.

– Эмс… – Матвей с глухим стоном оседает на светлом полу прихожей, уперевшись в него коленями. – Малышка, не бойся. Это просто… боевая раскраска. Иди ко мне.

Он раскидывает огромные руки в стороны, мокрый и перепачканный, ждет вердикта четырехлетней девочки.

Эмми делает осторожный шаг, потом еще один.

Позади нее в дверях кухни вырастает шокированный Лиам со смесью ужаса и немого: «Мира, что ты творишь?» – на лице.

Друг медленно качает головой, видя, во что я превращаю нашу спокойную гавань.

Я смотрю на один из самых трогательных моментов в моей жизни.

Матвей утыкается лбом в крошечное детское плечико, его мощные пальцы судорожно сжимают детскую пижаму.

Он стоит перед ней на коленях – не как отец, а как грешник перед алтарем.

А Эмми… она просто гладит его по спутанным мокрым волосам. Жалеет. Стирает своей нежностью всю ту грязь, что он притащил с октагона.

– Ты устал, папуля, – шепелявит она, заглядывая в его темные, чуть покрасневшие глаза. – Пойдем в кловатку. Я буду сказку читать… и йодом мазать. Все-все бо-бо вылечу.

В голове вспыхивает сюрреалистичная картина: мой безупречный ремонт, дизайнерская мебель и белые стены в ядовито-желтый и коричневатый горошек. Смерть интерьеру.

– Только не йод, Эмс, – вклиниваюсь между ними, пытаясь вернуть себе остатки здравого смысла. – Тут нужна перекись. И давай-ка вы с Ли организуете перекус, пока я помогу папе смыть эту кровь.

Поворачиваюсь к Лиаму. Он понимает всё без слов, хотя его челюсти сжаты до предела.

– Ли, приготовьте, пожалуйста, аптечку. И лимонно-медовую воду – ему нужно восстановить баланс. Закажите доставку: пиццу, колу и тот самый чизкейк, который мы с Эмс обожаем, для нас и Матвея.

Детские глаза загораются неподдельным восторгом, поддерживаю его улыбкой, добавляя:

– Можешь заказать себе всё что угодно. Сегодня у нас читмил.

– Ула-а-а! – дочь подпрыгивает, забыв про разбитое лицо отца. Фастфуд – её запретный рай. – Тогда мультики смотреть! Книжки грязными вуками нельзя титать!

– Договорились, – я едва заметно улыбаюсь.

Лиам берет её за руку и уводит на кухню, оставляя нас в тяжелой, удушающей тишине коридора. Подхожу ближе, присаживаясь к нему, вдыхаю запах – железо, дождь и тот самый «Аристов», от которого у меня до сих пор подкашиваются ноги.

– Вставай, – шепчу, протягивая руки, но в последний момент замираю. – Пойдем, я помогу дойти до ванной.

Матвей поднимается, цепляясь пальцами за идеальную белизну стены. На дорогой краске остается мазок – ржавый, уродливый след.

– Черт... Прости, – бросает не из раскаяния, а скорее на автомате.

Эта отметина кажется мне святотатством в моем вылизанном пространстве, где всё расставлено по полкам.

Отпускаю все глупые мысли, увлекая его в гостевую ванную. Здесь душевая кабина, стекло и холодный камень – Матвею будет проще, чем пытаться втиснуться в глубокую ванну.

– Я принесу чистую одежду. Полотенца там, – указываю в сторону углового шкафа, стараясь не смотреть на то, как он едва держится на ногах.

– И что... даже спинку не потрешь? – Его голос падает на октаву ниже, стекая по мне вязкой патокой. В глазах – та самая «аристовская» хитринка, от которой у меня когда-то плавились кости и сознание. – Дочь, получается, обманула? Помоги хоть раздеться, маленькая лгунья. Всё болит. Сам не справлюсь.

Придуривается, – вижу это по излому его губ, по тому, как смакует мою беспомощность. Решаю подыграть и, выдохнув, подхожу вплотную, изображая на лице все жизненные муки разом. Пространство ванной сжимается до размеров клетки, из которой он недавно вылез. Осторожно надавив на грудь, подталкиваю его вперед. Матвей оседает на крышку унитаза, закидывая вверх голову, рассматривая меня, будто я – его единственное спасение.

– Ты меня с Нельсон путаешь, Аристов, – посмеиваюсь, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать. – Я помогу только с верхом, а с низом – как-нибудь сам. Грызи паркет, если приспичит.

Потянув бегунок молнии вниз, тяну полы зипки в разные стороны. Пальцы задевают холодную змейку и контрастирующую с ней горячую ткань. Поочередно стаскиваю рукава, тяну вверх промокшую майку... и у меня перехватывает дыхание.

Боже. Его торс – это какая-то карта боли. Лиловые гематомы, багровые кровоподтеки, содранная кожа. Я смотрю на это месиво, припоминая, как еще час назад желала ему всего этого.

Жаль ли мне его?

Частично.

С одной стороны, меня хочет завыть и закрыть его собой от всего мира. С другой – нажать на самый темный синяк, давая прочувствовать хоть каплю причиненной мне боли.

Грязная одежда летит на пол. Никогда до этого не задумывалась о нужности бельевой корзины в этой ванной комнате, нужно исправить.

Собираюсь отступить, но реальность взрывается в момент соприкосновения его рук с моими белыми.

Огромные, тяжелые, обжигающие ладони впечатывают меня в пространство между его разведенных ног. Матвей утыкается лбом в низ моего живота, туда, где между резинкой штанов и краем топа – тонкая полоска ничем не защищенной кожи.

Он трется об меня, как кот, выпрашивающий ласки. Тяжело, властно, ломает все мои барьеры.

– Снова меня с кем-то перепутал, Аристов?! Отпусти сейчас же! – упираюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть этот кусок раскаленной скалы. – Отпусти!

В голове – сплошной мат. Я проклинаю себя за тот момент, когда не высадила его из такси, не отправила к Ингрид, не стерла из памяти.

Он же, пользуясь своим положением, только крепче вжимается в меня. Секунда, вторая... Растворяюсь в приятном покалывании его щетины, царапающей мою кожу, там невидимые ожоги остаются.

То ли от боли, то ли давая мне шанс, Матвей ослабляет захват, чем я успешно пользуюсь. Вылетаю из ванной, как ошпаренная, приваливаясь спиной к закрытой двери. В полуосвещенном коридоре дышать легче, но сердце колотит в ребра с болью. Кожа на животе горит, покрываясь пятнами – клеймо его близости.

– Придурок... Какой же ты придурок, – шепчу, пытаясь унять дрожь губ, прикрывая их рукой.

Ну уж нет. Больше я к нему не подойду. Ни на шаг.

Быстро решаю перепоручить всё Лиаму. Пусть он несет ему шмотки, пусть он мажет его перекисью. Потому что если я зайду туда еще раз – случится беда. Та самая, от которой не отмыться.

36

36

Матвей

Ускакала. Попрыгунья, блядь.

Воспользовалась секундным расслаблением и испарилась, оставив после себя только едва уловимый ягодный запах, от которого в голове замыкает все контакты.

Льющийся из-под потолка кипяток не дает послабления. Кисти и лицо горят от прямого контакта с ее телом. Стою в душевой, опираясь на вытянутые перед собой руки. Пар забивает легкие, оседая на стекле мутной пеленой, а мне мало. Мне холодно.

Я будто снова и снова проваливаюсь под лед. И этот лед – вся моя жизнь последние месяцы. Или даже годы.

Пытался забыть? Да.

Пытался выплыть за счет зала, забить голову чужими лицами, контактами, спаррингами. Не вышло.

Она, сука, в каждом моем вдохе.

Я вижу ее в нашей дочери – в растерзанных косичках, в том, как малая морщит нос, в каждом жесте. Мои девочки пахнут одинаково. Вкусно. Всем тем, что я когда-то ненавидел в детстве, и всем тем, что стало пахнуть домом, где было тепло и уютно, а она была там хозяйкой.

Моя первая любовь, которую я так и не смог переварить. Люблю, сука, как же сильно я её до сих пор люблю. До искр в глазах, до хруста в ребрах.

То, что она вывалила про петуха… это не просто вынос мозга. Это контрольный на вылет.

Её синие глаза в тот вечер, четыре года назад. Испуг, слезы, то, как она цеплялась за мои руки, умоляя простить и поверить. А я?

Трясу опухшей мордой, стряхивая розовые капли к ногам.

В то время я был занят спасением собственного эго. Думал: если дам слабину, переступлю через себя – перестану быть мужиком. Парадоксально, что именно тогда я и перестал им быть.

Жалел себя. Проклинал ситуацию. Винил её, лишь бы не подохнуть от ненависти к самому себе.

А она… спасательница хренова. Маленькая, глупая дурочка, которая решила вывезти всё дерьмо в одиночку.

Савин – гандон. Был бы этот утырок на свободе – вскрыл бы его голыми руками. За себя. За них. За потерянное время.

Прислоняюсь лбом к кафелю. Бровь приятно холодит контакт с гладкой поверхностью.

Черт знает сколько так стою. В какой-то момент появляется потребность в боли. Ударяюсь раз, другой – тупо, ритмично. Разбитая бровь отзывается вспышкой боли, рассечение становится глубже, удовлетворяя нужду. Горячая вода, смешиваясь с кровью, окрашивает пол в розово-красный.

Так правильно ощущается. Физическое всегда понятнее того ментального, что в груди дырой зияет.

Она была совсем одна. Совсем.

Видел ведь на благотворительном вечере панику во взгляде, чувствовал неладное. Заторможенность её за стыд и страх передо мной принял. Взбесился, увидев её с латентным чмом. Настю в отместку в темный угол потащил, назло набросился с поцелуями, за малым не выебал. Так хотелось отомстить Мечниковой.

О том, что Настя на меня запала, знал. Несколько лет смотрела на меня влюбленными глазами – ей только повод дай. Я и дал, несмотря на свои же правила – не спать там, где ешь.

Воспользовался? Да.

Честно? По-моему, абсолютно.

Мира – с Савиным, я – с кем угодно. Быть верным призраку, который меня предал, я не обещал.

Только вот призрак оказался живым. Бродит сейчас где-то за дверью, а я медленно хуею, осознавая, сколько мы сожгли впустую.

Ирина… Тварь.

Несколько месяцев таскалась за мной, не отпуская попыток залезть в постель. Терлась, заглядывала в рот, только что с транспарантом не проследовала. Нахуй посылал в лоб, грубо и многократно. Уже не помню с какого раза, но в один день полоумная вскрыла карты. Признала авторские права на видео из отеля, на котором моя Бубу «гуляла» от меня к Савину.

Чуйка на нее дыбом стояла, вопила во всю, предупреждал ведь Миру, просил подальше от сталкерши этой держаться.

Да куда там?! Не слушала.

Уверен, не уйди Мечникова сама из театра, Вязева бы помогла. Как Майю бы на пенсию раньше времени сопроводила.

О последней от Кима знаю. Взболтнул он как-то раз, что пуанты с сюрпризом – прощальный подарок Ирины был.

И пусть меня ситуация не касалась, но руки чесались. Попадись Вязева мне тогда – не посмотрел бы, что девка. Пиздить бы не стал, но встряхнул бы нехуево.

Моя девочка пыталась меня защитить, пока внутри неё росла наша дочь. Самой нужно было укрытие и защита... а я оставил её. Позволил разорвать связи с семьей, с друзьями. Мог повлиять, не позволить остаться в одиночном вакууме.

Мне не нравится её дружок Лиам, он для меня – как заноза под ногтем. Но, как бы то ни было, по гроб жизни буду ему должен. За то, что не бросил, берег моих девочек, пока меня не было рядом – любую просьбу выполню, пусть только скажет.

Сзади сухо щелкает замок.

Напрягаюсь каждой мышцей, чувствуя зарождающийся адреналин, бьющий в виски. Первая мысль – вернулась. Одежду обещала принести.

Гашу порыв рвануть к ней и затащить к себе под струи воды, целовать, пока не сдастся, пока снова не станет моей.

Только моей.

Резко обернувшись, распахиваю дверцу кабины и… замираю.

На пороге стоит подногтевая заноза. В руках – стопка чистых вещей, голова слегка наклонена, взгляд изучающе мечется.

Секунда. Две.

Тишина такая, что слышно разбивающиеся о кафель капли, сопровождаемые звуком слива.

Размяв шею, Лиам кладет одежду на край раковины и напоследок бросает через плечо:

– Я сейчас сделаю вид, что мне очень нужно уехать. Не наделай глупостей, «мужчина-гроза». Теперь я чуть лучше понимаю Ми.

Странновато хохотнув, снова смотрит на меня снизу вверх.

– Но как человек ты мне не особо нравишься, Аристов.

Я столбенею. Слова цепляют за живое. В голове хаос: «Ты мне тоже, парень, ни хера не нравишься, но я тебе пиздец как благодарен».

Однако сказать это вслух – признать свое поражение.

– Но я – это я, – продолжает тем временем Лиам. – И сейчас я здесь лишний.

Дверь закрывается, оставляя меня стоять в густом облаке пара.

Чувствую себя везучим ублюдком, которому выдали незаслуженный аванс.

Главное – не проебать бы теперь.

Горячая вода немного отпустила узлы в мышцах, тупая боль в ребрах стала мягче, текучей. Но ноги всё равно ватные, предательски подкашиваются.

Сейчас бы рухнуть в кровать и выключиться суток на двое, чтобы к празднику моей маленькой разбойницы быть в форме, а не напоминать ходячий труп.

Но роскошь – не про мою жизнь.

Завтра вечером этот гребаный партнерский ужин с Дейвом Нельсоном, а перед ним – балет. «Лебединое озеро». Очередная реплика, на которую мне тошно будет смотреть.

Я видел этот спектакль десятки раз, и каждый раз на сцене летала моя Буба на своих бесконечных, сногсшибательных ногах. Смотреть на кого-то другого в этой роли – всё равно что пить безалкогольное пиво. Вроде похоже, но внутри – пустота.

Когда я только узнал об Эмми, мне хотелось придушить Мирославу. Собственными руками. Это ж надо было додуматься: при живом отце вписывать в документы какого-то левого мужика.

Фартануло, что всё вскрылось до того, как процесс удочерения завершился. Иначе мы бы с этим Шонами-Миллерами бодались до кровавых соплей.

Тогда, на пике ярости, я подписал всё, что подсунул Нельсон. Красная пелена перед глазами мешала соображать. Я действовал на инстинктах, на диком желании доказать, что я еще чего-то стою.

Дейв предложил жирный куш: бабки, любую тачку из гаража, квартиру в любой точке города.

Была шальная мысль поселиться прямо здесь, в этом же доме, чтобы мелькать у неё перед глазами каждое утро, выжигать ей нервы своим присутствием. Но я взял себя в руки. Сделал по-умному: выбрал жилье поближе к клубу, где планировал тренировочный лагерь.

У Дейва, помимо пунктов договора, была лишь одна личная просьба: чтобы его дочка, Ингрид, улыбалась почаще.

Контракт простой: за год я должен вырастить ему чемпиона.

Кто-то в кризис среднего возраста покупает байк или дом на колесах, кто-то разводит породистых псов. У Нельсона пунктик другой – нереализованная мечта юности. Ему нужен свой гладиатор, личный пес, который будет жрать с руки и выполнять команды.

Он метил на меня, заманивал всеми благами мира, пока я трижды не разжевал ему, как дебилу: я слишком стар для этого дерьма. Ему нужна молодая кровь, а я – лишь тренер, проводник в мир большой боли.

Встану в строй – займусь его «проектом». А там либо продление, либо расход в разные стороны.

Тогда, в Москве, этот план казался мне единственным выходом из тупика. Теперь, стоя в этой чужой ванной, я уже ни в чем не уверен.

Жар от воды наконец-то выбивает из мышц эту гребаную свинцовую тяжесть. Боль тупится, становится смазанной, как старый шрам.

Всё время рядом с разбойницей…

Кто бы сказал мне полгода назад, что я подсяду на это – не поверил бы.

А оно вон как: пара месяцев, и я уже «папа».

Втрескался в неё с первого взгляда, как только разглядел в этом маленьком личике свою Бубу.

Сука, до чего же это круто – быть отцом.

Смотрю на Мечникову, на мелкую, и внутри всё переворачивается. Хочу ещё. Хочу пережить это с ней по-настоящему, на двоих. Хочу видеть её с животом, чувствовать, как там «загружается» наш новый мир.

Вопрос только в одном – как её вернуть?

Мирослава на меня почти не смотрит. Ломает комедию, строит из себя железную леди, всем видом кричит: «Смотри, Аристов, как мне охеренно без тебя!»

Но я же не слепой. Я это тело по миллиметру изучил, я каждый её вздох на вкус знаю.

Повадки её сдают с потрохами. Языком чешет, что влюблена в свой «костюм» по уши, а кожа на меня отзывается, как на разряд тока.

Постоянно пихает меня к каким-то левым телкам, а сама искрит так, что воздух плавится.

Ревнует? Или я просто, как последний торчок, выдаю желаемое за действительное?

Бля, запутался в край.

Сегодня опять примчалась. Заведенная, дикая – огонь-девочка.

Я ведь шел на этот бой, готовый сдохнуть красиво. С карьерой попрощался, к проигрышу подготовился.

Сам удивлялся, как вообще продержался столько. Рикардо Сильва сожрал бы меня живьем, будь я хоть трижды здоров. А с тем букетом травм, что я притащил в октагон… ловить было нечего.

После третьего раунда свет начал гаснуть.

И тут Баран влетает в мой угол, падает на колени и начинает втирать свою мотивационную херню:

– Соберись, малая твоя смотрит, не подведи её!

Послал его нахер. Громко и от души.

Мне на эту Нельсон поебать с высокой колокольни.

В последнее время вообще тошно: такое чувство, что Дейв не бойца себе присматривал, а домашнего жигало для дочурки. На выгуле, блядь.

«К ноге, Аристов, а то кости не получишь».

Видимо, это семейство плохо понимает, с кем связалось. Нет у них такой кости, ради которой я бы стал подавать лапу.

Зацепившись глазами за батарею флаконов на полке, разглядываю в непонятках, на хрена их столько.

Выбираю тот, что пахнет чем-то около знакомым, Новым годом – мандарином и хвоей.

Надо соображать, как рвать контракт с Нельсоном.

Логичнее всего – сейчас, пока не впрягся в тренировки его «чемпиона».

Не зря Дейв свой хлеб жрет: в договоре столько мелкого шрифта, в который я не вникал – уверен, при попытке соскочить я проебу большую часть своих активов.

А с голой жопой мне быть теперь не вариант.

Иначе как беду свою возвращать?

С Миллером тягаться – ресурсы нужны.

К чему она привыкла? Брюлики, шмотки, подушка безопасности для нашей разбойницы – я обязан обеспечить им мягкую посадку.

Любовь любовью, но вырывать их из комфорта в нищету я не имею права.

Голова тугая, в ней мысли ворочаются.

Всё кажется фикцией. Вдуплять не могу, как смог выйти из клетки с поясом и на своих двоих.

Мечникову увидел – и открылось второе дыхание.

Сдохнуть на её глазах – непозволительная слабость.

Каким образом Илюха, старый еврей, протащил её в самый эпицентр, к краю, – загадка.

Красивая, картинка из прошлого, перепуганная и бледная в здоровенном дедовском костюме...